Это переживание не то чтобы встречается поголовно, но достаточно распространено. Оно связано со взрослением, отделением от каких-то сильных фигур, с идеей «я могу сам не справиться без…». Таким образом, сепарационная тревога – это переживание, так или иначе связанное с отдельностью и способностью выжить, будучи отдельным, но не одиноким.

Первая сепарация на нашем пути – это, конечно, процесс рождения. Согласно психоаналитическим взглядам, тревога может быть напрямую связана с нарциссической травмой рождения. Эта травма появляется из того, что в утробе матери ребенок был «маленьким богом»: все его желания исполнялись волшебным образом, и ему не нужно было предпринимать никаких усилий. Если беременность развивалась нормально, то там, внутри материнской утробы, еще не было времени, пространства и резких, непредсказуемых изменений: все было спокойно, постоянно, безопасно.

Само рождение – это суровая травма и утрата «богоподобия», резкий переход от полной защищенности и божественных возможностей к совершенной незащищенности и невозможности все получать просто так. Рождаясь, мы перестаем быть богами и становимся людьми – маленькими, уязвимыми, вброшенными в неопределенность и непредсказуемость этого мира и зависящими от окружения и его готовности помочь нам вырасти.

В зависимости от того, как происходило это символическое вхождение в мир (какими были роды и как встречал нас мир: с какими чувствами, с каким посланием), мы легче или тяжелее принимаем этот подарок – жизнь.

Следующий сепарационный момент наступает, когда младенец начинает быть тотально зависимым и одновременно все более отдельным от матери.

Тревога, как считает Г. Салливан, возникает в межличностном мире младенца из боязни неодобрения со стороны значимого другого. Ребенок начинает переживать тревогу с помощью эмпатии, ощущая неодобрение матери задолго до того, как в нем появляется способность сознавать. Без сомнения, это неодобрение оказывает огромное влияние на младенца. Оно ставит под угрозу взаимоотношения между ребенком и миром людей, которые критически важны для младенца, – ведь от них зависит не только удовлетворение физических нужд, но и ощущение безопасности. Поэтому тревога воспринимается как тотальное, «космическое» чувство. Тревога ограничивает действия младенца, заставляя выбирать лишь те действия, которые вызывают одобрение значимых других. Салливан высказывает следующую чрезвычайно важную мысль: «Я» формируется на основе потребности ребенка управлять теми переживаниями, которые порождают тревогу.

Таким образом, неодобряющая или невзрослая, неспособная переносить тотальную зависимость младенца от нее, или слишком тревожная мать, которая не готова справляться с собственной тревогой, а уж тем более контейнировать детскую, может быть причиной развития сильной тревоги у ребенка, что значительно затруднит его сепарацию. По К. Хорни, из-за этой зависимости ребенок испытывает еще и ненависть, которая тоже порождает дополнительную тревогу.

Еще М. Малер определяла нормальную сепарацию как ощущение себя отдельным, но связанным. Если мать не могла организовать надежную привязанность тогда, когда ребенок в этом больше всего нуждался, то страх внезапной утраты такого важного объекта приводит к тому, что ради сохранения связи с ней ребенок может отказаться от индивидуации, то есть от обнаружения себя.

Таким образом, тревога сепарации – это страх не справиться самому при переживании опыта нарушенной привязанности. Это восприятие себя маленьким, одиноким и беспомощным перед огромным и опасным миром, которое встречается в любом возрасте – как у детей, так и у взрослых. Особенно ярко сепарационная тревога проявляется, если:

– мать не выдерживала близости с ребенком: обрывала с ним связь разными способами или не могла ее создать. Тогда выросшие дети уверены, что близость и связь эфемерны, что любое движение, желание или нежелание могут привести к потере близких и важных отношений. Из-за этого они вынуждены подстраиваться, пытаться удерживать тех, кто им нужен, поглощать, контролировать, делать все, чтобы важный объект был рядом. Они не могут, да и не хотят заниматься своей жизнью, пока остается риск потери (а в их случае он все время мерещится);

– детям поручали слишком сложные задачи, не соответствующие их возрасту. В этом случае они были вынуждены справляться с тем, с чем справедливо и естественно боялись не справиться. Страх неудачи и тревога перед неизбежной ошибкой или провалом начинали преследовать их с раннего возраста и оставались надолго. В результате это привело к постоянному контролю и попыткам все предусмотреть, высокой неуверенности и огромным душевным затратам при подготовке к любому новому процессу. У них может появляться ощущение тяжести от жизни, потому что все, что в ней происходит, кажется им преждевременным и сложным;

– попытки ребенка быть отдельным вызывали сильную тревогу, обиду или ярость матери. Отсутствие у ребенка права на отдельное или громадное чувство вины за собственные желания, в том числе за желание иметь право и выбирать собственную жизнь, приводит к тому, что, став взрослым, он продолжает свое служение каким-то фигурам (матери, мужу, детям, работе, начальству), потому что неспособен иметь дело с виной или чужими обидами и гневом;

– детская зависимость высмеивалась или осуждалась. Родителям могло очень не нравиться, когда дети естественно зависели от них, нуждались в их помощи, внимании и поддержке. В случае если ребенок рассчитывал на участие взрослых, для него повышался риск оказаться застыженным, раскритикованным и отвергнутым. А когда он становился взрослым, избегание желания полагаться на сильные фигуры могло привести как к контрзависимому поведению («мне никто не нужен»), так и к серьезной зависимости, поскольку его нуждаемость так и не была принята и прожита.

Избыточная сепарационная тревога, которой в результате оказывается наделен такой взрослеющий ребенок, блокирует его активность и заставляет вернуться к предшествующему состоянию безопасности. Поэтому очень тревожные люди стараются построить свою жизнь так, чтобы уклоняться от принятия решений, от ответственности, от признания «это сделал я» даже в случае успеха.

Сепарационная тревога очень естественна и для пубертата, хотя и не всегда заметна у подростков, которые прячут ее за цинично-равнодушным видом «я все могу сам, вы мне здесь не указ». Они только собираются вступить во взрослую жизнь и при всей своей браваде часто реально не могут знать точно, что справятся с тем, что предложит им неопределенное и непредсказуемое будущее.

Впрочем, и за пределами детства люди нередко встречаются с сепарационной тревогой, хотя и не всегда знают об этом. Например, некоторые взрослые клиенты переживают достаточно сильную тревогу при разводе, особенно в нескольких случаях:

– если они слишком рано вышли замуж и почти сразу перешли от родительского попечения под сильное крыло партнера;

– если партнер очень часто внушал им, что они ничего из себя не представляют и не смогут без него прожить;

– если у них истероидно-демонстративный тип характера, а защиты устроены так, что сила и опора ищется в другом, а не внутри себя.

Также я наблюдала сепарационную тревогу у некоторых клиентов и коллег, желавших покинуть госслужбу и перейти в свою практику или организовать собственный бизнес – то есть оставить «большую мать», которая относительно бесперебойно обеспечивала работой и зарплатой, ради самообеспечения, с его необходимостью самостоятельно решать многие вопросы (например, с налогами и потоком клиентов, своей нагрузкой и бюджетом).

Чем более неуверенным ощущает себя человек и чем сильнее его хотят удержать «сильные фигуры» (родитель, партнер, организация, общество), тем выше будет тревога. То есть любая сепарация может проходить с осложнениями, если вас никто не намеревался отпускать, более того, никто не хотел бы видеть вас отдельным или отделяющимся. Готовый к сепарации родитель будет отпускать ребенка в мир, давая ему послания: «Ты много получил, ты можешь; смотри, какой ты способный, сильный; иди и стань частью этого большого мира, сотвори, сделай в нем то, что тебе интересно». Родитель же, не готовый к тому, что ребенок перестанет нуждаться в нем, будет всячески подрывать его уверенность, усиливая значимость собственной фигуры для выживания.

При работе со взрослыми клиентами вы будете довольно часто встречаться с сепарационной тревогой, хотя ни один клиент, если он сам не является опытным психологом, не сформулирует то, что он переживает, как «я испытываю сепарационную тревогу». Скорее, вы будете замечать, что на запрос уйти от мужа, поменять место работы или съехать от родителей у клиента будет появляться сильное сопротивление или будут звучать регулярные «да, но…».

При этом чем выше и осознаннее желание перемен, тем сильнее может ощущаться тревога, тем сильнее будет внутренний конфликт «я хочу, но не могу». Некоторые клиенты испытывают значительные психические перегрузки, похожие на те, что происходят с самолетом на взлетной полосе: двигатели уже разогнаны, одна нога пилота давит на газ, другая на тормоз. Вся энергия, которая должна помочь действию, движению, останавливается и разносит «самолет» изнутри.

Сепарационная тревога внутри клиента звучит как:

– Ты не справишься, ты же ничего не можешь.

– Ты не сможешь, придется вернуться несолоно хлебавши, и тогда все тебя засмеют.

– Зачем тебе оставлять свою прежнюю жизнь, все же было хорошо…

– Смотри, сейчас у тебя все есть, а уйдешь – ничего не останется.

– За тебя много всего делали, а так придется самому. Но ведь ты не умеешь…

– Ну и что, если тебе что-то не нравится? Потерпишь. Зато все свои трудности ты уже знаешь и как-то с ними справляешься, а вот с новыми несчастьями можешь не справиться.

Даже в русском языке есть множество пословиц и поговорок, отражающих этот процесс: «от добра добра не ищут», «лучше синица в руках, чем журавль в небе», «жизнь прожить – не поле перейти», «жизнь – трудная штука» и т. д. Наверняка и вам сейчас вспомнились несколько.

Терапия сепарационной тревоги, помимо работы с самооценкой и уверенностью в себе, подразумевает несколько важных исследований.

1. Когда мы видим, что клиент хочет, но не может сделать шаг в свою новую жизнь, мы можем вместе с ним поизучать его прежний опыт сепарации и ответить на вопросы:

– Как проходила его сепарация?

– С каким посылом родители отправляли его в новую жизнь?

– Как они вообще замечали и комментировали его взросление?

– Как происходил его уход из родительского дома? Что ему способствовало, чем он сопровождался?

– Как родители отражали его первые шаги и успехи в самостоятельной жизни?

Мы на самом деле не замечаем, насколько пропитаны посланиями окружающих, которые сопровождали наши шаги к взрослости и самостоятельности. И пока мы это не осознаем, будет сложно отделить свои представления от чужих посланий.

Еще мы можем изучить некий фон, в котором происходило взросление: как сами родители относились к своей взрослой жизни? Какой они воспринимали ее?

Некоторые родители, сами не справляясь с наступившими взрослыми задачами, например, вынужденно рано повзрослев, давали понять своим детям, что в этой взрослой жизни нет ничего хорошего, что она тяжела, полна нагрузки, лишений и страданий. Вероятно, при преждевременном взрослении она именно такой им и казалась. Если их дети росли и взрослели постепенно, совсем не обязательно, что им будет так же тяжело, но тревогу перед любым новым и самостоятельным шагом этот посыл существенно повышает. Отделяя родительскую историю от своей, можно постепенно освобождаться от навязанного ими представления.

2. Одновременно наша задача вместе с клиентом замечать и осознавать, насколько он вообще знает себя.

Иногда родители в процессе воспитания замечают ребенка (особенно если он подросток) только тогда, когда он что-то делает не так. Тем самым они отражают только его «слабые» или «негативные» стороны, то есть фокусируются сами и фокусируют ребенка на том, чего он не может, не умеет. И если у клиента нет представлений о том, что же у него хорошо получается, в чем он силен или достаточно хорош, а в чем, возможно, даже превосходит других, то у него не будет и представления о внутренних опорах, которые помогут ему в его взрослой жизни.

3. Часто важно рассмотреть и то, как родители и окружение клиента относились к идее перемен и покиданию как таковому.

В некоторых семьях стремление ребенка к самостоятельной жизни, к новому могло сопровождаться не только отсутствием поддержки, но и осуждением, навязыванием чувства вины, запугиванием. И тогда, уходя в собственное плавание, кроме тревоги перед будущим ребенок был вынужден испытывать еще и тревогу из-за отвержения семьи, вину за то, что он заставляет родных волноваться или оставляет их, страх не выжить, поскольку за ослушание он будет наказан – лишен поддержки системы и оставлен в одиночестве.

Нужно помнить, что нормальная сепарация не подразумевает, что ребенок уходит из родительской семьи не оглядываясь и больше никогда не получает помощи и поддержки. В норме это постепенное взросление, наращивание способности опираться на себя и уверенность в том, что всегда есть близкие, которые подставят плечо. В конце концов, нет никакой доблести и душевного здоровья в том, чтобы резко стать абсолютно независимым и всегда рассчитывать только на себя.

Но при осложненной сепарации ребенок может получить послание: «имей в виду, или ты с нами, или справляешься сам и на нас не рассчитывай». То есть сепарация переживается как наказание за непослушание – «раз ты такой умный, то давай сам». Разумеется, в этом случае у любого человека, даже у самого уверенного, уровень тревоги будет значительно выше. К тому же может закрепиться убеждение, что любое стремление к самостоятельности или чему-то новому – это нечто плохое, чего нужно стыдиться.

Пожалуй, самый сложный тип осложненной сепарации – это посыл «уходя в свою жизнь, ты убиваешь». Этим часто грешат некоторые слиятельные матери. Поскольку такая мать считает, что она с ребенком составляет единое психическое целое, то покидая семью, ребенок разрушает это целое, то есть убивает ее. Уйти в свою жизнь, заплатив такую цену – став пусть даже символическим убийцей (а некоторые матери совсем не символически разыгрывают серьезную болезнь или угрозу своей жизни при попытке сына, например, жениться или уехать в другой город), становится почти невозможно.

Даже если такой взрослый ребенок все же решается на подобный рывок, то в терапии мы потом можем замечать очень высокий уровень тревоги, который будет сопровождать почти любое его сильное желание – как будто оно способно убить. Такой клиент может испытывать постоянную фоновую тревогу не только из-за страха не справиться в будущем, но и из-за ожидания того, что от его желаний и действий непременно кто-то серьезно пострадает.

Несколько историй клиентов в моей практике были связаны с тем, что осложненная сепарация в старшем подростковом возрасте позже выливалась в страшные скандалы или огромные трудности при разводах (невозможность развестись при очевидно развалившемся браке, оставляемые партнеры буквально сходили с ума, ложились в больницу или угрожали суицидом), смене работы (шантаж, манипуляции, угрозы, преследования) или попытках эмиграции (от невозможности выехать из страны, болезней, сложных обстоятельств отъезда до невозможности получить новый статус в стране эмиграции). Такие клиенты часто испытывали тревогу при риске, незначительном ощущении или даже просто фантазиях о том, что кто-то пытается их захватить, удержать, не пустить, отнять их свободу действовать. При этом когда они эту свободу все-таки обретали, она также генерировала их тревогу.

При нормальной сепарации человек уходит с благодарностью за то, что ему дали родители, партнерство, организация или страна, и уносит в свою новую жизнь то, что он от них получил, приумножая полученное. Его успехи готовы обсуждать, им радуются и гордятся, в него верят, ему готовы помочь и посочувствовать, если в этом будет необходимость. Сепарация в этом случае не подразумевает обрыв связи. Эта связь просто превращается во взаимодействие между взрослыми и более отдельными людьми, каждый из которых строит свою жизнь так, как считает нужным.

При осложненной сепарации он уходит со страхом потери или полного обрыва связи с семьей, необходимостью тратить значительно больше сил на преодоление и проживание сильных чувств, с неосознаваемой потребностью чем-то заплатить за свою новую жизнь, сильной виной, если жизнь складывается благополучно, или внутренним запретом на это благополучие. Реализуется посыл семьи: «Без нас ты никто, и никакой хорошей жизни у тебя не будет». И, конечно, в таком случае человек тревожится о том, имеет ли он вообще право хотеть, начинать, действовать, быть хозяином, распоряжаться и выстраивать свою жизнь так, как считает нужным, ведь семья ему столько дала. Ему кажется, что семья давала что-то лишь для того, чтобы он вернул это ей ответным служением, а не для того, чтобы он вложил полученное в строительство своей жизни и будущего своих детей.

Возможные последствия осложненной сепарации – контроль и диктат выросших детей над жизнью стареющих родителей. В период, когда родители начнут зависеть от помощи своих повзрослевших детей, те будут наполнять их жизнь своими тревогами: «Мама, не поднимай, папа, посиди, кушайте то, делайте это…». Как будто никто по-прежнему не может сам разобраться с тем, что ему нужно. В таких семьях домочадцы занимаются по большей части не своими, а чужими делами, благодаря чему у них есть ощущение большого, не отдельного, целого.