Ветки больно хлещут его по рукам. Глазам мешает дождь, а он всегда впадает в панику, когда ему что-то плохо видно. Руки у него некрупные, но крепкие, напряженные – сплошные мышцы. Он весь устремлен вперед, и для стороннего наблюдателя, скорее, похож на выпущенную кем-то пулю, которая несется сквозь лес к вожделенной цели.

Однако сам себе он кажется опасно медлительным. Ноги промокли и отяжелели, а грузный, впитавший в себя влагу рюкзак больно бьет по спине. У него уже давно сбивается дыхание и кончаются силы. Но ему нужно бежать, не останавливаясь. Стоит только замяться, притормозить, и болотная жижа тут же проникнет в ботинки и начнет затягивать: сначала ноги, потом корпус… И он уже не сможет выбраться, потому что она поглотит его, растворит в своем алчущем чреве. Так что – только бежать. Да и некстати начавшийся сильный дождь для него тоже очень опасен. В любой момент закоротит, и тогда точно случится беда. Но он не может останавливаться – даже для того, чтобы перевязать тканью шею и уберечь ее.

Единственным спасением стало бы раскидистое дерево, на ветки которого он мог бы забраться. Оно бы хоть как-то защитило его от дождя и от угрожающей трясины, дало бы передышку. Но вокруг только мелкий кустарник, мох, осока, лишайник. Бежать. Ноги пружинят во мху, глаза устремлены вперед и ищут просветы: меньше кустарника – легче бежать. Он пытается услышать еще хоть что-то, кроме своего сбившегося дыхания и треска веток, но не слышит, хотя сам бежит почти беззвучно – мох и трясина гасят топот его промокших грубых ботинок.

Он не может понять, как скоро зайдет солнце. Без ясного неба и луны, в абсолютной темноте, бежать будет совсем опасно: даже при свете сумрачного дождливого дня попадаются не очень заметные, но большие камни, покрытые лишайником, и наполовину утопленные в трясине бревна огромных деревьев. И откуда они взялись, если вокруг только колючий кустарник? Неужели лежат здесь с каких-то доисторических времен? Ему кажется, что он не успевает думать, только бежит, но на самом деле мысли тоже скачут в его голове.

Когда же закончится эта чертова трясина? Ходили слухи, что она простирается на сотни километров, но возможно, эти слухи распускали, чтобы напугать потенциальных беглецов. Ему кажется, что он не видел иного мира за пределами периметра, во всяком случае, совсем его не помнил. Все, что он знал в течение долгого-долгого времени – тяжелый труд, тысячи таких же, как он, замученных тяжелой работой мужчин, злобную охрану, забор из сосновых бревен, хищно устремленных в небеса, и голос на аудиозаписи, раз за разом повторяющий правила.

Похоже, что силы совсем иссякли. Его сознание мрачнеет, и скоро он отключится, рухнет в этот мох, как в гигантскую перину, а тот примет его, обнимет, и все просто закончится. Он не заметит, как сам превратится в торф, станет трясиной и будет ждать следующих смельчаков, отважившихся на дерзкий побег.

Все просто закончится – какая расслабляющая мысль! Он даже улыбается, воображая себе этот неведомый покой. В этот момент нога, зацепившись то ли за корни, то ли за ветки, едва прикрытые мхом, выворачивается – он выбрасывает руки вперед и падает. Руки скользят по мокрому камню, и тело вместо ожидаемо мягкого мха и трясины больно бьется обо что-то твердое: голова взрывается от боли, и сознание меркнет.

* * *

Кью любила уходить подальше: туда, где не надо выискивать отдельные ягодки, случайно оставленные или дозревшие после того, как все остальные кусты обобрали другие, сложив добычу в грязные подолы длинных юбок. Ей нравилось уходить так далеко, чтобы окончательно смолкали голоса, не доносился запах готовящейся на кострах ненавистной рыбы, чтобы тишина проникала в щуплое шестилетнее тело. Тогда все внутри смягчалось, расслаблялось, а окружающий мир становился ужасно интересным. К тому же, если отойти подальше, то все ягоды – крупные, красные и мясистые – будут только ее. Можно быстро наполнить узелок, а потом смотреть за жуками, прыгать на мху или лежать, глядя в небо, на обсыпанном лишайником дереве.

Из своей старой юбки – черной в красный цветок, мать сделала ей узелок с тесемочкой и подвесила к поясу. Так оставались свободными руки, а самодельный мешочек, наполненный ягодами, весело подскакивал, когда она возвращалась назад после своих лесных приключений. Конечно, назвать это лесом было сложно: деревья попадались редко, больше кусты, ягоды, багульник да мох. Ей временами снились очень высокие деревья, закрывающие своей кроной небо, совсем другой запах нагретых стволов и большие сухие иголки под маленькими ногами. Но видела ли она все это раньше, или это было только сном – она не знала. После таких снов она всегда просыпалась наполненная каким-то особенным счастьем и, конечно, надеялась когда-нибудь попасть в этот волшебный лес.

Убегая из лагеря, она никогда не ощущала угрозы, легко ориентировалась и, несмотря на постоянные требования Хо не уходить далеко, регулярно пропадала из поля видимости. Но еще ни разу не заблудилась: она просто знала, где что находится, как будто внутри у нее была встроенная карта местности, по которой она всегда могла найти дорогу.

В тишине вдруг запела птица – такой вид она называла «синепузиками» из-за переливающегося синим цветом пятна на их брюшке. Минутку подумав, она все-таки отвлеклась от сбора ягод и решила поискать синепузика, чтобы его поприветствовать. Птицы были частыми гостями в этих местах, и разговаривать с ними было весело: они как будто отвечали ей, продолжая щебетать в ответ. Но вдруг птица смолкла. Кью остановилась, услышав странный звук – то ли рык, то ли стон. Она быстро развернулась, чтобы бежать в сторону лагеря, и даже попыталась сделать несколько быстрых шажков, но юбка почему-то зацепилась за куст, тот спружинил и почти отбросил ее назад.

– Ты не хочешь отпускать меня, да? – сказала она кусту. – Ты хочешь, чтобы я осталась и посмотрела, кто там рычит? А если там какой-то страшный зверь? Мама всегда меня учила: если встречаешься с чем-то непонятным – беги. Но ты не хочешь, чтобы я бежала.

Кью отцепила любимую юбку в мелкую розовую клеточку, с досадой заметив, что колючий куст проделал в ткани, истончившейся от постоянных стирок и носки, небольшую дырку. Она развернулась, немного потопталась на месте, откинула с плеч тугие косички и медленно пошла на звук, слегка приоткрыв рот, как будто так ей было легче уловить что-то опасное (и вот тогда она точно даст стрекача – уж что-что, а быстро бегать она умеет).

В это время она услышала настойчивый материнский голос, зовущий ее совой: «Угу-угу!» Так в их лагере искали тех, кто ушел за пределы лагеря. Они думали, что если будут кричать совами, то никто не опознает, что они люди. Но настоящую-то сову ни с кем не спутаешь! Смешные. Она помчалась навстречу материнскому голосу, подскакивая на кочках, придерживая узелок с ягодами и задорно «угукая» в ответ, чтобы мама думала, что она совсем близко.

Когда стало смеркаться, Хо ушла на собрание, велев Кью доигрывать в куклы, выточенные из большого полена (подарок старой Ди на ее пятилетие), и ложиться спать. Было очень душно, и спать совсем не хотелось. Солнце появилось только к вечеру, но еще высоко стояло над горизонтом, поднимая выпавшую за день влагу в воздух и наполняя все вокруг тяжелой испариной. Его лучи проникали сквозь прутья шалаша, освещая непритязательный интерьер их убежища и создавая красивые узоры на земляном полу.

Где-то вдалеке снова прощебетал синепузик, и Кью вспомнила, как кто-то рычал сегодня в чаще. Она ведь даже не успела узнать, кто это был, а потом совсем забыла рассказать об этом маме. Хорошо бы узнать, кто может рычать в лесу. А вдруг это собака? Белая Кая как-то рассказывала, что, когда она была маленькой девочкой, у нее жила собака, чем-то похожая на волка. Но, в отличие от волка, ее можно было приручить, и та стала ей другом: виляла хвостом, играла с ней и защищала от плохих людей, если сказать «фас!». От этой мысли девчонка подскочила с набитого соломой тюфяка, схватила небольшой кусочек драгоценного вяленого мяса, который мать спрятала на крайний случай, и в один миг оказалась за пределами лагеря. Она тоже хочет себе друга!

«Мама будет очень рада, если у меня появится собака, которая будет защищать меня и ее от плохих людей. А чтобы собака могла понять, что я хозяйка, ее надо кормить, так сказала Белая Кая», – Кью, подскакивая от мысли о новом друге, мчалась к тому месту, где еще недавно слышала странный звук.

Место она нашла не сразу: когда солнце садится, в лесу все немного меняется, к тому же Кью не очень помнила, где именно днем пела птица. Но когда, раздвинув кусты, она подбежала к большому камню, на котором иногда так любила полеживать, глядя в небо, то увидела человека. Он лежал вниз лицом на камне, как будто придавленный сверху большим рюкзаком, а его нога была странно вывернута в сторону. Под его щекой расплылось и уже впиталось в мох пятно крови.

Сначала Кью испугалась, что он мертв, потому что обычно люди лежат как-то не так. Но, подойдя ближе, услышала, как он дышит, временами издавая слабый стон. У нее в голове пронеслось странное слово «мужчина», хотя она не совсем понимала, почему решила назвать его именно так. К сожалению, он никак не походил на волка или собаку. Это расстраивало, но и озадачивало – Кью никогда не видела мужчин раньше, поэтому наклонилась к нему поближе и легонько провела веточкой по его щеке. Мужчина застонал и резко открыл глаза.

Кью отскочила подальше и наклонила голову, чтобы рассмотреть его получше. Глаза у него оказались темно-зеленые, и смотрел он на нее растерянно и немного с испугом.

– Ты не собака, а я Кью. Так зачем ты рычал?

Человек что-то просипел, пытаясь пошевелиться, застонал и опять закрыл глаза. Кью постояла возле него несколько минут и вприпрыжку пустилась в обратный путь.

Хо уже бегала вокруг шалаша: ее вьющиеся каштановые волосы растрепались, выбившись из неплотно заплетенной косы. Она была готова закричать совой, но знала, что так обнаружит пропажу, а за уход из лагеря после определенного часа грозит серьезное наказание: ее Кью опять будет чистить рыбу на всех, а это то, что она так не любит делать. Хорошо еще, что их шалаш стоит ближе всего к лесу, вдалеке от остального лагеря. Ну куда же подевалась эта неугомонная девчонка, ведь ей было велено ложиться спать?

– Мама, – прошептала та, внезапно вынырнув из кустов черемухи, – а ты хотела бы, чтобы у нас была собака?

– Какая собака, Кью, что ты говоришь? Куда ты бегала? – зашипела в ответ Хо, вытирая взмокшее от беспокойства лицо и загоняя дочь в укрытие. – Тебе мало? Ты же только вчера чистила рыбу, снова хочешь? И потом, я сколько раз тебе говорила, что убегать опасно, особенно вечером.

– Ну почему, мам? Даже солнце еще не село, светло, все видно, к тому же я кое-что нашла. Не собаку, конечно, но тоже что-то интересное, – у Кью сверкали глаза, она теребила материнскую руку, не замечая грустного и изможденного лица матери.

Хо растерянно и как-то суетливо стала прибирать в шалаше вещи, поправлять тюфяк. Но дочь не унималась и все пыталась поймать материнский взгляд.

– Ты знаешь, кого я нам нашла? – заявила Кью торжествующе. – Мужчину!

– Что ты выдумываешь, какого мужчину, – отмахнулась было от дочери Хо. – Где? Где ты его нашла? – перешла она вдруг на свистящий шепот с исказившимся от ужаса лицом.

– Там, в лесу, – немного растерялась девочка и тоже перешла на шепот. – Хочешь, я покажу тебе? Он не опасный, он просто лежит на большом камне и стонет. И глаза у него зеленые, не такие, как у тебя, у меня и у всех в нашем племени. Зеленые, как мох.

– Что он тебе сделал? – женщина начала судорожно осматривать худое детское тельце.

– Ничего. Он просто лежал, и у него вот так вывернута нога. И мне кажется, что ему больно, мам. Может быть, нам надо взять травы у старой Ди и напоить его отваром, чтобы его боль прошла?

– Забудь о нем немедленно! Не приближайся! Никому не говори! Нет никаких мужчин. Откуда ты вообще взяла это слово? – Хо трясла ее за плечи, с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть ладонью детский рот, произносящий неподобающие звуки.

Кью редко видела мать в такой панике и готова была пообещать ей все что угодно, лишь бы та немного успокоилась. Но почему-то вместо этого она совсем по-взрослому посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Мам, там человеку нужна помощь, мы же ему поможем, да? Ты ведь хотела бы, чтобы кто-то помог мне, если бы я упала, лежала в лесу и не могла встать с камня?

– Не говори так! Почему ты можешь не встать? Ты не понимаешь… – мать взяла гребень, зачем-то начала причесываться, замотала свои густые волосы в тугой пучок и села на тюфяк, как будто внезапно обессилев.

– Мама, вставай. Нам надо к нему пойти. Пойдем, ты просто посмотришь сама. Он ничего нам не сможет сделать, он совсем беспомощный. Просто большой и беспомощный человек с рюкзаком, в штанах и ботинках.

Совсем еще молодая, осунувшаяся женщина смотрела на свою дочь, держа ее за худенькие ручки, и напряженно молчала. В ней боролись несколько яростных желаний: схватить дочь в охапку и бежать отсюда, пока хватит сил, бежать, пока они не найдут безопасное место и дом, только их дом, или немедленно, прямо здесь спрятать ее в самый укромный уголок, чтобы никто не нашел, лечь рядом большой собакой, волкодавом, защищая своего драгоценного ребенка от любого, кто может причинить ей вред.

Она помолчала еще немного, справляясь с чувствами, и когда Кью в очередной раз, потянув ее за собой, проныла: «Ну мам!», все же встала с тюфяка, приложила палец к губам, взяла дочь за руку и вышла из шалаша.

* * *

Эн открыл глаза и в этот раз увидел не шершавую необъятность камня, а звездное небо. Где-то рядом горел костер, выделяя в темной ночи два силуэта – женщины и ребенка. Он пошевелился: нога ныла, но уже не стреляла нестерпимой болью, голова гудела, но он мог поднять руки к глазам. Он ощутил прохладу и только тогда понял, что мокрые штаны, рубаха и ботинки с него сняты, нога туго перемотана, сам он прикрыт каким-то тряпьем, а под его перевязанной головой лежит подушка из кучи мягкого мха. Он тут же проверил шею – та, к счастью, оказалась сухой. Вдруг он закашлялся – в легких что-то надсадно забулькало. Двое возле костра поднялись и медленно, с опаской приблизились к нему.

Женщина была невысокой и худенькой. Несколько юбок и какая-то безразмерная рубаха скрывали ее явно щуплое тело, темные волосы слегка выбились из-под тугого узла. Девчонка, такая же худая, как мать, стояла рядом, держась за ее руку.

– Кто ты и что тебе здесь нужно? – строго спросила женщина, остановившись поодаль.

– Я – Эн 876–543. А вы кто? И где я? – он попытался привстать. Женщина сразу отскочила назад, закрыв собой девочку.

– Лежи, а то я закричу, и весь лагерь сбежится сюда, – она угрожающе махнула тлеющей головешкой.

– Хорошо, ты только не кричи. Здесь нельзя кричать, слишком далеко слышно. Что у вас за лагерь? И что ты сделала с моими вещами? – он вернулся в лежачее положение, стараясь не злить своих спасительниц.

– Они сохнут возле костра. Ты насквозь промок, а еще вывихнул ногу. Я вставила ее на место и перемотала, но опираться на нее пока не стоит. И еще у тебя была разбита голова – я промыла рану и перевязала ее с целебными травами. Но голова еще может кружиться. Думаю, у тебя сильное сотрясение.

– Ты спасла меня? – попытался улыбнуться он.

– Это все ради дочери, ради Кью, она очень просила. Но если ты не расскажешь, кто ты и что тебе нужно в этих краях, или причинишь нам вред, я не думая ни минуты тут же тебя убью, – для пущей убедительности Хо подняла заготовленный ею заранее большой камень.

Эн улыбнулся, глубоко вздохнул, закашлялся и, стараясь не сильно шевелиться, чтобы не пугать женщину, начал рассказывать свою историю. Бежать уже было некуда: земля не проваливалась под ним, засасывая в мутную трясину, а держала, давая вожделенную опору его ногам, спине, голове и шее. Он чувствовал, как каждая его мышца расслабляется и тяжелеет, опираясь на надежную почву; ощущал пружинистость мха, небольшие камни под лопаткой, какой-то куст, щекочущий ему щеку. Он может просто лежать, слушать уютный треск костра, смотреть на звездное небо и рассказывать свою историю.

* * *

Хо поймали на краже рыбы на пятый день. Она, как всегда на протяжении уже многих лет, вместе с другими женщинами лагеря ловила рыбу в Большом ручье. Четыре дня ей удавалось отвлекать рыбачек и припрятывать несколько рыбин в кустах. Когда все уходили на обед, туда прибегала Кью, забирала улов и уносила его к Эн. Но в тот день, показывая другим, как прыгает рыба в воде, и одновременно рассказывая очередную шутку (которая давалась ей с трудом – шутить она особенно не умела), Хо не заметила, что Баста, стоящая поодаль и давно пристально наблюдавшая за ней, не проследила за ее правой рукой, указывающей на реку, как это сделали остальные, а смотрела на то, как Хо резким движением бросает скользкую рыбину не в общую сетку, а в кусты.

– Моя дочь недоедает, – упрямо твердила женщина на разбирательстве, устроенном на всеобщем собрании лагеря. – Она ребенок, и она растет, ей нужно больше еды, чем нам, взрослым людям.

Возле главного шалаша горел костер, а вокруг него сидели тридцать шесть женщин разного возраста. Отблески огня выхватывали из наступающей темноты широкие, истертые и не всегда чистые юбки, темные волосы, седые головы, сгорбленные спины, вязаные платки, красные от постоянного воздействия воды руки, опущенные плечи и изношенную обувь.

Хо стояла около костра со связанными руками, будто преступница. Кража или утаивание еды всегда сурово карались: могли высечь, побить камнями, прижечь бедро, заставить охотиться, завалить дополнительной тяжелой работой. Все зависело от решения главы лагеря Витч – высокой, крепкой женщины средних лет с мощными плечами и ровными, гладкими и блестящими черными волосами, доходящими до плеч. Точно Клеопатра – всплывала иногда в сознании Хо картинка то ли из фильма, то ли из учебника истории. Возможно, потому, что та еще носила что-то типа тоги из старой, местами потертой велюровой красной шторы.

Обсуждение затягивалось. Лагерь разделился во мнениях. Многие любили Хо за добрый нрав и помощь, которую та оказывала почти незаметно, наблюдая за всеми вокруг и отмечая множество мелочей: для одной всегда сорвет подорожник, если заметит ранку на ноге, другой поможет поднести тяжелую поклажу, если увидит, что та хватается за больную спину, для третьей быстро сама сварит отвар, не обращаясь к Ви, чтобы отпустила боль в животе. И, конечно, часть женщин очень любили Кью, которая была единственным ребенком в лагере – веселой любопытной птичкой и отрадой в их тяжелой жизни.

Но у Хо были и враги: те, что с момента появления ее в лагере – глубоко беременной и изможденной, желали ей только сдохнуть, ну или хотя бы мучиться до конца дней своих за то, что она посмела сделать то, что в лагере считалось наивысшим грехом – быть с мужчиной, да еще и родить от него ребенка. Кью очень повезло родиться девочкой. За то, чтобы оставить ее в живых после рождения, на общем голосовании оказалось всего на два голоса больше. Если бы на свет появился мальчик, то никаких шансов выжить у него бы не было.

Хо понимала, что в итоге все будет зависеть от Витч. Все эти обсуждения и голосования – уже давно лишь видимость «демократии» в их лагере и просто изжившая себя традиция.

Когда-то, спасаясь от катастрофы, в эти леса пришла Кора, которая собрала по дороге компанию из нескольких десятков женщин. Их путь на Север был труден и страшен: их убивали, насиловали, избивали, отнимали еду, запирали, использовали как рабынь. Но в результате часть из них все же достигли безопасного места, где они смогли поселиться. За время жизни здесь появились жесткие правила, которые никто не смел обсуждать или пересматривать. Одно из этих правил касалось мужчин – они должны были быть уничтожены сразу же после обнаружения. Трудный опыт каждой из жительниц лагеря закрепил в сознании: любой мужчина опасен. Даже если в начале он кажется любезным, желающим помочь, то потом он использует тебя или убьет. Другого после катастрофы не бывало.

Другое правило касалось женщин с иным, нежели карие, цветом глаз. По странному стечению обстоятельств, во времена правления Коры все беды, склоки, предательства, опасности и угрозы для жизни лагеря исходили от женщин с другим цветом глаз. Заметив эту закономерность, Кора выгнала всех, даже ни в чем не виновных светлоглазых женщин из лагеря, приняв закон о том, что в лагере могут жить только женщины с карим цветом глаз.

Хо вспомнила, как почти в обморочном испуге вглядывалась в глаза своей новорожденной дочки, но та родилась кареглазой, благополучно миновав этап новорожденной синевы. Кора тогда, по сути, и отстояла Хо, разрешив ей остаться и убедив жительниц лагеря в том, что беременная достаточно молода и сильна и если сможет разродиться в этих условиях, значит, вынослива и будет хорошим работником. И, конечно, Кора понимала, что с Хо у них проблем не будет: та всегда будет подчиняться любым порядкам, ведь у нее вот-вот появится дополнительная ценность – ребенок, ради которого она сделает все, что от нее потребуют.

Кора умерла от тяжелой болезни через год после того, как Хо пришла в эти места. Через два месяца после этого по неизвестной причине умерла близкая подруга Коры Вэн, которой досталось правление лагерем, – она просто не проснулась утром. Еще через месяц умерла следующая глава лагеря – Фос, почему-то отравившись грибами, которые ели все. После этого решили избирать только молодых и крепких, и с тех пор относительно молодая Витч восседала возле костра на «троне» – кресле, сплетенном из веток. Такие умела делать только Фос, из размоченных в особом растворе и сплетенных толстых прутьев черемухи и веток деревьев. Но она успела сделать только одно, которое и стало «троном» главы лагеря.

Хо никогда не могла понять отношения Витч: временами та назначала Хо или Кью незаслуженно жесткие наказания. В основном они получали их за нарушение «комендантского часа» – летом Кью было не удержать в лагере в положенное время, а мать поначалу не могла не бросаться искать дочку по всему лесу, призывая ее совой. Но временами Витч почему-то прощала ей проступки и пострашнее: когда Хо отказывалась, например, уходить на работу, если Кью болела, или воровала из общей кладовой запасы сухих ягод и трав по весне, когда думала, что дочь слабеет или ей совсем не хватает витаминов. Никто из женщин не имел права иметь личные запасы: личные шалаши всегда инспектировались на предмет заначек, все должно быть только общее, распределяться поровну или по решению собрания.

Поэтому Хо, стоя у костра, со страхом ждала своей участи, тем более что Баста лютовала – вскакивала со своего бревна и изрыгала в ее сторону проклятия, убеждая женщин в том, что Хо что-то скрывает, и от нее надо во что бы то ни стало добиться правды.

– Если ты скажешь, зачем тебе столько рыбы, ты не будешь наказана, – Витч смотрела на нее холодно и как будто бы не испытывая по поводу этого инцидента никаких сильных чувств.

– Я же сказала, дочке нужно…

– Не ври! – чуть не завизжала Баста, – твой выкормыш ненавидит рыбу! Ее ж выворачивает каждый раз, когда она ее чистит!

– Она ненавидит, да, но я ее заставляю. Ведь если она не будет ее есть, она не сможет пережить зиму, – Хо старалась звучать убедительно, но чувствовала, что ей верят не все.

– Хорошо, не хочешь рассказывать, – медленно проговорила «Клеопатра», – значит будешь сидеть в погребе, пока не скажешь. Баста, ты на охране. На этом все.

– Но как же… я не могу в погребе, у меня же ребенок! Я не могу оставить ее одну! – от страха за Кью у Хо подкосились ноги, и она чуть не упала.

– Твоя дочь не одна, она с нами. И уж мы за ней присмотрим, можешь не волноваться. Она же член лагеря, и значит наша, а не твоя собственность. Уводи. – Витч дала знак Басте, и та со злорадством больно ткнула Хо в спину.

* * *

Эн снова начал видеть сны. Пока он жил за периметром, ему никогда ничего не снилось. Обычно он еле заползал в барак – страшно уставший после изнурительной работы, голодный и временами избитый охраной (те могли бить ни за что, просто потому, что были не в духе) – ложился на нары, и сознание отключалось. Он просто падал в какой-то мрак, темноту, переставал ощущать ноющее тело и вечно сосущую боль в животе.

Теперь же, лежа на мягком мху в наспех построенном вместе с Хо и Кью шалаше, он спал совсем по-другому. Ему не мешало ни поздно заходящее солнце, ни тот факт, что он не имел никакого представления, что с ним будет дальше. Его радовало одно – его никто не убьет, трясина его не поглотит. Во всяком случае, не сегодня. Пока он чувствует, как тяжесть его тела давит на почву, пока ощущает, что он что-то весит и может занимать хотя бы какое-то место на этой земле, он может жить и спать как человек – и видеть сны.

Кью появилась неожиданно, вырвав его из сна. Всклокоченная, напуганная, запыхавшаяся, она трясла его, захлебываясь словами:

– Там маму… в погреб, не дали рыбу… за мной будут следить… Я убежала. Что делать? Спаси маму!

Он резко сел, обнял девочку:

– Ну тише, тише. Не волнуйся, расскажи по порядку. Мы все придумаем, все решим. Какой погреб? Что это? Тебя кто-то видел?

Эн был очень благодарен женщине, не давшей ему умереть, но пока не мог понять, что к ней чувствует. Временами у него возникало странное желание позаботиться о ней и накормить, но пока что она кормила его – как выяснилось, с большим риском для себя, добывая рыбу в Большом ручье. Женщины лагеря построили на ручье систему сетей и заготавливали рыбу для пропитания и про запас – на долгую зиму. Но даже несмотря на это странное для него намерение, если бы не Кью, то как только бы зажила нога, он двинулся бы дальше. Оставаться на месте он не хотел: неизвестно, пойдет ли по его следу охрана периметра, станут ли выслеживать и ловить.

Но когда он видел Кью, что-то внутри него путалось. Все становилось сложным – он ощущал себя совершенно беспомощным перед ее открытым взглядом и временами смешными просьбами. Не далее как вчера она просила покатать ее на плечах и хохотала, когда он подскакивал на кочках и кружился, заставляя косички задорно разлетаться в разные стороны. Ее смех творил с ним чудеса – он чувствовал себя одновременно счастливым, мягким и сильным и был готов на любые странные для него действия, лишь бы она смеялась. А временами, как сейчас, когда он чувствовал дрожь этого маленького тела, Эн был уверен, что мог бы совершить любой подвиг, который потребуется. Абсолютно любой, вплоть до полного самопожертвования. Но сначала ему, похоже, нужно успокоиться самому и понять, как следует поступить.

* * *

Погреб находился недалеко от главного большого шалаша, где жила Витч с прислугой. Выкопанные в земле погреба, обложенные камнем, всегда хорошо охранялись. Доступ к ним был лишь у второго по важности человека в лагере – старухи Ди, той самой, что подарила Кью кукол. Старухой, впрочем, называла ее только Кью и всегда лишь про себя, говорить такое вслух было нельзя. Быть старухами в их лагере почему-то было опасно, нужно было как можно дольше оставаться молодыми и сильными.

Но Ди все равно казалась ей старой, возможно, из-за седых косматых волос и чуть сгорбленной, хоть и очень стремительной и легкой походки, отчего Ди всегда появлялась неожиданно. Многим казалось, что от нее не спрячешься, она – везде. Но на самом деле хранительница погребов была лишь совсем немногим старше Витч, которой льстило, что никто не заподозрил бы в них почти ровесниц.

Баста, главная охотница лагеря, сидела на старом бревне рядом с погребами и сосредоточенно строгала из палок острые колья. Если удавалось найти лишний нож, она делала из них копья, с которыми научилась мастерски управляться, метко и сильно бросая в добычу. Ей не раз удавалось заколоть оленя, а уж сколько было белок и зайцев – не счесть. Темные волосы охотницы были коротко острижены – хотя стрижкой это было назвать сложно, волосы лежали как попало и топорщились на макушке, что придавало ей воинственный и одновременно неухоженный, дикий вид.

Ножницы были во всем лагере одни, и стричься почему-то разрешалось лишь двум людям. Витч регулярно подрезала свои волосы до плеч, раз в неделю втирая в них масло из корней чертополоха. Баста же заслужила эту привилегию своими успехами в охоте, убедив собрание, что волосы цепляются за кусты и очень мешают в ее деле.

Охотница время от времени хмуро оглядывала поляну. И хотя догадывалась, что вряд ли кто-то из лагеря пойдет освобождать заключенную из погреба, продолжала следить за происходящим. То, что мелкая пыталась заныкать рыбу, – очень подозрительно. Ну ягоды, травы – это еще понятно. Когда заболевал ее выкормыш, с мелкой будто припадок случался, так она боялась этих детских болезней. На все была готова пойти, чтобы вытащить своего детеныша даже с того света. Хотя зачем, непонятно: что в этой жизни выкормыш увидит? Вот это все? Жизнь в шалаше, долгие студеные зимы, страх нападения мародеров или постоянного голода? Да лучше бы дала ей умереть, все как-то милосерднее, что ли. Из выкормыша все равно толку не будет – изнеженная матерью фантазерка. Только одно в ней было сильное качество для выживания – хорошо ориентировалась в лесу, ни разу не потерялась, что странно.

Даже сама Баста, уходя на охоту, оставляла знаки, боясь не найти дорогу назад. В лесу так легко заблудиться, сбиться с пути. Один раз она заплутала и вернулась в лагерь только через три дня. Просто чудом нашла дорогу назад: мелкая бегала по лесу и громко кричала совой, звала своего выкормыша, ее и услышала. А так бы все, пропала. Весна была – ни грибов еще, ни ягод, чуть с голоду не сдохла. С тех пор не доверяла себе, оставляла знаки. Все-таки она не в лесу выросла, а в городе.

До катастрофы Баста работала охранницей в тюрьме. Ее ценили, она была на хорошем счету, еще пару лет, и могла бы стать начальницей. Заключенных она не мучила, в отличие от прежних охранниц, но порядок у нее был, что особенно ценило тогдашнее начальство. Все боялись мятежа. Говорят, до того как ее приняли на работу, при последнем бунте погибло семь человек персонала. Поэтому Баста быстро выстроила жесткую, но понятную схему: живешь по правилам, не нарушаешь – спокойно себе отбывай срок. И свидания у тебя будут, и передачи, и никто тебя пальцем не тронет. Нарушаешь – лишения, карцер, тотальная травля в камере, в столовой, на прогулке, без исключений. И все – любая дурная баба шелковой становится. Быстро вся дурь уходит, когда остается одна, отверженная и униженная всеми. Никто долго не выдерживает.

Здесь же все не так. Никак не навести порядок: чувствуется раскол, нет единства, каждая что-то свое себе думает, а эту стерву заботят только собственные гладкие волосы и верность ее льстивых подпевал. Дальше своего носа не видит, захватила кресло, покрывало напялила и воображает, что царица.

А все началось после того, как эта мелкая появилась. До нее Кора всех крепко держала, так все боялись быть изгнанными из лагеря, что по струнке ходили. А сейчас… расслабились. Давно никого не выгоняли, да и ребенок этот под ногами путается. Половина баб носятся с ней, как с писаной торбой, даже Ди.

Так зачем этой мелкой понадобилась рыба? Может, замыслила побег? Но куда она с выкормышем побежит? И как смогут протянуть зиму? Если и бежать, то поздней весной. Сейчас уже через пару недель ночью холода начнутся.

Баста заметила, как закачались кусты и среди листвы мелькнула розовая клеточка. Ишь, трется здесь выкормыш, к матери хочет попасть. Лучше бы увеличили ей норму сбора ягод, слоняется по лагерю без дела. Или пусть за мать заставят отрабатывать рыбную норму: сидит в погребе без толку, а другие бабы за нее руки да спины студят в ручье. Баста со злости резко саданула по дереву – нож соскользнул, и на пальце стала быстро разрастаться полоска из крови.

– Вот же черт, – от неожиданности выругалась Баста, но завороженно продолжала смотреть за тем, как ее красная кровь капает с грязного пальца на светло-зеленый мох, а потом медленно облизнула пораненный палец, чему-то довольно ухмыльнувшись.

* * *

В погребе можно было находиться, только свернувшись калачиком. Ноги и руки моментально затекали, было холодно и сыро, и Хо приходилось постоянно вертеться, чтобы согреться и размять конечности. Это было новое хранилище: его вырыли поздней весной в надежде на то, что удастся заготовить больше обычного – за зиму наплели много сетей для рыбы, да и Баста обучила охоте еще двоих. Правда, им пока никого добыть не удалось. Ломятся через лес с таким шумом, что все звери в округе разбегаются, – злилась наставница. Но копье уже стали кидать неплохо, так что научатся. Должен же быть от них какой-нибудь толк.

Сидя в погребе, Хо вспоминала, как спасалась от мародеров вместе с Сапом. Они тогда скрывались с ним в другом подполе и много смеялись, уткнувшись друг в друга, наивно строили планы на будущее, несмотря на то, что мир вокруг них продолжал рушиться, а ветер гонял радиоактивный пепел разрушенных городов. Молодость помогала им безрассудно хотеть жить дальше, не обращая внимания ни на что. Тела сплетались каждую ночь, стремясь породить еще одну жизнь, вопреки концу света, страху и невозможности выжить в обезумевшем мире.

Детская дружба с парнем, живущим на соседнем хуторе, переросла в любовь внезапно. На последней перед катастрофой Рождественской вечеринке он пригласил ее на танец и вдруг заметил ее тонкую талию, округлую грудь, нежную длинную шею и копну непривычно темных для этих краев волос. И она из подруги-сестры Хо превратилась в ту самую. Все было так наивно и банально, даже вспоминать странно, как будто все это происходило совсем не с ней.

До катастрофы все они могли оставаться вечными детьми, мечтающими о светлом будущем, которое уготовил заботливый боженька только для них. И даже через какое-то время после случившегося они все равно не могли поверить в то, что жизнь изменилась окончательно. Они пытались выживать среди людей, убегающих от радиации больших городов, добывать и сохранять еду, скрываться от мародеров, банд, а потом и тех, кто сначала уговорами и подкупом загонял людей в резервации, убеждая, что там о них позаботятся. А потом настали совсем другие времена. В один из весенних дней Сап ушел за едой и не вернулся, а в ее животе маленькая Кью требовала воздуха, еды и движения.

Хо повернулась еще раз, и тоска из-за невозможности обнять худенькое плечо дочери снова захлестнула ее. Захотелось плакать, но, вероятно, она разучилась. Последний раз плакала, когда мама не пустила ее ночевать к подруге. Они, конечно, долго планировали эту тусовку, столько всего напридумывали, должно было быть так круто, но…

Неужели из-за такой глупости она когда-то могла плакать? То была совсем другая жизнь, в которой о ней заботились, а она не понимала, насколько это бесценно. Жизнь, в которой опасными считались совсем другие вещи: мама сердилась на беспорядок в ее комнате, боялась, что подруга научит Хо курить. Но того, что произошло на самом деле, родители не могли бы увидеть и в самом страшном сне.

Хорошо, что в момент катастрофы родители погибли моментально – в тот день они поехали в столицу на сельскохозяйственную выставку и оказались в самом эпицентре взрыва. Они не узнали, каково это – выживать после того, как нарушился весь мировой порядок, и все, чему взрослые прежде учили детей, оказалось совсем неважно. А важного – убивать, чтобы не убили тебя – этого они не умели совсем. От мыслей об освобождающей и почти вожделенной смерти Хо удерживал только жуткий страх оставить в этом мире своего ребенка. Совсем одного.

Как там справляется ее мышонок? Кто за ней присматривает? Хорошо бы Белая Кая – именно к ней всегда бежит дочь, когда Хо начинает отмахиваться от ее бесконечных вопросов. Кая ее не обидит и без еды не оставит. А вдруг дочь вырвется из-под опеки и убежит в лес, к этому непонятному Эн, чтобы предупредить его о том, что рыбы больше не будет? С нее станется! Ее выследят, и тогда… От этой мысли Хо бросило в жар: она хорошо знала свою дочь – та непременно окажется там, где ей совсем не надо быть.

А что если Эн заберет ее с собой? Уведет, когда решит двигаться дальше? Маленькие девочки наверняка сейчас в большой цене. Вдруг прямо сейчас, пока она сидит здесь за то, что помогала ему прийти в себя, вылечиться и восстановиться, он забирает у нее самое ценное? За маленькую девочку можно было получить хоть еду, хоть лекарства, хоть оружие. Хо яростно вцепилась в камень, который притворял вход в погреб, пытаясь его сдвинуть, и что есть мочи заорала.

– Что орешь? – отодвинув камень, Баста тут же врезала ей от плеча коротким хуком. Хо схватилась за челюсть и осела.

– Не закрывай! Я кое-что знаю! Я должна рассказать.

* * *

Пока они пробирались по лесу к шалашу Эн, Хо как будто пришла в себя, опомнилась и засомневалась: что же она делает? Они ведь убьют его в тот самый миг, как увидят. Баста взяла свое самое любимое копье и, улыбаясь, шла за Хо, держа ее под прицелом. Позади двигались еще двое – верные ученицы, тоже с копьями, которые хотели доказать старшей, что не зря учила. Зачем она им рассказала, зачем? Они еще не знают, что она выхаживала и лечила его. Хо сказала, что просто нашла умирающего и решила покормить его рыбой. Она вдруг резко остановилась и очень громко сказала:

– Послушай, Баста, я не совсем помню, где оставила его. Ты же знаешь, я не очень хорошо ориентируюсь в лесу.

– Тихо! Разоралась. Тебя за километры слышно, – прошипела охотница. – Зато выкормыш твой хорошо ориентируется, предлагаешь нам ее взять с собой? Иди уже, ты сама сказала, что он возле большого камня.

– Черт! – через какое-то время опять как можно громче вскрикнула Хо, – я подвернула ногу, как больно!

И тут же ее догнала очередная затрещина.

– Ну-ка поднялась, сука, пасть свою закрыла! Еще раз взвизгнешь, проткну тебя на хрен, а собранию скажу, что сама напоролась! Выкормыша твоего выгоним к волкам, знатный у них будет обед…

Когда они подошли к камню, то увидели лишь примятый мох, разбросанные палки от шалаша и… кусочек ткани в розовую клеточку, застрявший в кустах. Баста злобно сверкнула глазами:

– Спугнули птичку. Но мы же знаем, где ее искать, правда? – и подцепила розовую клеточку своим копьем.

Кью в лагере не оказалось. Белая Кая рыдала возле их шалаша и в сотый раз рассказывала, что от малышки весь день не отлучалась, а потом та упросила ее пойти по ягоды, чтобы собрать ее норму. Вот и пошли, потом Кая чуть отвернулась на какой-то скрип, а малышки и след простыл. Кая с трудом потом нашла дорогу в лагерь. Но Кью же вернется, если, конечно, сама не заблудится, ведь ушли они тогда, кажется, довольно далеко.

– Заблудится, она, как же, – прошипела Баста, и сильно толкнула Каю в плечо. – Вот же сука, ничего поручить нельзя! Дурная баба, пореви мне еще, второй в погреб посажу.

Второй ее, конечно, не посадили, отправили рыбу чистить. Но и Хо в погреб сажать не стали. Баста убедила Витч, что если оставить ее в покое, то либо она сама вскоре за дочерью побежит и их на мужика выведет, либо дочь домой заявится, и уж ту потом можно будет допросить с пристрастием.

Хо вернулась в свой шалаш. Сначала она суетливо осмотрела его, как будто могла там найти какую-то подсказку или знак, но ничего не обнаружила. Тогда она легла на топчан и, наконец, вытянула ноги, с трудом подавляя в себе желание немедленно кинуться в лес.

Если бы она была Кью… То никогда бы не бросила человека в беде. А она, ее мать, в беде. Значит, Кью не могла так просто уйти с Эн, оставив ее сидеть в погребе. Она, конечно, не знает Эн, но он не похож на человека, который ворует детей. Он хорошо обращался с Кью, и та очень ему доверяла, а дочь отлично чувствует людей, ее не проведешь. Раз Кью нет в лагере, значит, она с ним. Не одна в вечернем, темнеющем лесу, а с человеком, которому спасла жизнь, и, может быть, тот за это не причинит ей зла. Неизвестно, где сейчас безопаснее – в лесу с незнакомым мужчиной или в хорошо знакомом им лагере, где точно больше десятка женщин не желают им ничего хорошего и давно только и ждут повода расквитаться с ними непонятно за что. Кью точно придумала какой-то план, но вот какой? И что ей нужно сделать, чтобы не стало хуже?

Мечтала ли Хо когда-нибудь покинуть лагерь? В самом начале, когда ее, обессиленную и истощенную, нашел их так называемый разведотряд, она мечтала только об одном – оказаться среди людей, которые позаботятся о ней и ее ребенке. Быть одной, добывать еду без оружия (его, уходя, забрал Сап), опасаться любого шороха – было слишком страшно. Страх отнимал у нее силы, а они были ей очень нужны.

Она не представляла, как сможет родить в заброшенном доме, который тогда был ее пристанищем. Поэтому те женщины, которые привели ее с завязанными глазами в лагерь и накормили, показались ей ангелами доброты. Потом она считала, что ей очень повезло, что Кью родилась девочкой и, какое счастье, с карими глазами, благодаря чему их не выгнали. Потом она просто привыкла. Придерживалась правил, делала, что говорят, мечтая только об одном – чтобы дочь ничем не болела и не убегала далеко в лес.

Разведка регулярно приносила пугающие известия: мир окончательно разделился на тех, кто забирает людей в резервации, за периметр, где они работают много и тяжело, пока не умирают; и тех, кто бродит на свободе, но нуждается в продуктах и медикаментах и потому грабит и убивает. Хо не знала, как жить в таком страшном мире, тем более с ее нежной малышкой Кью.

* * *

Эн сменил место сразу, как только Кью прибежала с известием. Бегать с больной ногой он еще не мог, но перебраться на другое место все же получилось. Место оказалось даже лучше, чем было: немного в низине и с подветренной от лагеря стороны – дым от костра точно будет сдувать в другую от лагеря сторону. Шалаш они с Кью тоже построили быстро. Конечно, не такой высокий, как у них в лагере – девчушка рассказывала, что там даже мама может стоять почти в полный рост. В своем шалаше он может только прилечь и немного спрятаться от дождя или утренней росы. Но все же.

Оказалось, непросто удержать малышку от того, чтобы та немедленно не бросилась в лагерь спасать маму. Поначалу она рвалась бежать, потом что есть мочи тянула его за собой. Наконец Эн посадил Кью напротив, взял ее руки в свои и сказал как можно спокойнее и четче:

– Послушай, Кью. Мы не можем сейчас никуда бежать. Во-первых, я еще не так резво бегаю. Во-вторых, именно этого они от нас и ждут – мы можем быстро оказаться в ловушке. Судя по тому, что твоя мама рассказывала о лагере, я не могу там появиться, меня сразу убьют. Поэтому, чтобы вызволить маму, нам нужно все хорошенько обдумать и наметить план, а также запасной план на случай, если первый не сработает. Ты поняла меня?

Кью смотрела в зеленые глаза с болотной радужкой и думала, может ли она доверять этому человеку. В лагере почти никто никому не доверял. Даже когда хорошие женщины лагеря играли с ней, она чувствовала, что они чего-то от нее хотят. Но она понимала: если она не будет веселой, дружелюбной, помогающей, разрешающей себя обнимать, хохочущей, когда ее пытаются развеселить, – те, кто еще вчера гладил ее по голове или качал на коленях, завтра могут обозлиться и чего-то лишить, выгнать, начать делать гадости ей или ее маме.

Так почему она должна доверять этому не очень знакомому человеку, тем более что он мужчина? Может, просто вернуться в лагерь, попросить у всех прощения, уговорить их освободить маму, сказать, что будет хоть сто раз потом чистить рыбу – лишь бы все снова было как было?

– Ты не веришь мне, Кью? Не доверяешь? Это правильно. Ты – молодец. Нельзя доверять вот так сразу. Люди могут быть разными – с виду добренькими, а внутри хотеть причинить тебе зло или просто использовать. Ты ведь всего лишь наивный ребенок. Что я могу сделать, чтобы ты поверила мне хотя бы немного больше? – Эн держал ее за руки, боясь, что она вот-вот сорвется и убежит.

– Расскажи, откуда у тебя этот страшный шрам на шее, и скажи, как мы можем спасти маму, – Кью смотрела на него требовательно, без обычной полуулыбки. Прядь ее темных волос выбилась из косичек и почти закрывала глаза, тело было напряжено, маленькие ручки похолодели. Она была похожа на олененка, готового сорваться с места и убежать в чащу в тот самый миг, когда он отпустит ее руки.

* * *

Баста, конечно же, никому не доверила слежку за шалашом Хо. Будучи хорошей охотницей, она умела сидеть в засаде.

Почему мелкая вызывала в ней столько разных чувств? Ей казалось ужасно несправедливым, что у той как будто особое положение: она единственная, кого кормили просто так, пока первые полгода после рождения выкормыша она не могла работать. Ее, конечно, заставили чистить посуду, плести корзины и сети, но она, самая молодая в лагере, была освобождена от тяжелой работы, чтобы, видите ли, не пропало молоко.

Ей и выкормышу временами сходили с рук разные нарушения правил, пока на общем собрании Баста не потребовала, чтобы к девчонке относились строже – как и ко всем другим членам лагеря, иначе она развалит здесь всю дисциплину. Или, шатаясь по лесам, приведет в лагерь мародеров.

Баста выросла на окраине маленького умирающего городка, в котором закрыли выработавший себя карьер, и видела лишь бедность, тоску, серо-бурую пыль, оседающую на окнах, и несчастных женщин, щедро раздающих своим детям подзатыльники. Потом рядом вроде бы нашли другую руду и хотели начать разработку, но кто-то убил прежнего хозяина, который хоть и платил рабочим крохи, но все-таки платил. Новый же лишь кормил обещаниями, и в ожидании работы мужчины города сидели в барах, пропивая и без того немногочисленные накопления.

Басту в городе не любили. Дети ее сторонились: с девчонками она не водилась сама, потому что их нюни и дурацкие игры были ей страшно скучны и раздражали, а мальчишки либо избегали ее, либо люто дрались, если приходилось делить территорию. Она пыталась контролировать район, который считала своим – до крайних домов возле начала моста. Парни с соседней улицы считали иначе, и стычки происходили с завидной регулярностью.

Басте удавалось выстоять в драках даже одной против семерых. Доставалось, конечно, ей крепко, но зато навыки боя всеми подручными материалами были у нее что надо. А уж когда она нашла нож с кнопочкой и выскакивающим лезвием, которым вначале от неожиданности порезала себе палец, желающих сразиться с ней в драке сильно поубавилось, и пацанье напрашивалось на разборку, лишь сильно обкурившись или выпив.

Про тюрьму она узнала случайно. Когда ей было пятнадцать, мать, выдав ей совсем немного денег и дурацкое новое чистенькое платье, которое она потом удачно променяла на удобные, хоть и не новые мужские штаны, отправила ее из дома со словами:

– Иди ищи работу, где хочешь. Мне вас всех не прокормить. И папашу своего, пропойцу, забирай с собой. Так хоть, может, младших вытяну.

Папашу она, конечно, не забрала: зачем он ей сдался? Но, помыкавшись несколько лет по хуторам, деревням и вокзалам, она как-то услышала про бунт в тюрьме – голосящая тетка, упиваясь водкой в вокзальном буфете, оплакивала работавшую и погибшую там сестру. Она и рассказала Басте, на каком автобусе можно добраться до тюрьмы. Но потом опомнилась, уговаривала забыть, выбросить из головы эту глупую затею.

Вот так, лет в восемнадцать-девятнадцать, кто их считал тогда, года эти, она оказалась в тюрьме, где ее радостно взяли, потому что никто из местных в тюрьме работать не хотел. На вид она была значительно взрослее своих лет, и документов никто не спросил. Так у нее появились работа, питание, проживание, и зажила она распрекрасно – как никогда раньше. И если бы не катастрофа, все в ее жизни было бы просто замечательно.

Удивительно, что мелкая, зайдя в шалаш, так и сидела в нем, не пытаясь бежать и спасать своего драгоценного выкормыша. Что-то задумала, видимо. Надо ждать. Что-что, а ждать Баста умела. Вдруг она услышала щебет птицы – не настоящий щебет, сымитированный. Хорошо получалось, очень похоже, но ее, охотницу, не надуришь. Из шалаша показалась мелкая – она огляделась и стала пробираться в ту сторону, откуда доносился звук. Ну вот и попались. Баста криво улыбнулась и неслышно двинулась следом.

* * *

Хо не сразу поняла, что этот настойчиво щебечущий синепузик – совсем не песнь знакомой птицы, а зов. Когда она все же отвлеклась от своих беспокойно-мрачных мыслей и прислушалась, то тут же выскочила из шалаша и, не замечая ничего вокруг и забыв об осторожности, стала пробираться на едва слышимый вдалеке звук. Сердце бешено стучало: ей хотелось бежать туда, где она слышала голос дочери, мастерски подражающий птице, но от волнения Хо только терялась и кружила, временами не понимая, приближается она или удаляется от заветной цели. Создавалось ощущение, что, чем больше она идет, тем дальше становится птичий зов, и, как в дурном сне, она все никак не может дойти, увидеть и обнять свою драгоценную малышку.

Вдруг вдалеке, возле трех тоненьких осин, стоявших ровненько рядом, точно три сестры, она увидела костер, шалаш и Кью, державшую в руке камень.

– Мама, – вскрикнула девочка и бросилась навстречу матери, тут же выронив камень и перепрыгивая через корни и кочки.

Хо опустилась на колени и стала неистово обнимать и ощупывать родное тельце, чувствуя под своими суетливыми ладонями все ребрышки и позвонки на худенькой спинке. Она плакала, плакала, не в силах остановиться.

– Ну что ты, мама, не плачь, все хорошо, – утирала ее слезы дочка, оставляя на щеках матери разводы от своих грязных пальчиков.

– Ты что, здесь одна? Где Эн? – вдруг опомнилась Хо.

– Мам, посмотри, сколько ягод я набрала! – потянула ее малышка к шалашу.

– Подожди, при чем тут ягоды? Как ты здесь оказалась? И где Эн?

В это время в кустах раздался какой-то хруст, послышался шум борьбы, злобный крик Басты: «Ах ты сука!» и шум падающего тела. Хо тут же спрятала ребенка за спину и замерла, напряженно вглядываясь в ельник.

Какое-то время не было слышно ни звука. Затем среди деревьев мелькнула рубашка Эн, и Хо осторожно двинулась вперед.

Невероятная картина открылась ее взору: на земле ничком лежала Баста – копье отброшено, глаза закрыты, из раны на голове идет кровь. Рядом стоял Эн с большим камнем в руках. Хо было очень странно видеть Басту обездвиженной и побежденной. Она бросилась к ней, оторвала край своей юбки и попыталась перевязать рану.

– Зачем ты так? – гневно сверкнула она глазами в сторону мужчины.

– Она шла за тобой с копьем и убила бы меня, если бы я этого не сделал, – Эн в растерянности стоял, все еще держа камень в широкой ладони. – Она что, еще жива?

Он достал из своего рюкзака веревку и начал связывать руки своей пленнице.

– Зачем это? – Хо рванулась ему помешать.

– Затем, чтобы, когда она очнется, это копье не застряло у меня в спине, – Эн твердо и спокойно остановил женщину. – Если ты хочешь перевязать ее, перевяжи, но мы должны обезопасить себя.

* * *

Баста очнулась лишь после заката. Сумерки уже сползли на лес, создавая неприятный сумрак. В первый момент, когда она только открыла глаза, ее передернуло от ощущения: то ли так померкло в глазах, то ли правда все вокруг медленно погружается во тьму. Связанные сзади руки саднило, голова неприятно гудела, тело било мелкая дрожь: то ли замерзла, то ли отходняк какой-то. Она с трудом села со связанными руками – оказывается, сделать это совсем непросто. Облокотилась об осинку – та чуть погнулась, но удержала вес, – и стала осматриваться.

Чуть поодаль горел костер, а возле него сидели мелкая и мужчина, видимо, тот самый, которого она не успела убить. Они о чем-то тихо переговаривались. Слышен был только тон их голосов, слов Баста не разобрала, но собеседники явно спорили. Выкормыша видно не было – наверное, спал в шалаше.

Так. Ее не добили, связали. Это странно – зачем? Сама она непременно добила бы. Разве можно оставлять врага в живых? Он же точно или сбежит, или отомстит. Кстати, о побеге: нет ли рядом чего-то острого, обо что можно было бы веревку зацепить, развязать или перетереть? В фильмах всегда так делали. Баста заерзала. Мужчина повернулся вполоборота и заметил, что она очнулась и села. Двое встали, отошли от костра и приблизились к ней.

Она с любопытством рассматривала мужчину. Худой, высокий (выше ее ростом, хотя она была вполне рослой), но крепкий. Небольшие бугры мышц, напряженное лицо, замотанная каким-то тряпьем шея, короткий ежик волос невнятного цвета. И было в нем что-то странное, необычное… Да! Зеленые глаза! Ох, Кора бы точно тут же вцепилась ему в глотку! Хотя самой Басте эта идея Коры про цвет глаз всегда казалась бредовой.

Она с завистью посмотрела на его штаны и грубые крепкие ботинки. Басте собрание так и не разрешило ходить в штанах, хотя именно в них она пришла в лагерь, а потом добыла еще одни во время разведки. Эти штаны теперь хранились на складе для всякой нужды в ткани, но она запрятала их в самый дальний угол, чтобы не покушались. Ненавистная юбка, которую она наравне со всеми должна была носить (идиотское незыблемое правило, за каким-то чертом придуманное Корой), все время путалась и цеплялась за кусты, и вообще – в юбке она сама себе казалась чучелом и совершенно не тем человеком, которым себя ощущала.

Мелкая держалась чуть поодаль и почему-то сверлила спину мужика злобным взглядом. Они что, не вместе? Это было бы ей очень на руку, давало шанс на спасение. Мужчина в ответ пристально рассматривал Басту, как будто к чему-то примеряясь, что-то оценивая.

* * *

Хо страшно замерзла, хотя день был на удивление теплый. В тот момент, когда она увидела Басту, плашмя лежащую на земле с окровавленной головой, она вдруг поняла, что дороги назад в лагерь для нее больше нет. Жизнь снова выдала резкий поворот, что, конечно, не впервой, но на этот раз Хо отвечает не только за себя. Эта мысль вызывала тошноту и дрожь во всем теле. Она поглядывала на мужчину, который подкладывал влажные старые бревна сушиться возле огня, и не понимала, что чувствует к этому человеку, которому она зачем-то спасла жизнь. Если бы сейчас, в эту самую секунду, она могла отмотать время назад и вернуться в тот вечер, когда Кью обнаружила Эн, то просто успокоила бы дочь и заставила ее лечь спать, чтобы их простая, налаженная лагерная жизнь продолжалась дальше.

А теперь возле осины лежит с дырой в голове хоть противная и ненавистная, но все же не раз спасавшая от голода весь лагерь Баста. Кью ушла за хворостом и периодически кричит совой, чтобы мать не волновалась, а мужчина с цифрами вместо имени думает, убить ли ее солагерницу, с которой она прожила шесть лет.

Самое главное – совершенно не понятно, как жить дальше. Можно, конечно, уговорить Эн отпустить Басту, отвести ее в лагерь, отсидеть положенное наказание. В конце концов, это не она стукнула охотницу камнем. А Эн пусть идет себе, куда шел. У него своя дорога, у них – своя. Если его съедят волки, что водятся по ту сторону от Большого ручья, схватят мародеры или отловят охранники периметра, – это его проблемы. Он отвечает только за себя. У нее ведь ребенок, на какую жизнь она обрекает ее каждым своим поступком?

Словно уловив ход ее мыслей, Эн присел с ней рядом:

– Нам надо решить, как быть дальше. Мне кажется, что теперь мы должны держаться вместе и двигаться на восток. В периметре ходили слухи о том, что именно там люди живут в больших свободных поселениях. Там даже есть школы, больницы и магазины. Там много людей, других детей, есть еда и работа. Если вы вернетесь в лагерь, какая жизнь ожидает Кью? Всю жизнь вытаскивать рыбу из ледяной воды? Слушаться нелепых законов и правил? А что будет, когда жители лагеря начнут стареть и умирать?

– Перестань. Эти правила, между прочим, позволили нам выжить. И все сразу не умрут.

– Сразу нет, но ты говорила, что за те шесть лет, что ты там, население лагеря сократилось больше чем вдвое, что на вас три раза нападали мародеры и было две тяжелых эпидемии какой-то хвори. Сколько лет будет Кью, когда жителей останется так мало, что вам будет не управиться со всеми проблемами? Тебе просто страшно что-то менять. Но я позабочусь о вас, вместе мы дойдем, я обещаю.

– Что ты мне обещаешь? – Хо чуть не сорвалась на крик. – Никто не может ничего обещать. Один тоже мне обещал: я всегда буду заботиться о тебе, малышка, и что? Где он теперь? Мы даже не знаем, существуют ли вообще эти поселения или это просто пустые мечты замученных работой и несвободой людей из периметра! И да, мне страшно. Ты бы и сам никогда не убежал бы из периметра, если бы не…

– Тихо, она пришла в себя, пойдем, – Эн поднялся и направился к пленнице, кособоко сидевшей возле осины.

* * *

Глядя в звездное небо, Баста, привязанная к дереву и прикрытая какой-то дерюжкой из рюкзака мужчины, думала над неожиданным предложением, которое внезапно для нее, и судя по всему, для самого мужчины, озвучила мелкая.

Бред, конечно… Какие такие поселения? Сколько последние годы не ходил в разведку их разведотряд, никогда не рассказывали ни о чем подобном, ни о каких поселениях. Лишь мародеры, волки и бандиты. Или… Тут ей пришла в голову странная мысль: все они что-то знали. По возвращении из разведки эти трое – главные приспешницы Витч прежде всего шли в ее шалаш, и уже та решала, что говорить остальным, а что нет. Таким образом, все в лагере, за исключением троих из разведотряда и царицы, знали лишь то, о чем им рассказывали. А удаляться из лагеря дальше крика совы никому, кроме развед-отряда, не разрешалось, так что…

Так, так… Ну и? Если эти поселения все же есть, что ей это дает? В лагере ее все ценили и слушались. Очевидно было, что без ее охоты всем было бы тяжко пережить даже одну зиму. Рыба – это, конечно, хорошо. Но из нее ни варежек, ни обуви, ни теплой накидки не сошьешь. Да и без вяленого мяса зиму непросто пережить.

А в этих поселениях кем она сможет стать? Тюрем там, поди, нет. Но ведь охотницы им тоже могут быть нужны. А вдруг у них и оружие есть? Может, даже на охоту они не с дурацкими копьями ходят, а с ружьями? Это было бы круто. С ружьем можно хоть волка, хоть медведя завалить. Как бы она хотела завалить медведя! Зайцами да оленями не очень погордишься, этого добра любой дурак добыть может. А вот медведь! Сколько мяса! А шкура! У Басты аж руки зачесались, когда она представила, как впивается нож в еще теплое медвежье нутро, как разъезжаются плотная кожа и бурый теплый мех, обнажая мышцы.

Так, ну это неплохая тема. И еще: в свободном городе уж точно никто не заставит ее носить ненавистную юбку. Этот свинский закон, она была уверена, существует только в их лагере набитых дур. Уже за одно это освобождение от мерзкого савана она отдала бы все что угодно.

Так, теперь риски. Мелкая для нее, конечно, никакая не угроза. Выкормыш почти наверняка будет помехой, но ее еще можно приструнить. А вот мужик… С ним не совсем понятно. Он явно собирался ее убить и убил бы, если б не мелкая. Та, добренькая дурында, голову ей перевязала. Но на его месте она бы тоже себя убила, не задумываясь. А мужик задумался, зачем-то эту дуру слушает. С ним, может, и каши не сваришь, слабак. Ну а с другой стороны, может и хорошо, что слабак. Это может быть ей выгодно.

Ну и потом, перспектива возвращаться в лагерь раненой и без добычи – та еще. И не факт, что она быстро найдет дорогу: ей же пришлось быстро и тихо следовать за мелкой, и никаких зарубок она не делала, знаков не оставляла, так можно и заблудиться. Баста поежилась, вспоминая ту панику, а потом отчаяние и бессилие, которые она испытала, заплутав по весне. К тому же не факт, что если она не согласится, они вообще оставят ее в живых.

* * *

Сидя возле костра, Эн слегка задремал, и под треск сгорающих веток ему то ли вспомнилось, то ли приснилось, как он протискивается сквозь прутья и как удивленно смотрят ему вслед старик и молодой охранник, медлящий поднять оружие. Эн в этот момент внезапно видит в нем не злобную сволочь, регулярно избивавшую мужчин за любой проступок и просто так, а изумленного мальчишку – молодого, наивного и верящего в то, что он делает хорошее дело, служа законам периметра.

На самом деле ничего из этого он не помнил и не был уверен, видел ли он и вправду эти глаза. Все случилось так внезапно и быстро, что сейчас ему не верилось в то, что он все-таки смог убежать, вырваться за периметр. Один из всех. Стольким настоящим смельчакам это не удавалось, стольким пришлось заплатить жизнью лишь за надежду стать свободными. Отрубленные ступни этих смельчаков каждый раз выставлялись напоказ в столовой, от чего кусок не лез в горло, несмотря на постоянный голод.

Вообще изначально к побегу готовился не он, а его напарник Соловей – парня так звали за причудливый и мастерски исполняемый свист, от которого всем в бараке становилось немного веселее. Он даже учил нескольких соседей этому свисту, но никто так и не смог повторить. Соловей был душой их барака и каким-то образом умудрялся сохранять странную для Эн надежду и бодрость духа. Соловей как будто пытался и в них, замученных тяжелой работой и скотскими условиями мужчин, вселить напрасную иллюзию о какой-то другой жизни и сам свято верил в то, что свободные поселения существуют.

– Только представьте, сколько всего мы могли бы сделать и построить, если бы были свободными! Нас просто грубо используют для своего обогащения. Но мы же свободные люди! – горячился он, будто выступая на митинге. Эн не понимал, почему именно это слово всплывало у него, когда он слушал вдохновенную речь парня.

– Мы – не люди, а номера, ты забыл? – сипел из угла старейшина их барака, седой, хоть и еще совсем не старый, вечно мрачный мужик. – Пощупай свою шею, сразу вспомнишь.

– Они забрали наши воспоминания и наши имена, вживили чипы, способные нас убить, но не уничтожили нашу свободу мечтать о другой жизни. Им не хватает технических возможностей управлять нашим будущим – лишь прошлым. Я думаю, что через пару лет или даже раньше они доберутся и до этого. Вот тогда новые рабы, не способные даже мечтать, будут служить им безотказно, даже не мечтая о побеге. Тогда можно будет оптимизировать охрану, убрать периметр и завоевать весь мир. Но если кто-то из нас доберется до вольных поселений, мы сможем рассказать им об этих коварных замыслах и спасти не только себя, но и всех несправедливо плененных людей!

– Ты молодой идеалист и все придумал. Нет никаких вольных поселений и никто не собирается захватывать мир. Они просто продают никель, зарабатывают себе на лучшую жизнь и делают это лишь потому, что вовремя подсуетились, использовав страх людей перед неизвестностью. А что, ты бы так не сделал, если бы у тебя были возможности, идеалист? – старейшина, кряхтя и кашляя, поднялся с нар и пошел, хромая, в другой угол сарая, где пованивал нужник.

Никто из них почти не помнил, как их зовут, кем они были в прошлой жизни и как попали за периметр. У большинства воспоминания начинались с момента боли в забинтованной шее, кровати в медицинском бараке и таблички, на которой мелом написан их номер. И было ощущение какой-то потери. В первые две недели они постоянно чувствовали дезориентацию. Их сажали рядами в больших комнатах и нон-стоп крутили слайды про важность их работы для всего человечества, правила жизни внутри периметра и ужасы, творящиеся за его пределами. Постоянно звучала аудиозапись: мужчина с плохой дикцией каким-то низким, странным голосом сообщал, что радиационная пыль накрыла землю, и лишь северные территории из-за розы ветров оказались относительно чистыми от радиации, что вокруг периметра непроходимые болота, множество мутировавших и диких животных, мародеров и озлобленных банд, и поэтому теперь именно жители периметра – строители нового будущего. Каждый может перейти на другой уровень – от работы на руднике подняться до строителя новых домов, управляющего охраной или даже инженера, если докажет свою верность и будет безукоризненно соблюдать правила. После двух недель такой обработки и каких-то уколов, от которых все время тошнило и нещадно хотелось спать, этот голос уже сам по себе крутился в их голове, повторяя слово в слово заученный текст.

Соловей был единственным из их барака, кто почему-то продолжал о чем-то думать и мечтать. Возможно, в его чипе была какая-то ошибка или поломка. Остальные как будто просто работали и ждали – еды и сна, еды и сна, то ли спасая себя от смерти, то ли ожидая ее. И если бы не Соловей, им бы жилось, вероятно, значительно проще. Но с ним было как-то живее, что ли, хотя почти в каждого из них он забрасывал неприятное, мутное сомнение. Про свободные поселения думать совсем не хотелось, ведь тогда приходилось бы признать тот факт, что то, как они живут, – не жизнь.

* * *

Они выдвинулись утром. Начался дождь. Противная морось проникала за шиворот, а намокшие мох, кусты и трава, которых становилось все больше, в одну минуту делали юбки мокрыми, тяжелыми и противно липнущими к ногам. В какой-то момент Баста вдруг озверела, рванув на себе юбку, – и половины длины как не бывало. С яростью она зашвырнула застиранную ткань с несуразными цветочками в кусты. Хо неодобрительно взглянула на нее, собрала ткань и сунула ее в боковой карман рюкзака Эн.

Ноги Басты оказались белыми, с крапинками комариных укусов, нитками царапин и неожиданной тучкой синяка на бедре, но почти красивыми: мускулистыми и прямыми. Эн автоматически присвистнул и сам удивился такой своей реакции. Он не знал, что может свистеть, и не понял, почему от удивления люди как будто непроизвольно издают этот звук. Баста метнулась в кусты и через минуту вынырнула оттуда с «вонючкой» – так называли они эту траву за сильный запах. Если растереть ее в ладонях, а потом втереть в тело, то даже малая ее часть напрочь отгоняет мошек, комаров и слепней. Без нее каждое лето они бы сходили с ума. Сами они давно уже не чувствовали этот запах, привыкли, хотя поначалу он им казался чудовищным.

– Может, в твоем рюкзаке и иголка с ниткой есть? – как всегда сурово спросила Баста, недобро глядя на Эн.

Иголка нашлась, и мелкая помогла ей сделать из оборванной юбки слабое подобие шорт, за что Баста впервые за все время их знакомства сказала почти душевное «спасибо». Она чувствовала себя настолько свободной, что ей хотелось скакать по лесу, улыбаться и вскидывать свободными ногами, точно молодой жеребец.

– Замерзнешь, – кратко прокомментировал Эн – его штаны были из довольно плотной ткани, не то что эта тряпка.

– Плевать! – крикнула Баста, воздев руки к небу.

– Тише, не кричи. Мы же не знаем, кто нас может услышать, – забеспокоилась Хо.

* * *

Кью выдерживала поход на удивление хорошо. Она радостно подскакивала рядом с Эн и временами забегала вперед, что ни он, ни мать не одобряли, все время осаживая ее. Замыкающей шла Баста с копьем в руке.

Выяснилось, что ни Эн, ни тем более Хо охотиться не умели. От ручья они давно отошли, и поблизости пока не было видно других водоемов. На ягодах долго не протянуть, хотя временами попадались грибы. Благодаря Басте их насытили два зайца и белка – отличная добыча прошлого дня. Им пришлось сделать долгий привал, чтобы Баста смогла поохотиться.

– Мама, а почему мы так и не встретили волков, о которых нам так много рассказывали в лагере?

– Пока не встретили, Кью, но надо быть осторожными – один волк не так опасен, как стая, ты же помнишь? Мы должны все время быть настороже, – Хо уже порядком устала, да еще и ботинки, не готовые к такому переходу, стали разваливаться, из-за чего ноги почти все время были мокрыми. К тому же загноилась большая царапина, которую она получила, пока бежала на голос дочери, щебечущей, как птица. Пыталась заматывать ногу с травами, но лучше не становилось. Ее начинал бить озноб, ноги подкашивались, и несколько раз она чуть не упала на острые камни.

Лес менялся: почти весь мох исчез, появилась трава, деревья стали попадаться чаще и были чуть выше. Некоторые травы Хо уже совсем не знала. Местность казалось ей совсем чужой, она ощущала себя как в каком-то кошмаре, когда изо всех сил стараешься, но не можешь двинуться с места. В какой-то момент у нее закружилась голова, и она осела, почти потеряв сознание. Эн и Кью метнулись к ней, но не успели ее подхватить, и она как-то грузно повалилась возле старого пня. Баста в это время резко обернулась, выставив впереди себя копье. Среди деревьев метнулась чья-то тень.

– Тихо! – прервала она беспокойные причитания «Мамочка!» взволнованного ребенка. – Похоже, волк. Хорошо, если один. Следи с той стороны, – махнула она мужчине, вытаскивающему нож.

«Волк!» – все равно испуганно вскрикнула Кью, несмотря на запрет. Кусты затрещали, и стало тихо.

– Когда я говорю тихо, ты должна молчать, ты поняла меня? – злющая Баста сгребла девчонку в охапку.

– Эй, полегче, она всего лишь ребенок. А волк твой предпочел уйти, – разнял их Эн, обнимая совсем перепуганную Кью.

– А я бы предпочла его прикончить! – все еще злилась Баста, продолжая осматриваться.

* * *

Хо лежала в жару несколько дней. Кью насобирала какие-то травы, все, какие нашла и вспомнила, варила матери горькие отвары и меняла повязки на ноге. И в какой-то момент, плавая в собственном поту, Хо вдруг поняла, что выплывает, как будто ее мотало-мотало в горячем омуте, а потом раз – и выбросило на берег. И вот она лежит – обессиленная и пустая, рядом горит костер, пахнет жареным мясом, где-то неподалеку слышится ругань Басты, которая учит Эн бросать копье.

– Дочка моя где? – просипела она слабым голосом. – Где Кью?

– Очнулась-таки, – улыбнулся Эн. – Она пошла к ручью, набрать воды, поиграть. Ты не волнуйся, тут недалеко.

– Не волнуйся, – пробормотала женщина, с трудом приподнявшись. – Будет у тебя ребенок, посмотрю я, как ты не будешь волноваться, герой.

– Да я вижу ее отсюда… точнее, видел. Только-только видел. Кью! Эй! Мы же договаривались, что ты играешь так, чтобы я тебя видел! Эй! – Эн вдруг почувствовал, как его сердце подкидывает прямо к горлу в каком-то страшном предчувствии, и сорвался с места. Возле ручья никого не было.

– Следы! – закричала Баста, указывая на песок. На нем были отчетливо видны отпечатки ботинок большого размера и след то ли палки, то ноги, которую тащили по песку. – Ты вправо!

Сама Баста перепрыгнула ручей и зашла слева. Заметив, как вдалеке зашевелились кусты, а потом мелькнули розовые клеточки, она в три прыжка оказалась возле них: большой бородатый мужик, зажав выкормышу рот, тащил Кью сквозь чащобу. Баста замахнулась копьем, а мужик в этот момент резко повернулся и вскинул ружье.

Пуля летит быстрее, чем копье, но, к счастью, целился мужик хуже, чем охотница. Копье вонзилось ему в горло через доли секунды после того, как пуля с тихим свистом пролетела немногим левее уха Басты. Кью высвободилась из его хватки и, подбежав к Басте, вцепилась в ее голую ногу. Та неожиданно для самой себя обняла ребенка и даже произнесла:

– Ну что, выкормыш, испугалась?

Эн и бледная от ужаса Хо подбежали к девочке, пока Баста с большим удовольствием вытаскивала копье и забирала ружье у агонизирующего бандита. Патронов при нем оказалось немного, зато с каким наслаждением она стянула с него страшно вонючие ботинки и штаны! Всю одежду было решено постирать в ручье. В карманах нашлись бесполезный табак, еще один нож, спички и горсть каких-то семян и ягод. Эн настоял на том, чтобы мужика, раздетого почти догола – все его бледное тело было в синяках, шрамах и кровоподтеках, похоронили.

Хо еще долго трясло от мыслей о том, что это чудовище могло сделать с ее дочерью, и участвовать в похоронах она отказалась. Баста только сплюнула: «Собаке собачья смерть!» – и тоже занялась своими делами. Поэтому хоронили его Эн и Кью: «Понимаешь, он все же человек, хоть и враг нам, а мертвых людей принято хоронить», – приговаривал Эн, ковыряя палками твердую землю, пока Кью собирала ветки, чтобы прикрыть неглубокую могилу.

На следующее утро они снова двинулись в путь. Хо давно растеряла остатки решимости и веры в успех их бегства. Волки, бандиты – все, чем пугали их в лагере, оказалось правдой, и это точно были еще не все беды, что ожидали их на пути к мифическим свободным поселениям. Если бы Басты не было рядом, они бы уже погибли и никто не защитил бы ее крохотную дочь, только начинающую жить.

Эн тоже все больше проникался к амазонке благодарностью и уважением, с ужасом думая о том, как сам сражался бы с тем мужиком. Это только в своем воображении он был способен на все, чтобы защитить Кью, но в реальности тогда растерялся. Баста с нескрываемой досадой отдала ему ружье и рассталась с ним только потому, что копье, если что, кидать будет некому, а стрелять худо-бедно этот умеет.

* * *

Ночами стало сильно холодать. Кроличьи и беличьи шкурки очень помогали сохранить хоть какое-то тепло, но сшить из них что-то толковое было сложно: игла была не самая подходящая и плохо пробивала тугую кожу. Временами они голодали, почти все время мерзли ночами и почти все время боялись. Все, даже Баста. Один раз напоролись на стаю волков – два снаряда из восьми распугали стаю, но за то, что не попал ни в одного из них (хотя они были далеко, за деревьями, к тому же было почти темно), Эн получил серьезную взбучку от Басты.

В тот день он, как всегда, шел впереди группы и вдруг почувствовал, что теряет опору: его правая нога стала проваливаться, он тут же оперся на левую, но и она стала погружаться в жижу.

– Болото, – крикнул он, – все назад!

Его охватила паника: уцепиться было не за что. Он обернулся и увидел, что его отряд встал – никто не утопал в трясине, все смотрели на него в немом удивлении.

– Давай назад, двигай назад! – скомандовала Баста.

– Я не могу! – рявкнул он, понимая, что совсем не чувствует своего тела.

– Эй, – чуть придвинулась к нему Хо, – давай руку и просто сделай шаг назад.

– Не подходи! – снова закричал Эн. – И тебя засосет, ложись и найди какую-то длинную палку.

– Ой, ладно, – буркнула Баста и, подойдя к нему почти вплотную, что есть силы дернула его за руку. Он упал, пополз, сел и ошалело уставился на стоящую рядом женщину.

– Что это было? Почему я тону, а ты нет?

– Может, потому, что там нет никакого болота? – охотница присела перед ним, крутя пальцем у виска.

– Как это – нет болота? Меня ж засасывало, я чувствовал, как ноги погружаются в трясину!

– Смотри! – она подошла к тому же месту, где только что стоял он, спокойно на нем потопталась, даже попрыгала, потом картинно закричала, вскинув руки: «Спасите, меня засасывает!», заржала и снова присела рядом с ошалевшим напарником. – Померещилось тебе, чувак. Крыша у тебя едет, чердак подтекает. Лечиться надо. Ладно, привал.

Развели костер. Хо и Кью пошли за водой. Эн не мог унять дрожь в ногах и приговаривал: «Но как это может быть, я же чувствовал!» Даже тот факт, что его ботинки ничуть не промокли, его не убеждал – так явственно он помнил это ощущение!

Когда они снова двинулись в путь, он не смог заставить себя пойти первым.

– Ладно, идешь замыкающим, – буркнула Баста и пошла вперед. Но даже тогда он не мог преодолеть ощущение какой-то невидимой черты, после которой его ноги снова начинали уходить под землю.

Они решили пойти немного в другую сторону, но и там повторилась та же история. Вернулись назад. Назад – ничего страшного, вперед – никак. Странное ощущение, как будто сходишь с ума: в это совсем не хочется верить, кажется, что либо вот-вот сейчас что-то прояснится и всему этому найдется какое-то простое объяснение, либо обнаружится, что с ума сошли другие. Они просто не понимают, как все это опасно: как легко погибнуть в трясине, ведь именно поэтому он бежал, не останавливаясь, когда вырвался за периметр. Прямо за забором там начиналось болото, в котором увязали все беглецы, которых не удалось поймать или убить до того, как они пересекут периметр.

Эн не понимал, что с ним творится. Решили сделать привал на ночь. В этих местах ночь не была тихой: все время что-то шуршало в траве, летали птицы, трещали стволы и ветки. Конечно, он не мог спать, хотя, может, и стоило бы. Ведь завтра, когда он проснется, все будет, как прежде: они поднимутся, вскипятят воду, погрызут вяленое мясо и снова пустятся в путь.

Хо испуганно подскочила – кто-то тряс ее за плечо.

– Кью? – дернулась она.

– Нет, это я, тихо, – сказал Эн, приблизив к ней лицо, чтобы она могла увидеть его в темноте. – Слушай, я, кажется, все понял: поутру вам нужно будет идти дальше без меня. Я хочу уйти до рассвета, чтобы Кью не сильно расстраивалась. Скажешь ей, что я решил идти другой дорогой, в обход.

– С ума сошел! Куда ты собрался один, ты же не выживешь! А как мы без тебя? Что ты там понял? Мы даже не знаем, где эти чертовы поселения! Это же была твоя идея, а теперь что, ты линяешь? Бросаешь нас? Совсем охренел? – в ней начала подниматься такая ярость, что казалось, она могла бы его убить: все, что она не высказала навсегда покинувшему ее Сапу, она собиралась сказать ему сейчас! Да она лучше и вправду лучше убьет его, чем отпустит!

– Это все чип. Они, видимо, запрограммировали нас. Поэтому никто не мог сбежать за периметр. А я почему-то сначала смог, но вот теперь не могу. Хрен знает, что с этими чипами, тогда шел сильный дождь, может, вода попала, закоротило что-то. А вот теперь подсохло и сработало. Я не знаю, ну как еще объяснить, что я реально не могу шага ступить дальше вот той черты? Вам хоть бы что, а я не могу! Ты-то мне веришь, что я не могу?

– Да верю я, верю. То есть ты думаешь, что не можешь идти дальше, потому что веришь в то, что там болото, которое тебя засосет? – Хо немного успокоилась и поежилась.

– Ну типа того, да.

– И ты проделал весь этот путь, сделал то, что не мог сделать ни один мужик из вашего чертового периметра, потом спасал нас и вел через этот лес только затем, чтобы сдохнуть возле этого воображаемого болота?

– Ну спасала всех нас в основном Баста, но да.

– Послушай, может, тебе снова бежать? Ведь когда ты выбежал за периметр, ты думал, что пока ты бежишь, болото тебе не страшно, так? Может, и здесь сработает та же штука? Давай, сейчас ты поспишь, а завтра с утра мы попробуем, идет?

Но наутро эксперимент не увенчался успехом. Эн не мог бежать сквозь болото: ноги вязли, как только он переступал черту. Вдобавок у него появился жуткий страх – оказаться вдалеке от того места, где он чувствовал под собой твердую землю. Несмотря на оскорбления и ругань Басты, мягкие уговоры Хо и добрую поддержку маленькой Кью, Эн все равно не мог сдвинуться с места. К полудню все они отчаялись и обессилели от попыток.

– Думаю, что дальше вам надо двигаться без меня. Я буду искать обходные пути и найду вас позже, – Эн старался улыбаться, гладя малышку по голове, чтобы не передать ей всю глубину своего страха и разочарования. Зачем тогда было вот это все – побег, волки, бандит, тяжелые ночевки под проливным дождем, – если ему не суждено добраться к свободным людям? Как они пойдут без него? Баста, конечно, их защитит, но она плохо ориентируется, даже стороны света путает. И кто понесет Кью, когда та начнет уставать?

– Нет, ты не останешься здесь, – строго и без сомнений сказала Хо. – Если тебе что-то вшили, значит, мы можем это вытащить. Жил же ты когда-то без этого чипа и сейчас поживешь, нам надо просто вытащить его из тебя.

– Я же умру, – Эн испуганно схватился за перемотанную шею. Внутри периметра их все время пугали тем, что прикосновение к шее, даже ее мытье, может привести к поломке чипа и немедленной смерти из-за нарушения функционирования мозга. Даже показывали слайды с людьми, ставшими овощами из-за попыток добраться до чипов. – Ты не понимаешь, я сразу умру.

– Можно, я хотя бы осмотрю твой шрам? – придвинулась к нему Хо.

– Не трогай меня, – Эн в ужасе отпрянул от нее и даже вытащил нож.

– Так, все успокоились, – рявкнула Баста, растерянно взъерошив чубчик отросших волос. – Ты это, мелкая, чего-то не то придумала, а если и правда овощем станет? Мы тогда куда его? Только пристрелить и останется. Давайте-ка все успокоимся, чего горячку пороть. И ты не рыпайся, не пугай девок, разберемся, – она подошла к мужчине и отобрала нож.

Так ничего и не решив, все поели и легли спать. Эн вслушивался в ночные шорохи леса и пытался вспомнить, как ему все-таки удалось тогда начать бежать и вырваться за заколдованный периметр.

Сначала Соловей где-то раздобыл рюкзак.

– Дорого пришлось заплатить, зато смотри, какая вещь! – показывал он сотоварищу свою добычу, блестя в почти полной темноте ночного барака светлыми в сравнении с темной радужкой белками. – Пощупай, чувствуешь, какой вместительный и крепкий, карманов много, лямки широкие. Осталось лишь подсобрать в него кое-чего.

Появление рюкзака почему-то напугало Эн: как будто только тогда он осознал, что побег может стать реальностью, а не просто выдумками Соловья. А значит, почти наверняка у него ничего не получится, и скоро от его ступней, выставленных в столовой, с ужасом и отвращением будут скручиваться в петлю их желудки.

– Может, не надо? Как ты сможешь выбраться за периметр? А болота? Ты же погибнешь! – шептал Эн.

– Я и так погибну. Ну через пять лет такой жизни, ну через десять. Ты думаешь, есть смысл сохранять и считать хоть какой-то ценностью такую жизнь? Что нас ждет впереди? Очередной завал в шахте, лазарет? Даже старость нам здесь не грозит – ты видел в столовой или бараках хоть одного, да что – старика, просто мужика сильно постарше?

– Но они же говорят, что тех, кто хорошо работает, потом переводят…

– Глупости, – Соловей заерзал на нарах. – Они должны давать нам надежду, иначе у нас вообще не будет мотива работать. Но на самом деле здесь все разделено на касты, как в Индии, помнишь?

Про Индию Эн ничего не помнил. Слово знакомое, а о чем речь, совсем не понимал.

– Я тут услышал от химиков, есть там один из инженеров, долго пытался его разговорить, когда привозил руду к ним на пробы. Я вообще специально попросился на это место – никто не хотел, уж больно у них, у химиков, воняет в цеху. В шахте хоть и тяжело, душно, но хоть нет этого едкого запаха, от которого страшно слезятся глаза. Химики-то в респираторах стоят, а нам их никто не выдает. Но я подумал – плевать на глаза, зато можно что-то узнать.

Так вот, я заметил, что он один не такой, как все. Остальные смотрят на меня, как на пустую вагонетку, а этот смотрит, как на человека. Так вот, он рассказал, что есть касты в зависимости того, когда ты попал за периметр. Сначала были только добытчики и охотники, потом строители и инженеры, потом появились охранники, потом работяги вроде нас. А начальство и обслуга – к тем не попасть, никто даже не знает, кто они и где живут. Так вот, переход из касты в касту невозможен, ты никогда не станешь кем-то другим. Никогда, понимаешь? Это означает, что это все, что уготовила тебе жизнь внутри этого чертового периметра. Но где-то там, за его пределами, может быть все иначе, все совсем не так.

«Ну да, только может статься, что все это выдумки – раз. Два – отсюда не выбраться, и три – может, тут не так уж и плохо в сравнении со смертью от рук мародеров или на болоте», – думал Эн с поднимающимся беспокойством в душе.

– Почему ты доверяешь мне? – спросил несколько дней спустя Эн, пока они шли с Соловьем из столовой, пытаясь переварить особенно мерзкую бурду, которое подали им сегодня вместо ужина. В столовой лагеря кормили лишь два раза в день, а в шахты им приносили сухой паек – черствый хлеб пополам с какой-то травой и что-то похожее на кисель. – Я же могу на тебя донести и получить взамен доппаек и два выходных.

– Ты не такой, как все, – улыбнулся Соловей и заговорщицки подмигнул, – ты боишься, но думаешь. Похоже, еда и безопасность – это не все, что тебя интересует. Очень сложно быть совсем одному, нужен хоть кто-то, кто даже не обязательно думает так же, как я, но хотя бы просто думает. Это дает мне силы и надежду на то, что я не только могу обрести свободу, но и других думающих людей сумею освободить.

Если быть честным, то идея освобождать людей, к которым Эн не питал никаких чувств, его никак не зажигала, но за Соловья он переживал. И не только потому, что тот как-то выделил Эн изо всех и наделил льстящей ему особенностью. Но просто потому, что представить себе жизнь в их бараке без него сложно – как будто если уйдет живой Соловей, то останутся одни лишь тени. А жить в мире теней Эн было бы жутковато. Поэтому он продолжал слушать разглагольствования парня, рассказы, приготовления и планы, с трудом удерживая тоскливое: «Может, не надо?»

Ему с трудом верилось, что в сторону болота можно убежать. Со стороны долины периметр был обнесен частоколом, а со стороны болота никакого частокола не было – столько дерева у них не нашлось. С той стороны стоят вышки и пущена защитная волна, которая тут же блокирует любые чипы, – это им показывали на слайдах и навеки запечатлел в их мозгу голос с аудиозаписи. Слайды показывали, как мерцает волна, огибая периметр, и как падает человек, приближающийся к ней. Соловей убеждал, что это все неправда. Волна пущена для устрашения, это просто лазерное шоу, которое никак не может впрямую повлиять на человека. Да и болото – тоже выдумка хозяев для того, чтобы напугать и внушить бессмысленность попыток побега.

«Но проверять эти выдумки почему-то совсем не хочется. Почему же он так верит в то, во что ему просто хочется поверить?» – грустно размышлял Эн над судьбой друга, нагружая руду в вагонетки.

– На самом деле главное – как-то нейтрализовать тех, что на вышках. Они-то точно не муляж и тут же начнут стрелять. Помнишь, недавно мы слышали выстрелы, а потом – отрубленные ступни в столовой. Значит, кто-то пытался бежать, и охранники с вышки просто пристрелили его.

«Так и любого пристрелят, и зачем это все?» – пытался спрятать свой обеспокоенный взгляд Эн, благо в полусумраке барака это было нетрудно. Он часто совсем не хотел слушать Соловьиные «песни», но не слушать тоже не мог.

– Тебе не кажется странным, что одни люди жестко используют других, распоряжаются их свободой и жизнью, а те соглашаются на это? Почему? – будоражил сознание Эн тайный повстанец, пока они вместе мыли полы в свою санитарную очередь. Все было грязным – пол, который приходилось отскребать после сотни рабочих ног, приносящих каждый день пыль и грязь из шахт, вода, которую им уже почему-то мутной наливали в ведро, и тряпки, которые в этой грязи совершенно невозможно было отмыть.

Из-за этого мытье полов превращалось в еще большее размазывание грязи, после которого их наказывали за то, что плохо помыли. Соловей всегда очень возмущался этому факту, получая штрафные, а Эн не понимал – чему возмущаться-то? Да и в чем смысл? Им еще ни разу после этих протестов не дали чистую воду. Просто так у них все устроено. И если все время возмущаться, то твоя и без того непростая жизнь будет адом, а потом тебя просто убьют.

В тот день, с самого холодного, промозглого утра, Соловей был воодушевлен больше обычного.

– Если получится, то сегодня! – подмигнул он приятелю, спросонья не очень понимающему, о чем это он. – Слышал? Вертолет! Значит, все, что говорил инженер, – правда. Сегодня в периметр прилетает кто-то из главных – что-то с инженерами будут решать, те сказали, что придумали более эффективную технологию извлечения никеля из руды, но им нужны дополнительные материалы. Пока химикам не очень верят, поэтому они хотят кому-то из главных воочию показать, что все сработает. А значит, часть охраны снимут с вышек и направят в шахты, потому что боятся нападения и бунта, а часть – к инженерам, чтобы защитить приехавших «шишек». Поэтому сегодня – все шансы, понял?

Эн вяло кивнул: «Понял».

Но все в этот день пошло совсем не по плану. Как только они, отстояв очередь в нужник, умылись ледяной водой и натянули рабочую одежду (спецовок им не выдавали, и каждый ходил в обычной одежде: штаны, футболка, рубаха, ботинки, бушлат и шапка на холодные времена), в барак вошли двое. Старейшина кивнул в сторону Соловья, его схватили и вывели из барака прежде, чем Эн успел что-то сообразить.

Уже к завтраку свежеотрезанные ступни стояли в столовой. Эн вместо того, чтобы есть, подсел к старейшине и злобно зашептал:

– Это ты, сука, его сдал? За что? Что он тебе сделал?

– За подготовку побега, вот за что! А то непонятно будто, к чему у него дело шло. Считает, что он самый умный, да? Думаешь, не понимаю, о чем вы там шепчетесь? К вечеру, после совещания, заберут и инженера, а ты следующий, – он хрипло хохотнул, отправляя очередную ложку с серой кашей в рот. – Радуйся пока своим ногам, ссыкло, завтра уже я им порадуюсь. Умные больно все. Свободы им захотелось, ишь. Вот ты пока живи еще один день и бойся, а я буду смотреть за тем, как ты, ссыкло, боишься. Все в этой дыре развлечение, – теперь уже от души громко и сипло захохотал старик.

Эн онемел: его-то за что? Он же ничего такого не хотел! Он-то никуда бежать не собирался! Его за что? Во рту вдруг стало сухо, язык присох к небу, и он лишь вытаращился, глядя неподвижным взглядом как будто сквозь старика.

К шахте Эн пришел на ватных ногах. Автоматически он грузил вагонетку, как будто со стороны наблюдая за тем, как пустеет его голова и слабеют руки. Старик, работавший в соседней бригаде, поглядывал на него, мерзко ухмыляясь. Этот жуткий взгляд садиста, получавшего удовольствие от его страха, – единственное, что привело Эн в чувство как раз за несколько минут до сигнала тревоги.

Неожиданно послышались какие-то взрывы, выстрелы, зазвучала сирена, набежала охрана, стала теснить их назад, в шахту, опуская решетку и сдерживая людей. В какой-то момент Эн, сам не понимая, почему, протиснулся к выходу, присел, сгруппировался, выкатился из-под опускающейся решетки, почти поцарапав спину ее зубьями, и метнулся в боковой проход, чувствуя, как пули взрывают фонтаны из пыли совсем рядом с ним.

Проход был темным и длинным. Он просто бежал, не имея никакого представления о том, куда ведет этот тоннель. Внутри гулко отдавался его топот, многократно отражаясь от темных сводов, – казалось, что на звук его шагов сейчас сбежится весь периметр. Но, на его удачу, через несколько минут проход вдруг выплюнул его совсем недалеко от бараков. Под нарами Соловья в самом углу Эн нашел его старые ботинки и какую-то грязную ветошь, потом забрал рюкзак и выскочил наружу. Спрятавшись за стену, решил немного отдышаться и осмотреться. Возле шахты раздавались выстрелы, по-прежнему орала сирена, отовсюду к лабораториям и шахтам бежали люди с оружием. У него был только один выход – бежать в другую сторону, к вышкам, болотам и способной убить его в один миг волне.

* * *

Утро выдалось яркое: солнце стояло низко и, подсвечивая начинающую желтеть листву, зажигало вокруг тысячи солнц. Эн проснулся от того, что Кью водила маленьким пальчиком по его шраму. Ему стало щекотно, и он открыл глаза. Она так сосредоточенно изучала его ставшую в один момент очень напряженной шею – карие глаза олененка распахнуты, губы собрались в трубочку, пальчик нежно, но упрямо прощупывает шрам, – что ему захотелось рассмеяться, хотя все тело напряглось, и рука дернулась сбросить маленькую, любопытную ладошку.

– Знаешь, что я думаю, – громко и уверенно вдруг сказала Кью, – что нет там у тебя никакого чипа!

– Как это нет, моя хорошая? Тебе бы просто хотелось, чтобы его не было. И мне бы тоже очень этого хотелось, но… – Эн улыбнулся девчушке и привстал, разминая затекшие плечи.

– Но ты его разве видел? – не унималась Кью, хитро поглядывая исподлобья.

– Я тоже про это думала, – вдруг резко повернулась к ним Хо, приладив котелок с водой на костер. – Я все не могла понять: что не складывается. А не складывается само место. Почему шея, не голова? А знаешь, почему? Потому что в тех условиях они сто процентов не смогли бы сделать операцию на мозге, вживив вам реальный чип так, чтобы вы после этого не стали калеками, да еще и поставить это на поток. Ведь вы им были нужны как рабочая сила. Все наверняка приходилось делать быстро, дешево и без особых рисков. А на шее – не страшно, если не задевать вену или артерию. Мышцу надрезали, потом зашили – все. Ну а дальше психотропные препараты, психическая обработка, и любой поверит во все что угодно. Понимаешь?

– Не очень. Но как же… Они же говорили, предупреждали, показывали людей, которые, расцарапав шею… – Эн взволнованно поправлял сползающую с шеи истертую ткань.

– Ну а что они еще должны были делать? Вас много, вы – крепкие мужчины, которые в любой момент могли восстать против режима. Как-то же надо вас было удерживать, запугивать. Ведь если вы сильно боитесь, то ничего и не станете задумывать. Будете продолжать работать, а только это от вас и требовалось.

– Хорошо, даже если все так, как ты говоришь, то как мы можем это проверить?

– Как проверить? Вскрыть твой шрам и убедиться, что там ничего нет. Тогда, возможно, тебе полегчает, и ты сможешь идти с нами дальше, – Хо улыбнулась, отряхнула юбку и поправила волосы.

– То есть ты просто разрежешь мне шею, чтобы в чем-то там убедиться? – Эн нахмурился, и ему захотелось отодвинуться от нее подальше.

– Послушай, я понимаю, что все это звучит дико. Но все, в чем мы давно живем, – сплошной бесконечный кошмар. Все это, – она обвела рукой кругом, – дикость. Мы живем, как лесные звери, боимся любого шороха. Мы не знаем, куда мы идем (между прочим, по твоей милости), не знаем, придем ли вообще куда-то, где будет лучше. Каждого из нас в любой момент могут убить звери или люди. Нас всего трое взрослых, у нас шесть патронов и копье. С нами маленький ребенок, которого мы должны защищать. Скоро начнутся заморозки, а у нас нет теплой одежды. Продолжить?

Эн сначала растерялся от такого напора, а потом разозлился:

– Вы можете идти, я же вас не держу!

– Эй, мелкая, отстань от него, смотри! – подошедшая Баста с торжеством бросила к костру двух птиц с коротким хвостом и белым хохолком на круглых головах. – Видала? Тетерев! Я добыла нам дичь! Прямо в тему, как ты про дикость тут распространялась. Тебе дикость, нам дичь! – и довольная Баста засмеялась собственной шутке.

Все отвлеклись на обработку и приготовление птицы. Но напряженное молчание не разрядили ни вопросы Кью о том, с кем остались детки этих тетеревов, ни песни довольной Басты. В какой-то момент Баста отправила Кью и Эн за дровами, а сама подсела к Хо:

– Слушай, ты это… на мужика не дави. Ну кому хочется вдруг овощем стать? Давай так: соберем ягод и сделаем из них сивуху, ну знаешь же, как для нашей царицы делали? Напоим его, да и чиканешь ему по шее, пока он в отключке будет. Меня только не проси, я-то брюхо хоть медведю, хоть волку распорю, а живого человека нет – не смогу, страшно мне.

– Не буду я ничего от него втайне делать, неправильно это, так нельзя. По-человечески надо как-то. Может, подумает и сам решит. На все время нужно. Он долго жил в уверенности, что его жизнью какие-то чипы управляют. Как ему быстро начать по-другому думать? Мы что, будем как эти, за периметром, тоже его обманывать и использовать?

– Так это для его же пользы! Ладно, добренькая ты, ну хоть не дура. Я-то думала, что дура, не любила тебя и выкормыша твоего. А вы ничего такие, живете по понятиям. Но сивуху давай все же сделаем, пригодится, мало ли, – Баста встала, по-дружески хлопнув Хо. И вдруг удивилась хрупкости этого тонкого женского плеча, как будто только сейчас ее осознав. «И правда – как она, такая тонкая да нежная, в этой дикости выживает?» – меланхолично подумала Баста, удивившись собственному состраданию.

* * *

Хо сморило к вечеру – вдруг навалилась какая-то усталость. Прошлой ночью Кью плохо спала – металась, кричала, ей снились кошмары, и мать то и дело просыпалась, укачивая дочку и гладя ее по голове. Поэтому сейчас, пригревшись возле костра и чувствуя теплое закатное солнце на своем лице, она задремала, улетая во сне в то время, когда еще вместе с Сапом они, молодые и беззаботные, ходили к озеру загорать и кататься на лодке. Вода была гладкая, лодка быстро скользила, Сап лучезарно улыбался ей и греб, тихо опуская весла в тишину: плюх, плюх, плюх… Если бы тогда она знала, что это последнее счастливое лето в их жизни, она бы… что? Удержала этот день? Заставила бы его замереть? Предпочла бы умереть? Но тогда бы не было Кью. Не случилось бы самого удивительного события, после того как весь ее прежний мир рухнул, – она бы не стала матерью этой девочки.

Проснулась Хо от холода. Солнце уже почти село, оставляя вместо себя лишь сумерки и холод. Кто-то, видимо, Эн, прикрыл ее всем, что было, но холод все равно пробрался до самых костей. Эн тоже дремал рядом, прислонившись к дереву и уронив голову на грудь. Ни Басты, ни Кью возле костра не было.

– Эй, – просипела спросонья Хо, тормоша мужчину за плечо, – где все?

* * *

Когда на лес опустилась окончательная темнота, Баста и Кью еще не вернулись. Хо оббегала все округу, крича самыми разными птицами, потом они на пару с Эн орали имена Басты и Кью, потом снова кричали птицами.

– Моя дочь не может заблудиться, с ними что-то случилось. Но куда они ушли и зачем? Да и вместе ли они? – металась возле костра Хо. – Так… если бы я была Кью, куда бы я пошла? Да куда угодно бы я пошла! Я же маленькая бестолковая девочка, которая все время не слушается свою непутевую мать! Как я могла заснуть?!

– А если бы ты была Бастой, куда бы ты пошла? – Эн тоже не находил себе места, но все равно не мог пересечь заветную черту.

– Если бы я была Бастой, то пошла бы на охоту.

– Вечером? С ребенком? Копье здесь. Но… ружья нет, – Эн внимательно осматривал их стоянку.

– На разведку! Я бы пошла на разведку. Мы тут торчим на одном месте вот уже который день. Она терпеть не может, когда ей надо оставаться на одном месте. При этом сама она всегда боится потеряться и знает, что Кью хорошо запоминает дорогу! Она увела мою дочь на разведку! Я убью ее! Пусть только вернется, я тут же ее убью!

– Послушай, давай успокоимся. Ну может, ушли далеко, темно стало, разожгли костер, не идти ж в темноте. Поутру вернутся. Мы же не слышали выстрелов. Если бы с ними случилось что-то плохое, она бы выстрелила, да и убила бы любого, ты же знаешь – это же Баста, – Эн пытался обнять Хо, но она вырывалась, трясясь то ли от страха, то ли от злости.

– Я не могу успокоиться, у меня ночью в лесу пропал ребенок! Ты в своем уме? Как тут успокоиться? Нам надо что-то делать. Мы не можем оставаться здесь и просто ждать. Надо идти вперед, искать их!

– Ну куда, куда мы пойдем в полной темноте? Твое «вперед» подразумевает десятки дорог и направлений, а мы даже не знаем, в какую именно сторону они пошли. Прошу тебя, давай просто дождемся утра, и если они не вернутся, то я позволю тебе разрезать мою шею, чтобы вытащить чертов чип или убедиться в том, что никакого чипа нет, и пойду с тобой. Мы обязательно их найдем, я тебе обещаю!

Хо взглянула на него с благодарностью и дала усадить себя возле костра. «Дождаться утра» звучало для нее примерно так же, как «пережить вечность», но где искать дочь в полной темноте безлунной ночи, она тоже не знала.

– Как ты жил до катастрофы? – спросила она, лишь бы не молчать и не думать о том, что может случиться с Кью в темном лесу – эти мысли уже и так порядком ее измочалили.

– Я не помню. Я же тебе говорил, что вставив чип, они забрали нашу память.

– Это все глупости, – нахмурилась Хо, – давай попробуем. Я, например, хотела быть врачом, готовилась в колледж, читала много книг по медицине, изучала анатомию. Сап хотел быть ветеринаром. У них на хуторе всегда было много животных, и он помогал своему отцу их лечить. А ты кем хотел быть, как тебе кажется? Ну просто хотя бы предположи. Если бы ты был маленьким Эн, то кем бы ты хотел стать?

– Не знаю, ничего не приходит в голову, – Эн смущенно тыкал палкой в костер. Ему было так неловко, что он ничего не может даже предположить… совсем ничего.

– Да ладно тебе, ну давай просто побредим, это же нам ничем не грозит. Я думаю, что маленький Эн мог бы хотеть стать полицейским – всем мальчишкам нравится играть в полицейских.

– Это вряд ли, – засмеялся Эн, – я боюсь драться и боюсь убивать людей, и трупов тоже боюсь.

– Так, не полицейским… Но это уже кое-что, есть что-то под названием «это точно не Эн», – с удовлетворением отметила Хо. – Ну хорошо, а кем бы ты стал сейчас, если бы мог стать кем угодно?

– А какие сейчас есть профессии в этом странном мире?

Они еще долго примеряли к Эн разные умения и временами даже смеялись, щурясь от дыма. Эн чувствовал бы себя почти счастливым, если бы не сводило живот от беспокойства за Кью, что он всячески пытался скрывать, и от мыслей об операции, предстоящей ему утром. Что-то очень знакомое, свободное и правильное было в этих разговорах с Хо, будто он просто болтал с соседской девчонкой возле костра.

Хо старалась приободрить этого крепкого с виду, но такого потерянного мужчину. Ей хотелось бы узнать его лучше, будто брата, которого у нее никогда не было. В ту длинную ночь ей чудилось временами, что они сидят возле их дома, жарят картошку на костре, и мама вот-вот загонит их домой ужинать. Именно такими они казались сами себе: потерянными, оставленными в лесу детьми, чья нелепая надежда на лучшую жизнь заставляла их помогать друг другу – не из человеколюбия вовсе, а просто чтобы не ощущать острое одиночество и отчаяние.

Утро выдалось холодным и хмурым: небо набухло, дождь, казалось, вот-вот ливанет из длинной, как колбаса, темно-синей тучи. Хо встала рано и с нетерпением ждала, когда проснется ее будущий пациент. Она прокипятила нож, иглу, свернула с вечера прокипяченные и высушенные тряпки, что заменят ей бинты, процедила приготовленные отвары и забродившие ягоды – какая-никакая анестезия.

Вчерашняя паника сменилась сосредоточенным спокойствием и тихим отчаянием. Она уже не надеялась найти свою дочь живой, но была уверена в том, что никакого чипа в шее ее спутника нет и твердо намеревалась освободить его от заклятия чужих убеждений.

Эн проснулся в плохом настроении. Его потряхивало – то ли от холода, то ли от страха. Он отчасти уже жалел, что вчера так опрометчиво дал обещание, но безвыходность его положения, а также желание помочь найти малышку и продолжить путь вместе не оставляли ему шанса на отступление. Надо уже, наконец, разобраться с этими чипами.

Внезапно перед глазами всплыла картинка, которую он только что видел во сне. Видение растворилось, когда он открыл глаза, но сейчас отчетливо всплыло снова: ему снился школьный класс, не очень им любимое ощущение сухого мела на пальцах, желание чихать от меловой пыли, что всегда летит с сухой тряпки, солнце, создающее сияющий блик в стекле портрета на противоположной от окна стене.

– Похоже, я вспомнил, кем я был до катастрофы. Ты, вероятно, удивишься. Я был школьным учителем, учил детей языку и литературе. Вот так, ничего героического, – сказал Эн, грустно улыбаясь.

– Вот видишь! Никто не отключал твою память. Быть может, ты просто все забыл, чтобы выжить в аду периметра. Это хотя бы отчасти подтверждает мою теорию, что никакого чипа внутри тебя нет. И я готова тебе это доказать. Ты сам-то готов?

* * *

Баста очнулась в полной темноте. Во рту кляп, руки связаны, ноги – тоже. Она лежит на какой-то соломе, под крышей то ли сарая, то ли амбара. Помычала – звук отражается, видимо, пространство небольшое. Надо вспомнить, что ж такое с ней приключилось. Голова гудит… Неужели опять били по голове? Так у нее точно последние мозги вышибут. Так, чего было-то? Вспоминай!

Сначала она подговорила выкормыша пойти на разведку, пока эти спят. Они отошли недалеко – так ей, во всяком случае, казалось, потом услышали шум водопада или горной реки и решили подойти, посмотреть, что там. Идти почему-то пришлось дольше, чем ей показалось вначале. И водопад, и речка – довольно широкая и бурная – все было. Она как раз задумалась, как им, если что, переправляться, но получила удар сзади, даже оглянуться не успела. Интересно, выкормыш где?

Немного, как смогла, покаталась по соломе. Судя по всему, она тут одна. Вот же черт. Делать-то теперь что? Мелкая их тут по-любому не найдет, да и этот слабак тоже, все будет продолжать сходить с ума и голосить про свое болото. Ну ладно, что ж, будем ждать утра, а там посмотрим. Выкормыша вот только куда дели?

Кью сидела на стуле и пыталась улыбаться. Перед ней стоял старый, полуразвалившийся стол, на столе была миска, в миске – каша. Напротив сидела седая косматая женщина (точно ведьма из маминых сказок! – пронеслось в голове у Кью) и с каким-то жутким умилением и незнакомым акцентом все повторяла:

– Кушай деточка, кушай. Какая ж ты худая! Надо кушать.

Дом был старый. Кроме стола и двух стульев, в нем были печка, кровать, небольшой шкаф, комод, рукомойник, маленькое грязное окно, плохо освещающее закопченные стены, дверь с засовом и большое ведро.

Кью почему-то решила, что эту женщину лучше не злить, и потому попробовала то, что та называла кашей. Небольшими порциями она зацепляла деревянной ложкой странную липкую массу, хотя ей кусок в горло не лез. В доме пахло мышами и плесенью. Страшный дед, который приволок девочку сюда, куда-то ушел, оставив ее наедине с этой сумасшедшей.

Пока она ела, эта картина раз за разом всплывала в ее голове: она оборачивается к Басте, чтобы что-то сказать, и в это время мерзкий вонючий (как она не уловила раньше этот запах?) дед бьет ее любимую Басту большой дубиной прямо по голове, и та падает как подкошенная. Кью кричит что есть мочи, но водопад заглушает ее крик. Дед хватает Кью, засовывает ей в рот какое-то вонючее тряпье и тащит в этот противный дом, к этой старухе. Ну почему они не услышали его приближения? Почему не уловили этот запах? Баста бы легко прикончила его на месте, если бы Кью обернулась чуть раньше и вовремя закричала.

Дверь отворилась, впуская свежий воздух и звук шумящей реки, и в дом зашел дед. Он облокотился на стол и, почти вплотную придвинувшись к Кью, спросил:

– Как тебя зовут? Кто еще шел с тобой, кроме этой женщины, и где остальные?

– Я – Кью, больше никого, только мы с Бас-той, – решает соврать девочка, почему-то посчитав, что так будет правильно. Еще не хватало, чтобы этот противный дед так же поступил с мамой и Эн. Пусть думает, что они одни.

– Од, ну что ты насел на ребенка с вопросами, дай ей поесть, – слегка отпихнула его старуха. – Лучше сядь, поешь сам.

– А где Баста? – рискнула задать вопрос Кью, почувствовав защиту.

– Не твоего ума дело, ешь пока, – сурово буркнул старик и, громыхая сапогами, вышел из дома.

Свет пасмурного северного дня проник сквозь щели сарая, и Баста смогла, наконец, рассмотреть пространство своего заточения: сено оказалось не совсем сеном, а высушенными сборами каких-то трав, от которых страшно хотелось чихать. В углу висели связки сушеных грибов и пахучие гирлянды рыбы, а рядом стояли плетеные корзины и поленница из дров.

Снаружи Баста слышала шум реки – недалеко же кому-то пришлось тащить ее. Вот почему она так облажалась: шум реки и водопада не дал ей услышать приближающегося человека. Возле лагеря были сплошь озера либо тихие реки – одну из них они хоть и называли Большой ручей, но по факту это была река. Она, охотница, привыкла к тому, что может услышать любого зверя задолго до того, как он появится, а тут шум реки отвлек ее. «Ну так слушай теперь, – сурово приказала она себе, – пока не можешь что-то сделать, слушай, чтобы быть готовой».

Стук двери, шаги. Сколько их? Сейчас поймем. Ага, голоса. Сипят, шепчут. Но она-то их хорошо слышит.

– Мэд, мы должны ее убить или отключить и оставить на мясо. Ты видела ее руки?

– Но как же, ты сам сказал, что нам нужны работник и охотник… Ты со своей ногой да я со своими руками что сделаем? Ты не можешь охотиться, так и я не могу. Есть-то что будем?

– Мы же хотели девчонку сделать работницей, с вечера так решили. А эту прикончить или оглушать, пока разум не потеряет.

– Од, ну что ты, она же совсем ребенок, да и худющая какая, ты видел? Конечно, она будет помогать мне по дому, но охотиться-то мы ее не отправим, ты в своем уме?

– Ну а эту большую мы как отправим? Она же нас прикончит, ты видела ее руки? Как у мужика!

– Да, Од, обмозговать надо. Сходи пока воды принеси, печку затопим, дочку надо помыть, грязнущая, точно черт.

– Не дочка она тебе, а работница, поняла?

Судя по голосу, немолодые. Скорее всего, старики. Двое: Мэд и Од. У него что-то с ногами, у нее с руками. Все неплохо. Надо бы вступить с ними в переговоры – убедить, что охотница из нее что надо, что сами они с выкормышем (придется, видимо, назвать ее дочкой, а то не поверят, что они одни) давно блуждают, ищут какое-то пристанище, и вот какая радость – нашли. Может, тогда хотя бы не убьют? Второй раз она себя оглушить не даст. Не станет же мужик стрелять в нее из ее ружья, патроны тратить.

Сарай неожиданно озарился ярким светом. Шаги-то, конечно, Баста слышала, но что свет окажется таким ярким, не ожидала. В дверях стоял старик. Против света его было не рассмотреть, но по тому, как оплывала вниз его фигура – чуть более сгорбленная спина, упавшие плечи, ноги чуть согнуты в коленях – было очевидно, что он не молод. Открыв дверь, он наставил на Басту ее же ружье.

– Ну что, очнулась? Видать, не сильно я вчера тебя приложил. Ну что мычишь? Сказать хочешь? Не дам я тебе сказать, ишь, прыткая какая.

– Дедушка, дай ей сказать. Это Баста, она добрая и хорошая, она послушная и всегда меня защищает, недавно от мародера спасла. У тебя в руках его ружье. Жизнь в лесу, ты же знаешь, какая опасная и сложная. А Баста и зверя поймает, видишь, на мне накидка – это заяц. Тетерева недавно ели, даже двоих.

«Молодец, выкормыш, – с удовлетворением думала Баста, – в нужное русло их мысли направляешь, как слышала, о чем они говорили».

– Тебя не спрашивали, – сурово обернулся на девчонку дед, – иди в дом. Как Мэд тебя выпустила?

К вечеру Басте все же принесли воды и немного еды. Дед держал ее на мушке, а бабка – не столько старая, сколько седая, всклокоченная и немного странная, вытащила у нее кляп. Потом бабка кормила Басту с ложки, с трудом держа ее страшно скрюченными пальцами, подозрительно глядя на пленницу и складывая узкие губы в гримасу почти отвращения.

Баста поблагодарила стариков и кратко пересказала историю бегства из лагеря, не упоминая при этом двоих других ее участников. Мол, вынуждены были бежать из лагеря из-за строгих там порядков и вот плутают теперь по лесу, как хорошо, что теперь у ребенка будет дом и люди, которые могут о ней позаботиться. На этих словах старуха активно закивала и радостно заулыбалась. Она, Баста, может вполне прокормить их всех, поскольку и охоту, и рыбалку – все умеет. В лагере у них она была главной охотницей. Туго им придется в эту зиму без нее, ну так и нечего было гайки закручивать, навели там дурацких порядков.

– А ты что ж, – прищурился дед, – порядков не любишь?

– Так отчего ж не любить, дедушка, без порядков бардак один. Ведь главное, чтобы порядок людям служил, выгоден был. Ты делаешь, что требуют, а они дают, что обещали. А когда не дают, то это уже не порядок. Так ведь?

– Так. Но руки я тебе пока не отвяжу. Ноги развяжу, чтобы до ветру сходила, а руки нет. Подумаем пока.

* * *

Кью было так приятно окунуться в бочку с теплой водой, которую нагрела для нее старуха. Вода согревала, и, погрузившись в нее с головой, можно было хотя бы на время забыть этот страшный дом, полубезумные глаза ведьмы и жадные скрюченные руки, которыми она постоянно ощупывала ее тело, как будто желая убедиться, что перед ней живая девочка. При мысли о том, что сейчас старуха прикоснется к ее голому телу, Кью поежилась. Когда же им с Бастой удастся сбежать от этих жутких людей?

К вечеру, когда Баста уже сидела со связанными руками возле печки, старик что-то делал в сарае, а старуха варила ужин и в который раз расчесывала и заплетала Кью волосы, пленницы вдруг услышали очень далекий, но такой узнаваемый щебет синепузика, и незаметно переглянулись. Одними губами Баста сказала «беги».

– Бабушка, ты знаешь, мне очень нравится твоя каша, но кажется, если добавить туда ягод, что сушатся у тебя в сарае, то было бы еще вкуснее, – Кью попыталась подластиться и даже чуть придвинулась к старухе.

– Так зачем же сушеных, дочка? Сушеные – они на зиму. Зимой-то других будет неоткуда взять, а без них десна кровоточат и зубы выпадают. Я тебе сейчас свежих насыплю. Видишь, у нас свежие есть, дед еще вчера насобирал, как раз перед тем, как вас нашел. Вот находка так находка! – старуха взяла короб, высыпала в миску свежих ягод, ополоснула их в рукомойнике и поставила на стол. – Вот, сейчас каша подойдет, и насыпем.

– А давай, как покушаем, я к водопаду схожу, еще ягод наберу. Я знаешь, как хорошо их собирать умею! – не теряла надежды Кью.

– Ну так уже вечереет, ни к чему тебе в ночь у водопада гулять, еще оступишься, расшибешься. Вот завтра с утра с дедом и сходишь, негоже одной-то тебе по лесу.

– Схожу-ка я пока до ветру, живот прихватило, – пожаловалась Баста, вставая.

– Сиди, без деда нельзя. Сейчас вернется и отведет тебя. Сказал, чтобы без него тебя никуда не отпускать. Терпи пока. Сейчас вернется, тогда пойдешь.

Синепузик выдал еще одну трель и умолк. Кью вскочила, раздосадованная:

– А знаешь, бабушка, я еще что умею: разными птицами кричать – хоть совой, хоть сойкой, хоть еще кем, и они тогда мне тоже отвечать начинают. Хочешь, покажу? – Кью внезапно распахнула дверь и громко заухала совой, а потом защебетала синепузиком, с облегчением и едва сдерживаемым ликованием услышав далеко-далеко прозвучавший ответ.

– Ты чего тут устроила, засранка мелкая? – разъяренный дед выскочил из сарая, затолкнул девчонку назад в дом и прибавил к ругательствам еще и подзатыльник. – Ты почему за ней не следишь, дура старая? А вдруг она своим сигнал подает? Налетит сейчас целая банда и прикончит нас всех. Ну-ка села быстро, а то и тебе руки завяжу!

– Не кричи, ну она же ребенок, похвалиться хотела, а ты… Садитесь, для вас рыба, для доченьки каша поспела. У нас же кашку-то и варить особенно не из чего, только для тебя, дочка, приберегла пшена, как знала, что мне такое счастье привалит, как знала…

Дед вышел из дома, походил вокруг и только потом сел за стол напротив Кью, посмотрев на нее злобно и с прищуром:

– Смотри мне, чего надумаешь, я вмиг твою подельницу прихлопну, даже не сомневайся. Ты мала, да не дура. А ты, бабка, с нее глаз не спускай. Чувствую я, одни беды нам будут от этих двоих.

Кью сделала большие испуганные глаза, а сама подумала: «Смотри, как бы она сама тебя не прихлопнула! Она даже с завязанными руками сильнее тебя, особенно если ее разозлить». Баста на слова старика едва заметно усмехнулась: роль пленницы ей уже стала порядком надоедать. Обычно она всегда была по другую сторону плена, и потому холодная ярость уже накопилась в ней и лишь ждала подходящего случая.

* * *

Аккуратно разрезав кожу Эн прямо по шраму, Хо, как и ожидала, не обнаружила там никаких инородных предметов. Она зашила и перевязала ему шею, оставив его, напуганного и накачанного сивухой, отдыхать возле костра, а сама отправилась на поиски. Хо бродила по округе и до одури кричала птицами на разные голоса, вернувшись только к полудню.

Эн сидел возле костра и с улыбкой смотрел на огонь:

– Я попробовал, и меня больше не засасывает, представляешь? Там нет никакого болота, просто земля! Ты представляешь?! Мы можем идти дальше! Как там? Ты не нашла следов?

Взяв с собой все вещи, включая копье Басты, Хо и Эн двинулись в путь. К вечеру Хо вдруг услышала вдалеке как будто бы всех птиц разом: и сова, и синепузики, и сойки. Это голос ее дочери! Она жива!

Хо как почувствовала, что звать дочь по имени не нужно – щебет синепузиков та узнает, где бы она ни была. А если ее и Басту схватили люди, что очень вероятно – со зверями бы Баста справилась, то им лучше не знать, что они не одни.

– Ты слышал? – она боялась, что ей уже мерещится – так хотелось поверить в то, что с Кью все в порядке. – Слышал?

– Да, но подожди, не отвечай ей снова. Нам нужно быть очень аккуратными, ведь если она жива и отвечает, но не может вернуться, значит, они в плену. И мы не знаем, кто эти люди, сколько их и чего они хотят.

Хо и Эн приблизились к старому дому, когда тусклым сумеркам оставалась лишь пара десятков минут, прежде чем темнота окончательно спрятала бы все под своим покровом: и вечно шумящую реку, и водопад, и дом. В окне горел слабый свет то ли свечи, то ли лучины, из печной трубы шел дым, а запах жареной рыбы притянул их к этому дому издалека. Их голодные желудки учуяли его раньше, чем уши услышали шум водопада.

Эн с трудом убедил Хо не брать дом штурмом, а сориентироваться и понаблюдать хотя бы немного, чтобы понять, со сколькими врагами им предстоит сразиться. Дом был низким, будто наполовину вросшим в землю, и очень старым. Вряд ли в нем прятались десятки мародеров. Еще был сарай – тоже небольшой и покосившийся. Непохоже, что здесь был кто-то, способный поддерживать в порядке и дом, и сарай. Рядом с сараем – небольшой огород, урожай практически собран. В окне мелькали тени, но через него – слишком маленькое и слишком грязное – было не разобрать, кто внутри.

Хо решилась еще раз прощебетать синепузиком, хотя Эн эта идея не нравилась. Дверь резко отворилась, и в сумерках появился дед: небольшой, но кряжистый, с косматой бородой и ружьем в руках, направленным прямо в их сторону.

– Кто здесь? – недовольно крикнул он в наступающую темноту, поводил для острастки ружьем, а потом вернулся в дом и закрыл дверь, звякнув засовом. В доме послышались голоса, но слов было не разобрать.

Хо и Эн немного отошли к ручью, чтобы обсудить то, что увидели. Решили сделать привал, не разжигая костра.

– Если Кью и Баста там, то они точно услышали твой зов и знают, что мы рядом. Я думаю, что чуть позже стоит еще раз крикнуть совой. Возможно, когда дед заснет, они смогут выбраться.

– А если они связаны, заперты, ранены? А если этот дед там не один, что тогда?

– Что ты предлагаешь? У деда ружье, и сколько их там еще с ружьями – мы не знаем. У нас же только нож и копье.

В этот момент стукнул засов, и кто-то выскочил за дверь.

– Стой! – послышался голос деда, а через мгновение раздался оглушительный грохот выстрела.

– Кью, дочка! – не удержавшись, закричала Хо и рванула к дому.

– Стой, стрелять буду! – заорал дед. – У меня еще и вторая ваша осталась. Я ее быстро прикончу!

Сквозь темноту к матери метнулась маленькая фигурка и впечаталась в нее, обняв сразу за все, до чего могла дотянуться. Хо обняла ее в ответ, подхватила на руки и побежала.

– Стой, мама, стой, – кричала Кью, – там же Баста! У них Баста! Нам надо освободить ее, а то они ее убьют.

Хо хотелось заткнуть этот вопящий рот и спрятаться так, чтобы их больше никто никогда не нашел.

– Они что-то сделали тебе? Что-то плохое сделали?

– Нет, – мотнула головой та, – ничего не сделали, искупали, накормили. Но они все равно плохие, мама. Они держат там Басту, и я слышала, что они хотели ее убить или съесть. Мы должны вернуться за ней!

Вне себя от радости Эн тоже обнял Кью, поставил ее на землю и кратко потребовал:

– Рассказывай, и очень подробно!

* * *

Действовать решили так: разойтись в разные стороны и кричать птицами, чтобы выманить старика. Он пойдет за одним, и в темноте его ружье все равно ему не сильно поможет, а другой в это время проникнет в дом и освободит Басту. У Эн копье, у Хо – нож.

– Дурацкий план, согласен, но другого у нас нет. К тому же Кью придется быть со мной, потому что я не умею кричать птицей. Хотя уже без разницы, как кричать, они же знают, что мы здесь. Тогда я зову деда, а ты заходишь. Возьми с собой камень или полено, оно у них лежит возле входа в дом. Бабка не сильная, с ней справишься. Вот только что если дед не выйдет на зов, а попытается убить связанную Басту прямо в доме? Тогда ей придется рассчитывать только на себя. Ну что, другого плана нет, давай.

Отойдя немного в сторону реки, Эн закричал:

– Эй, старик, выходи! Мы окружили твой дом, нас много! Бросай ружье и сдавайся, пока мы не разнесли твою хибару к чертовой матери!

Дверь действительно отворилась. Старик выскочил с ружьем наперевес и стал пробираться к реке – к месту, откуда доносился голос. В это время Хо и Кью метнулись к дому. Открыв дверь, в слабом пламени лучины они увидели старуху с безумными глазами. Она стояла возле печи, корявыми пальцами приставив нож к горлу Басты.

– Отдай мне мою дочку, и тогда я отпущу эту, – прошипела старуха.

– Это моя дочь, сука! – заорала Хо и с такой силой швырнула камень прямо в голову старухи, что та не устояла. Хо и не знала, что может так орать и так целиться, и что в ее худощавых руках столько силы.

Старуха свалилась ничком, лишь слегка оцарапав шею Басты. Кью подскочила к охотнице и ножом разрезала веревки. Та быстро связала старуху, еще раз ударив ее по голове камнем для острастки или просто из злобы, и они выскочили из дома. Возле реки раздавались выстрелы. Баста схватила лежавшее около двери полено и в три прыжка опять скрылась в темноте.

– Ты не пойдешь туда, там стреляют, – строго сказала Хо, с трудом удерживая Кью возле дома.

Через несколько минут все стихло. И тут они услышали смех. Смеялась Баста, приближаясь к дому вместе с Эн.

– Вы бы его видели! Стоит такой, целится в старика копьем, а старик стоит возле водопада и целится в него, ну чистое кино! Бабах! Старик мимо, темно же, да и подслеповат, видать, а этот берет и швыряет копье, как девчонка, прикинь, вот с таким замахом! – Баста нарочито вычурно пародирует бросок. – Оно попадает на полтора метра выше старика, прямиком врезаясь в какой-то камень. Ну, думаю, мазила! А камень возьми, да и грохнись прямо на башку этого старика, тот р-р-раз – и валится прямо в реку. Ну чистый цирк, – гогочет она, приобнимая слегка ошалевшего Эн. – Ну что, прошла твоя «болотная болезнь», герой?

– Как думаешь, он умер? Может нам его спасти, вытащить из реки? – Эн вроде бы улыбается, но растерян.

– Расслабься, гуманист! Считай, что не ты убил его, а камень. Природа, так сказать, взяла свое, – опять хохотнула Баста. – Ты убил людоеда. Я видела у них в сарае человеческие кости – детские, между прочим. Уж не знаю, зачем они там их хранили. Но меня они тоже думали если что в пищу употребить. Так что считай, доброе дело сделал. Да и вообще, могла ли я подумать, что кто-то будет из-за меня рисковать жизнью? Я бы, конечно, все равно от них, старичья, вырвалась. Когда девчонка убежала, меня уже ничего не сдерживало – так-то я все боялась, что они на ней могут отыграться. Они же реально чокнутые, прямо совсем! А тут ты басом таким громким: «Эй, старик!..» Пришел грозный мститель освобождать бедную Басту. Я прям тронута, реально! Всем всегда было наплевать на то, что будет с Бастой, кроме нее самой. А тут явился спаситель! А эта, мелкая, видали? Камнем так прямехонько в лоб этой сволочи – хренак! И вот Баста снова свободна!

– Да это все Кью, – смущаясь от похвалы, стал оправдываться Эн, – она первая рвалась тебя освобождать.

– Ну что, снова все вместе? – совсем по-детски попыталась обнять всех троих Кью.

Наутро, захватив запасы грибов, ягод и сушеной рыбы, а также посуду, одежду, одеяло и еще множество всяких полезных мелочей, отряд снова двинулся в путь.

Темнело теперь рано, и долгими вечерами, сидя возле костра, они сочиняли прошлое для Эн и смеялись, придумывая для него разные варианты имен и событий. Он рассказывал Кью самые разные истории, но точно не мог сказать, сам ли сочинил эти увлекательные сюжеты или читал их когда-то. Хо смеялась, называя его то Жюлем Верном, то Сельмой Лагерлеф, то братьями Гримм. Баста оставила попытки научить Эн охотиться и теперь учила Кью, выточив для нее маленькое копье как раз по ее росту.

Еще через десять дней путники, взобравшись на небольшую сопку, вдруг увидели внизу долину, а в ней – дым от многочисленных труб. Хо внезапно обессилела и села прямо на уже подмерзающую землю, с благодарностью и почти любовью взглянув на совершенно ошеломленного Эн и гордую Басту. Она сняла со своих плеч поклажу, которой они обросли за время похода, обняла за ноги дочь, заплакала и поняла, как же давно мечтала услышать эти звуки: лай собак и крики беззаботно играющих детей.