Боря шёл домой, ощущая под мышкой округло-твёрдую лодку, но радости не чувствовал.

Какая там радость! Он не знал, куда деться, и слёзы текли по его лицу. Уж лучше бы не искали лодку. И он не просил. И они бы не отдали… А то ведь как всё получилось… Даже Наташка… А Глеб… вот наглец!.. Ах, как всё плохо!

Вот и его дом. Боря вытер рукавом куртки глаза и двинулся к своему подъезду. По тротуару медленно прогуливалась Александра Александровна — ну конечно, где ж ей ещё быть! — и на ходу читала книжку с красным обрезом. Воздухом дышит. Это врачи ей прописали, по словам мамы, побольше дышать свежим воздухом. Увидев Борю, она подняла голову от книги и, слегка поклонившись, улыбнулась ему краешками своих старых, бесцветных губ и поздоровалась.

Боря ответил и поспешил к подъезду, потому что боялся сказать или сделать что-нибудь не так — сам потом рад не будешь. И вспомнил про Хитрый глаз: может, и улыбается только по его приказу?

— Как дела, Борис? — спросила вдруг старушка и, видя, что он не останавливается, вздохнула и с грустью сказала: — Запомни: вырастешь, будешь в отъезде, и надолго, — не ленись писать домой письма…

Что это она?

Боря ещё больше испугался и, не решаясь расспрашивать у неё, почему он должен будет не лениться писать, сказал: «Ладно», и побежал к лифту. А ведь лицо у неё было ничего, она улыбалась… Что с ней такое?

«А Костик улыбнётся?» — подумал он в лифте.

В их комнате был шум и гам: опять нагрянули сверстники брата.

Боря стал в дверях. Ребята лепили из пластилина большого, вставшего на хвост кита. Взбрело же!

— Уйти? — Голос брата прозвучал так мягко, на губах его застыла такая виноватая и неловкая улыбка, его приятели посмотрели на Борю такими чистыми понимающими глазами, что Боря ответил:

— Оставайтесь…

— А мы тебе не будем мешать? — спросил Костик. — Или ты хочешь позаниматься?

— Ничего-ничего, — сказал Боря. (Что это брат стал такой странный?) — Лепите…

Он ушёл в комнату родителей с лодкой и стал оглядывать её со всех сторон. Вроде в целости-сохранности: ни царапины на корпусе, ни ржавчины на винте, сверкает никелем, только несколько тоненьких, как волоски, водорослей опутало винт. Боря снял их. И снова ему захотелось открыть люки — и тот, в котором находится крошечный пульт управления, и тот, большой, который по приказу извне автоматически открывается под водой, чтобы выпустить ракету. И опять не сумел. Видно, без Гены и лодка не поплывёт, и лайнер не взлетит…

Скоро ребята ушли. Боря слышал, как Костик провожал их до лифта, потом вернулся и сунул в комнату голову.

— Борь, ты опять принёс лодку?

— А что?

— Просто так. — Он посмотрел на Борю ясными, слегка жалеющими глазами, и это Боре не понравилось. — И как это Геннадий их мастерит?

— У него спроси. Ему лучше знать… Опять бегал к нему?

— Ходил… Знаешь, какой он замечательный! Однажды я сказал ему, что…

— Что у тебя с ним общего? — перебил брата Боря. — Разве ты товарищ ему?

— А он сказал, что от меня в технике больше толку, чем от Вовы, и я несколько раз помогал Геннадию… — И глаза Костика опять пожалели Борю. Почему?

— Поиграем в войну? — спросил у него Боря, но тут же раздумал: расхотелось. Как, бывало, уговаривал брата принять участие в игре, давал ему даже танки и артиллерию новейшего образца, а сейчас вдруг сам расхотел.

— Давай! — Глаза у Костика загорелись готовностью. Что это он?

— В другой раз, — сказал Боря. — Можешь идти… И не советую больше шататься к ним… Занялся бы ты разведением золотых рыбок… Купить тебе аквариум?

— Не надо, Боря… Я…

— Иди. — И тут же Боря постыдился своей резкости, потому что глаза Костика, как никогда, светились добротой и доверием.

Брат ушёл, мягко, словно в укор ему, прикрыв за собой дверь, и Боря вздохнул.

Что это за новая кнопка? Надо её остерегаться или нет?

На Костика она, можно сказать, не подействовала, а если и подействовала, то каким-то непонятным образом — сделала более обходительным, понимающим.

Позвонить бы Наташке — сразу бы всё стало ясно. Но вернулась ли она с пруда? Да и как звонить ей после всего, что случилось…

И тут пришла мама, а часа через два и отец. Однако на родителей приборчик совершенно не подействовал. Правда, они улыбались больше обычного и как-то очень мягко, очень сдержанно, и глаза их смотрели на него открыто, внимательно и… и слегка жалеюще. Да, да, в глубине их глаз, как и у Костика, появилась непонятная жалость к нему, и это опять очень задело Борю.

Что ж это получается? Всегда, как только люди попадали под Хитрый глаз, с ними делалось что-то такое, что внезапно отделяло их от него, и он вдруг переставал понимать их, а вот они его — не переставали, они ещё больше понимали его. И это было мучительно…