Миновало двенадцать лет.
Охотский порт в XVIII веке (из книги С. Крашенинникова «Описание Земли Камчатки», изд. 1786 г.)
На исходе ненастной сентябрьской ночи, когда в пелене буса[63], уныло моросящего над Охотским рейдом, возникли призрачные очертания кораблей, из командирской каюты пакетбота «Святый апостол Павел» вышли и остановились у борта два человека. Один из них, — сухощавый великан в затрапезном флотском мундире, — склонясь к спутнику и обратив к нему бритое моложавое лицо, тихо сказал:
— Зрите пред собою, досточтимый Федор Иванович, экспедичную эшквадру: подобный нашему кораблю флагманский пакетбот «Святый апостол Петр», с коим назначено сообща плыть для отыскания северо-западных берегов американских; неподалеку от него дубель-шлюп «Надежда», а ближе к устью галиот «Охотск» с провиантом для экспедиции.
Тот, кого моряк назвал Федором Ивановичем, низенький — до плеча собеседнику — старик с изуродованным носом и выцветшей бородой, спадающей на впалую грудь, едва прикрытую грязным рубищем, взволнованно прошептал:
— О том радуюсь, любезный господин капитан Чириков, что не угас дух Петров в мореплавателях наших, и штандарт[64] Российский поднят на Восточном океане с честью, яко и на Балтикуме. Плывите с благополучием умножать славу людей росских.
Он трижды перекрестил Чирикова и направился к трапу.
— Боцман… Сидор Савельев… — негромко позвал капитан.
Из груды спящих у мачты служителей мгновенно поднялся рослый моряк.
— Звали, высокоблагородный господин Алексей Ильич? — густым басом осведомился он.
Чириков приложил палец к губам.
— Не шуми, Сидор Савельев… Доставь гостя на сушу и без промедления возвращайся.
Боцман, подойдя к старику, вдруг отшатнулся.
— Рваный ноздри! — изумляясь, глухо воскликнул он, приметив след клещей палача на лице незнакомца. — Варнак[65] охотский!
Старик резко нахлобучил на глаза шапку и, кивнув Чирикову, спустился в привязанную к бортлееру[66] лодку.
— Кто б ни был сей гость, об нем помалкивай, слышишь, Сидор Савельев? — спокойно предупредил капитан. — Ступай.
Боцман молча полез за борт.
Лодка выплыла из-за кормы корабля и, превратись в черное пятнышко, вскоре слилась с дождевой мутью на рейде.
Чириков вернулся в каюту и, подсев к столику, — на нем белел наполовину исписанный лист бумаги, торчало из пузырька с чернилами хвостатое перо, чадила нагоревшим фитилем свеча в шандале, — перечел недоконченное письмо:
«Любезный друг Алексей Иванович. Не посетуй на долгое молчание мое. Прошлыя годы столь испытать довелось, что не до оказий[67] было. О тягостях наших знайт леса сибирския да реки таежный с тропами звериными. Немало корабельных припасов на себе волокли, а в многия дни падаль и коренья всякия ели. И не то было в тягость, что ходили мы босыми, строились на пустом месте, и все до угольев для кузнечных поделков и кокоры для кораблей сами делали, соль варили и смолу. Иныя трудности лбом прошибали, ибо немало пройдох, кои тщатся свою карьеру творить на несчастьи других, облыжно порочили экспедицию пред Сенатом и Адмиралтейц-Коллегиею: будто экспедиция напросилась ехать в Сибирь для наполнения своего кармана, и что от нее доселе приращения не учинено, да и впредь не надеется быть кроме великих казенных убытков; будто командующий наш вместо служения государственнаго погряз в корчемстве[68] табачном и винном.
Все сие враки, об чем и отписал я, когда господа Адмиралтейц-Коллегия приговорили мне рассмотреть жалобы кляузников на капитан-командора. Вины за господином Берингом не вижу, кроме напраснаго добросердечия к подчиненным служителям, особливо к офицерам экспедичным. То — свойство его натуры, а корабельное искусство, коим в должной мере обладает он, заслоняется, яко бусом охотским, его чрезмерною осторожностью. Оная пагубна истинному проведывателю, а господину Берингу вред принесла еще в прошлую экспедицию, когда по воле блаженнодостойныя памяти Е. И. В. Петра Великаго искали мы пролив Анианский и, возвратясь в Санкт-Питербурх, не представили достоверных известий сего открытия.
Причиною таковой неудачи была нерешимость Берингова. Августа 13 дня, когда бот наш прибыл на вид Чукотского носа[69], господин командующий, не усмотря напротив носа иной земли, впал в долгое раздумье и, призвав обер-офицеров на конзилию[70], сказал нам:
— Понеже мы пришли на 65 градусов 30 минут севернаго краю и, по своему мнению и реляции чукотской, дошли против крайнего конца к востоку от оной земли, что учинить: дале ли идти к северу? и сколь далеко? и когда искать гавани? и где?
Господин Шпанберг отвечал так:
— Понеже мы пришли в вышеозначенную ширину и на Чукотской земле нет гавани и дров для отопления, рассуждаю, когда пройдем до 10 дня нынешнего месяца, мы тогда возвратимся искать гавани в Камчатке для охранения судна и людей.
Услыхав те Шпанберговы слова, я иной совет подал:
— Понеже известия не имеется, до котораго градуса ширины из Севернаго моря у восточного берега Азии от знаемых народов европейских жители бывали; и по оному не можем достоверно знать о разделении морем Азии с Америкою, ежели не дойдем до устья реки Колымы или до льдов, — понеже известно, что в Северном море всегда ходят льды, — того ради надлежит нам непременно, по силе даннаго Вашему Благородию указа, подле земли идти, ежели не воспрепятствуют льды или не отыдет берег на запад, к устью реки Колымы до мест, показанных в означенном Е. И. В. указе; а ежели земля будет наклоняться еще к норду, то надлежит по 25 числе сего настоящего месяца в здешних местах искать гавани, где бы можно было зимовать…
Господин командующий ничего не сказал на мое мнение и токмо на третий день, когда бот пришел в ширину 67 градусов 18 минут, объявил свою волю:
— Ежели больше будем мешкать в северных краях, опасно, чтобы в такия темныя ночи и в тумане не прийти к такому берегу, от котораго не можно будет для противных ветров отойти; и рассуждая об обстоятельствах судна, понеже шверц и плей-ваглен изломаны, також трудно нам искать в здешних краях таких мест, где зимовать, понеже иной земли, кроме Чукотской, неизвестно, на которой народ не мирной и лесу нет. А по коему мнению, — приговорил господин командующий, — лучше возвратиться назад и искать гавани на Камчатке.
Сие, любезный друг Алексей Иванович, истинная причина того, что не представили мы господам Адмиралтейц-Коллегии достовернаго известия о нахождении Анианскаго пролива, хотя и поднялись гораздо выше его к норду. Ныне ж доподлинно репортовать можем, что достигли того пролива, и об раздельности Азии с Америкою по донесению штрафованного при здешнем остроге морехода Скурихкна. Оный Скурихин похвастал пред служителями экспедичными, что в лето 1732 года, находясь при команде бота святаго архангела Гавриила (бот строен нами при Камчатской гавани взамен «Фортуны» и лодии, на которых мы переправлялись из Охотскаго острога в прошлую экспедицию), ходил в море под смотрением подштурмана Ивана Федорова и геодезиста Михайлы Гвоздева, который Михайла был в академических классах в те прошлые годы, когда и мы в них премудростей набирались у господина профессора и бригадира Андрея Даниловича[71]. Служители донесли, что штрафованный мореход божился, будто бывал у Чукотскаго носа и, плывя от него на восток, видел сушу американскую. Допрошенный нами, оный Скурихин письменно показал под присягою правдивость своей сказки и об том, что репорт Михайлы Гвоздева, принявшего бот в командование за смертию подштурмана Ивана Федорова, подан в Охотскую канцелярию по возвращении бота из вояжа.
Сколь достойно удивления, что великой важности известие доселе было неведомо! Судить можешь, любезный друг, какова позиция здешних правителей к проведыванию истины географической, ежели донесение об отыскании Анианскаго пролива более восьми лет в забвении под спудом лежало при острожной канцелярии!
Репорт Михайлы Гвоздева найден намедни и прочтен мною и господином командующим. Идя с Камчатки тем курсом, каковым следовала ранее прошлая наша экспедиция, Гвоздев с Федоровым достигли Чукотскаго носа и, не в пример нам, пошли от него не вдоль берега Азиатскаго, но избрали курс к востоку. В направлении взятом обрели удачу, приплыв вскоре к неведомой матерой земле, где видели разной лес, растущий на берегу, людей на чукоч схожих, жилье всякое и зверей. Пробыв некоторое время близ той земли, возвратились к Чукотскому носу, полагая, что оный нос и земля найденная разделены проливом.
Досадую, что не мы доподлинно проведали о суше напротив Чукотскаго носа, яко гласила государева инструкция.
Однакож, радуюсь, ибо честь узнания раздельности Азии с Америкою принадлежит россиянам, об чем рассказал и господин историограф Миллер, Академиею Наук назначенный в экспедицию. Будучи в Якутске, отыскал он в тамошних архивах зело любопытное челобитье, поданное якутскому воеводе казаком Семеном Дежневым. Оный Дежнев в лето 1648 года, на кочах под веслами и ровдужными[72] парусами, прошел морем от устья реки Колымы на реку Анадырь, обогнув Чукотский нос. Посему господин историограф заключил не без резона, что Анианский пролив давным-давно пройден росскими опытовщиками».
На этом письмо обрывалось: капитану помешал визит варнака. Ночь без сна провел Чириков наедине с гостем, внимая его рассказу о позабытой в тягостях и заботах экспедиционных будней тайне царя-адмирала и двух геодезистов. Время, наслаивая в памяти одно событие за другим, погребло под спудом иных впечатлений думы о секретном вояже Лужина и Евреинова. Визит старого варнака воскрешал былое. Оно, завладев мыслями капитана, воссоздало перед ним картину шторма в Ламском море за двенадцать лет до этой ночи на рейде Охотского порта… Тетрадь в голубом сафьяновом переплете мелькнула на гребне волны и скрылась меж седыми валами… Сквозь колеблемое дыханием пламя свечи отчетливо проступили строки унесенного морем недочитанного дневника Федора Лужина:
«…При Соймонове говорите, яко наедине со мною… Тут мы диву дались, завидев в углу горницы собеседника государева… Кому дано свой талан знать?.. А ныне ж господин Соймонов обласкан милостями… в чинах высоких…»
Растопленный воск, струясь по шандалу, застывал на медных инкрустациях. Свеча быстро догорала.
Переменив ее, Чириков придвинул к себе письмо и взялся за перо.
«Кто знает, любезный друг, — приписал он, — что плоды тщаний нашей экспедиции не уподобятся на долгая годы участи сих известий об отыскании Анианскаго пролива. Не тягостей неведомого проведыватель страшиться должен, но равнодушия и забвения человеческаго к плодам трудов своих, об чем из прошлых вояжей многая примеры приводил ночной гость мой Федор Иванович Соймонов, прежний государев советник, генерал-кригс-комиссар и кавалер, нынеж варнак при Охотском солеваренном промысле. Участь просвещеннаго мореплавателя сожаления достойна и ради его прошлых заслуг пред флотом тщился я ублажить[73] здешних правителей, дабы не зверствовали над ним. Ибо из больших начальников в небылицу и наоборот превращенным быть всякий может[74]. Не смыкая глаз, скоротали мы с Федором Ивановичем сию ночь прощальную пред отплытием к берегам Камчатским и далее. Он и поведал секрет гистории Лужина и Евреинова, об чем отписываю, дабы знал ты вещия слова отца отечества и зачинателя флота нашего.
Прискакав в Казань, геодезисты явились в покои кремлевские, где государь был наедине с господином Соймоновым и, подав ландкарту островов Курильских, донесли о виденном. Государь слушал с вниманием неусыпным, выспрашивая про достоинства земель Курильских и Камчатских, про обычаи тамошних жителей, и сколь способны места виденныя быть пристанищем флоту.
— В едином не преуспели, — рапортовал Иван Евреинов, кладя на стол минерал-камень. — Мохнатыя иноземцы инаго не добывают, кроме сей минерал-руды железной. Более на шестом острову ничего нет. Омылка[75], господин адмирал.
Тож и Федор Лужин репортовал.
Тогда государь убрал камень с глаз долой, прегорько вздохнул и молвил:
— Правду баял сват Федор Матвеевич: сочинили мореходы побасенку ради пущей славы своей. То запомните впредь, господа навигаторы, и ты знай, Соймонов. Наука, глаголемая Космография, сиречь описание не токмо истин, но и вымысла досужего. Будучи на Ост-Индском дворе в Амстердаме, слыхал я, будто есть на Восточном океане земля, полная злата и серебра. Ходил искать ту землю голландский корабль «Кастрикум» корабельщика да Вриза и приставал к берегу, нареченному Компанейскою землею господ Генеральных Штатов[76]. Будто возле той земли есть иная, виденная гишпанским корабельщиком Жуаном да Гамою. Будто земля Гамова из серебра сотворена и распускается в воде наподобие сахару. В том усомнился я, ибо умеют балясы точить мореходы, чужестранные хвастуны. А приплыв домой, разыскал донесение воеводы якутскаго и отписку вора Ваньки Козыревскаго, что сыскал он, вор-Ванька, новыя заморския земли на полдень от Камчатки. Отписали вор с воеводою о минерал-руде на тех землях, что курятся. Порадовался их отпискам, да зря. Иную минерал-руду, чаял, найдете. Омылка…
Помолчав, государь утешил геодезистов:
— Добро, что без шуму слетали, птенцы мои. Срам не велик, и тот в дому останется, об чем памятуйте. А вояж ваш не посчитайте напрасным. Оный на пользу знанию истинному о земноводном нашем шаре: узнанное вами про земли восточныя славу отечеству преумножит в свое время. Придет черед, когда станет наша держава — у Восточнаго океана також твердо, яко ныне у Балтикума…
То свершится, предвиденное Петром Великим: став твердо на охотских и камчатских берегах, обращаем мы взоры к землям, где не бывали до нас европейцы, хотя и немалыя вижу впереди муки. Ежели где зазимуем в отдаленности, не ведаем, чем и питаться будем. Провианту вовсе нет, кроме привезеннаго из Иркутской провинции, и тот состоит из попортившихся солонины и масла.
Впрочем, поутру пойдем в путь свой, пребывая в здравии; чего и тебе желая, любезной друг, остаюсь
Сентября в 8 день 1740 года
Пакет Бот им. Св. ап. Павла»
Чириков запечатал письмо и убористым почерком вывел адрес на конверте:
«Его высокоблагородному господину Флота капитану Нагаеву[77] В Кроншлот на корабль «Полтава»…
Он погасил свечу.
Сумерки дождливого утра сочились в каюту сквозь квадратное оконце.
С палубы глухо прозвучал сигнал побудки. Тотчас, повторяя его, над рейдом разнеслась прерывистая дробь барабанного боя.
На экспедиционных кораблях начинался долгожданный день отплытия из Охотска.