На китайской стороне их принял, к удивлённой радости Дмитрия, его старый знакомый Лю Чжэнь. Оказалось, после разгрома ихэтуаней Лю не стал возвращаться на стройку дороги, а вернулся туда, откуда отправился на КВЖД – в свой цзунцзу, который представлял из себя сельский сяохаоцзы[15], в понимании казаков – хутор.

Но вернулся Лю к родному очагу по совершенно особой причине. Будучи в Харбине, он познакомился с русским агрономом Прикащиковым, который приехал в Маньчжурию ещё в 1898 году для сельскохозяйственного обследования и увидел, что при хорошем климате и благодатных землях тут нет ни фруктовых деревьев, ни ягодников, ни хороших овощей. Даже картофель и тот, оказывается, китайским крестьянам не известен. Прикащиков выписал из Европы семена и саженцы и начал выращивать сам, а затем и распространять по краю огородные культуры, плодово-ягодные кустарники и деревья. И всё стало прекрасно расти и приносить плоды. А китайцам только покажи – крестьяне быстро подхватили начинание, и Лю Чжэнь решил не отставать. На участке его цзунцзу и картофель, и арбузы уже приносили хороший урожай, и виноград обещал не подкачать.

– А у нас арбузы не растут, – огорчился Павел, выслушав рассказ Лю на ломаном-переломаном русском языке.

– Да ерунда, – не согласился Дмитрий. – Работать надо, и будут расти. Земли-то одинаковые.

– Да-да, – закивал Лю Чжэнь. – Лаботать надо, лаботать!

Разговаривать с Лю Чжэнем было сложно, но главное, он всё понимал и исполнял то, что требовалось. А требовалось от него немало: русским надо было тайно посещать казачьи станицы по берегам Амура и так же тайно возвращаться. Они агитировали за съезд Амурского войска, на котором было бы сказано о всех бедах казаков, о несправедливостях, которым они подвергались на службе и в быту, а главное – съезд должен был поднять на борьбу за лучшую жизнь против самодержавия. Правда, по вопросу борьбы с самодержавием полного единогласия у агитаторов не было.

– Все наши беды от местных чиновников, – стоял на своём Павел. – Царь дал казакам привилегии, а местные чинодралы всеми правдами и неправдами их урезают, и плевать им, как казаки с хлеба на воду перебиваются.

– Ты же сказал, что не казак, – усмехался Дмитрий, – а ратуешь не за рабочих заводских, не за служащих почтово-телеграфной конторы, которые уже которую неделю бастуют. Кстати, их забастовочный комитет обещал в нужное время разослать телеграммы по станицам для сбора делегатов съезда. Они нас поддерживают, и мы должны отвечать тем же. Только единство приведёт к победе.

– Да, ушёл я из казаков. Не по мне эта служба. Но я их знаю лучшей, чем тех же телеграфистов. И не по книжкам учёным, а по жизни – и мирной, и военной. А вот ты, сын офицера, получил высшее образование по соизволению царя-батюшки, работал на хорошем жалованье, чё ты на царя хвост подымаешь? Чем он тебе не угодил?

– Я хочу, чтобы всем жилось хорошо. Всем, а не только таким, как я.

– Ты чё, новый Христос али как? Никогда не было, нет и не будет, чтобы всем хорошо. И в революции будут начальники, у которых жалованье больше и которые жить будут лучше. А потом, ладно, уберём мы царя, но кто-то же будет на самом верху, и какая разница, как он называется.

– Он будет называться президентом, и его весь народ будет выбирать.

– На всю жизнь до самой смерти?

– На несколько лет.

– А-а, ну, тады он будет воровать напропалую. Надо же успеть: и себе, и детишкам, и внукам с правнуками. Вот ежели б на всю жизнь выбирали, тады да, воровать смысла нету. Почему царь не ворует? А он до самой смерти всего хозяин!

– А за президентом должен следить парламент. Такой же, как наш съезд, но со всей страны.

Павел подумал, словно споря сам с собой, покачал головой и согласился. Дмитрий, довольный, хлопнул товарища по плечу, засмеялся, смех перешёл в кашель, долгий и надрывный. Платок, которым Вагранов прикрывал рот, окрасился красным.

– Худо, брат, – вздохнул Павел. – К знахарке тебе надобно. Барсучий жир пить али настойку лука с чесноком.

– Хорошо, что не мышиный хвост жевать или лапкой лягушачьей закусывать, – отдышавшись, откликнулся Дмитрий.

– Ты напраслину на знахарок не наводи, – обиделся за народных целительниц Павел. – Я малой был, тож кашлял с кровью, так меня баба Феня, знахарка зеленоборская, барсучьим жиром мигом отпоила. Одно плохо: уж больно противный он, этот жир, даже с молоком и мёдом всё равно погано.

Разговор их услышал Лю Чжэнь и вечером того же дня принёс Вагранову глиняный горшок с какой-то жидкостью. Из ломаных объяснений китайца с трудом удалось понять, что это как раз и есть настойка лука и дикого чеснока, и выпить её надобно всю разом. Пахло действительно чесноком, но Дмитрий этот запах любил, поэтому без особого отвращения сделал несколько глотков, передохнул и допил остальное. Лю Чжэнь сказал, что приготовит ещё, потому что надо пить только свежее зелье.

– Какой всё ж таки народ терпеливый, – сказал, глядя на него, Павел. – Мы их шпыняем, помыкаем так и эдак, побоище им в Благовещенске устроили – до сих пор дрожь пробират, – а они к нам с улыбкой, с поклонами. Готовые рабы!

Павел забыл, как меньше десяти лет назад, лёжа в госпитале, сожалел, что не довелось ему гнать «косоглазых» на утопление; как пытался изнасиловать Цзиньку; как с радостью и удовольствием рубил их в Айгунском походе. Забыл или… или по-просту не хотел вспоминать. Уж больно неприятные, а то и просто страшные эти воспоминания. Тьма в них прячется, жуткая тьма, а с тьмой лучше не встречаться, тем более лицом к лицу.

– Я бы сказал по-другому, – не согласился Дмитрий. – Они просто не любят воевать и стараются всё решать мирно. Заметь, сколько раз их завоёвывали, а всё равно в конечном счёте получается, как они хотят.

– Не знаю, не знаю, – недоверчиво протянул Павел. – И давай спать. Завтра рано вставать.

Лю Чжэнь выделил русским небольшую фанзу, где они спали на кане, подогреваемом от очага. Сюда им утром и вечером приносили еду – чжуши и фуши[16], днём они наведывались в станицы и встречались с казаками, ведя агитацию. Дмитрий записывал жалобы и пожелания, чтобы использовать их в решениях съезда.

Чтобы сбить со следа полицию, переправлялись через Амур то выше, то ниже Благовещенска, меняя чередование. К точкам переправы и обратно добирались верхом, на лошадях, которые раздобыл глава цзунцзу; на местах к их услугам были лодки с лодочниками, молчаливыми, но не враждебными китайцами. Видно было, что Лю Чжэнь пользуется влиянием и уважением на многие ли по берегу Амура.

По реке уже ползла шуга, время близилось к ледоставу. Агитаторы охватили двадцать станиц и посёлков, договорились о делегатах. «Начать заваруху» вызвалась 2я полусотня 3й сотни Амурского казачьего дивизиона. 3 декабря казаки предъявили начальству требования, в которых главными значились немедленное увольнение запасных, отказ от выполнения полицейской службы и уравнение казачества в правах с другими сословиями.

Эти вопросы были, пожалуй, самыми чувствительными для амурского казачества. Война закончилась, а мобилизованных запасных и тем более отслуживших свой срок продолжали держать под ружьём, в то время как их хозяйства буквально пропадали без рабочих рук. Когда начались забастовки и другие народные волнения, казаков стали посылать на усмирение в помощь полиции, чего они категорически не желали, но вынуждены были подчиняться приказам. И, наконец, казачество находилось в приниженном, по сравнению с другими сословиями, положении. Призванные на воинскую службу крестьяне и горожане экипировались за казённый счёт, а казаки должны были являться в полном снаряжении и с лошадьми, купленными на свои, кровные, что было многим и многим не по карману.

Полный список требований, которые были даны ещё и в наказ съезду, насчитывал около полусотни пунктов, и каждый из них вызывал ярость и негодование у наказного атамана генерал-лейтенанта Путяты.

– Это что же такое творится, а? – спрашивал он себя. – В столицах бунтуют, так там и вождюков как собак нерезаных. А у нас эти эсеры, эсдеки, либералы, анархисты и прочая шушера – каждой твари по паре, и нате вам – создали Союз прогрессивных групп! Без спросу, без разрешения! Где ж это видано? И тоже туда же, народ начали против царя подбивать. Молебен в честь государева манифеста в митинг превратили – с красными флагами, с речами богопротивными… Политзаключённых требовали выпустить. Где они увидели у нас политзаключённых?! Послал казаков и полицию, чтобы хоть какой-то порядок навести, так одни отказались, другие вообще на их сторону перешли.

Генерал разговаривал со стопкой: он то и дело отходил от зеркала к старому резному буфету с дверцами хрустального стекла. Там на полке стояли графинчик водки и тарелка с порезанным толстыми ломтями розовым салом, чёрным ржаным хлебом и очищенной головкой лука – генерал обожал эту незатейливую закуску. Дмитрий Васильевич одним глотком выпивал стопку водки, нюхал хлеб, откусывал сала и возвращался к своему стеклянному слушателю. Он отлично понимал, что со стороны выглядит смешно и нелепо, но не перед подчинёнными же изливать всё, что в душе накипело. А супруге его дела вообще не интересны: она занята собой и детьми. Дочь Александра была уже на выданье, подрастали сын Сергей и ещё одна дочь, Машенька, любимица. Им тоже отцовы заботы переживать ни к чему. Однако носить их, эти заботы, в себе у генерала тоже не было сил: не поручик, поди, на турецкой войне, полвека за плечами!

– Подумать страшно, – продолжил он монолог, освежившись очередной стопкой, – телеграфисты бастуют! Что сегодня самое ценное в государстве? – спросил он у своего отражения в стекле буфета и подождал ответа, разглядывая красное лицо с растрёпанной эспаньолкой и повседневный тёмно-зелёный мундир без орденов и аксельбантов. Стекло молчало, поэтому ответил сам: – Самое ценное в государстве – связь! А связисты – против царя! Это как называется? Измена это называется, господа! Ну, ладно, требовали бы повышения жалованья – денег, понятно, всем не хватает, – но вам же понадобились гражданские права, неприкосновенность личности, свобода слова и совести! У самих совести нет, но свободу ей вынь да положь? А теперь и казакам всё это подавай! Всегда твердили: казаки – опора самодержавия! И где она, эта опора?

Генерал открыл дверцу буфета. Увидев, что в графинчике осталось немного, глотнул прямо из горлышка, поперхнулся и минуты две выкашливал в носовой платок водку, попавшую не в то горло, а вместе с ней и свою злость. С водкой справился, а вот со злостью – нет.

– Съезд надумали собрать! Наглецы! Знают, что у меня нет сейчас на них управы, что войска не вернулись, вот и распоясались. Ладно, ладно, проводите свой съезд, господа товарищи, потом с каждым разберёмся. Каждый своё получит по закону! Слышите? По закону его величества!

Первый съезд Амурского войска открылся 15 декабря. Двадцать делегатов получили инструкцию, разработанную двумя неделями раньше в станице Екатерино-Никольской на окружном сходе. Инструкция содержала список требований, кстати, согласованных с требованиями бастующих почтово-телеграфных служащих. На этом настоял Дмитрий Вагранов. Именно от связистов в инструкции попали политические формулировки, к которым большинство казаков относились равнодушно и даже насторожённо, совсем не так, как к вопросам их повседневной жизни и службы. Из-за них на заседаниях съезда было шумно, порою весело, порою возникали нешуточные перепалки, грозя перерасти в кулачные бои. Вагранову и Черныху приходилось вмешиваться и гасить страсти авторитетом представителей окружного революционного комитета. Между прочим, это Павел придумал назваться представителями, «для пущей важности», хотя были они рядовыми агитаторами. Казаки, однако, верили и относились к ним с уважением.

Две недели съезда ушло на выработку двух постановлений: об изменении порядка несения воинской службы казаков и выполнения земских повинностей. Зато 29 декабря оба постановления подписали все двадцать делегатов.

Павел, не скрывая, гордился, что многие пункты постановления об отказе от земских повинностей формулировал именно он. Дмитрий не возражал, признавая, что Черных как-никак с детства знал эти нужды.

И наконец, 4 января 1906 года съезд принял, может быть, самое важное на тот исторический момент постановление – о создании в области новой власти, без которой первые два во многом теряли смысл. Оно даже в простом чтении звучало весомо и многозначительно:

«Мы, нижеподписавшиеся делегаты от Амурского казачьего войска… постановили следующее: события последнего времени, нарушив порядок государственной и общественной жизни, остановили и расстроили вконец и жизнь нашей окраины. За отсутствием правомерного центрального органа в области насущные требования населения не могут быть проведены в жизнь, отчего ещё более усугубляется беспорядок общественной жизни нашей окраины, ввиду этого было бы крайне желательно организовать в Амурской области Исполнительный комитет, облечённый доверием всего областного населения. Съезд войсковых делегатов предлагает городской Благовещенской думе взять на себя инициативу организации Областного исполнительного комитета, в состав которого бы вошли делегаты от казачьего населения, крестьянского и городского, выбранные на началах всеобщей, равной, прямой и тайной подачи голосов. Образованному таким образом Исполнительному комитету вверить управление всей областью до организации народного представительства в виде Учредительного собрания».

Городская дума была напугана столь революционным предложением и отказалась категорически. Казачий полк, вернувшийся из Гродекова, где нёс службу после окончания войны, также не поддержал идею областного исполкома. Фронтовики разъехались по домам. Весенняя страда заставила казаков взяться за свои хозяйства. Забастовка связистов и присоединившихся к ним заводских рабочих постепенно сошла на нет. А в конце лета и начале осени начались репрессии: активисты забастовки и делегаты съезда были арестованы и преданы суду, многие попали на каторгу.