Константин Николаевич Грибский был занят важным делом: составлял текст приказа о подвиге экипажа парохода «Сунгари», доставившего в Благовещенск артиллерийские снаряды и патроны. С боезапасами в городе дело было… сказать помягче не получится… скверное было дело! Два дня как кончились снаряды и замолчали пушки, прежде отвечавшие на каждый выстрел с того берега, причём отвечавшие куда лучше, потому что каждое ядро что-то рушило и поджигало, каждая граната взрывалась точно над вражескими ложементами, заставляя сидящих в них бросаться врассыпную.

Но всё-таки много было их, маньчжур и китайцев, слишком много, чтобы не бояться. Неслучайно совсем недавно, буквально те же два дня назад, в городе, который постепенно освоился с обстрелами, скоординировал с ними свою жизнь, внезапно забушевала паника. Некий Косицын бегал по Зейской улице и кричал, что маньчжуры высадились в районе Астрахановки, северном пригороде Благовещенска, и вот-вот начнут штурм города. Другие подхватили, но наоборот, мол, они форсировали Амур выше Верхне-Благовещенского. Третьи – о приближении маньчжур к перевозу через Зею. Естественно, народ забегал, принимая на веру любые слухи. Десанты, понятное дело, не подтвердились, а за Зею немедленно был отправлен казачий отряд полковника Печёнкина на помощь бывшему там отряду подполковника Гинейко. Маньчжуры, действительно приближавшиеся к перевозу, были разгромлены, около тысячи убиты, но горожане не успокоились, пока не выкопали на берегу Зеи ложементы и не привезли туда пушки. Успокоению способствовало и объявление в городе военного положения.

С другой стороны, благовещенцы всё-таки молодцы: записавшиеся в добровольную дружину постоянно дежурят в ложементах и даже те, кто не записался, выходят вечерами с ружьями на берег и всю ночь сидят, глядя в зыбкую, по-июльски рассеянную темноту. Или те же работники городской управы. У них китайские пули вышибают стёкла, а они уже не обращают внимания: некогда, дел полно. Особенно отличились почтово-телеграфные работники. Контора у них на взгорке, двухэтажная, китайцам наверняка хорошо известная, стреляют они по ней каждый день, да, видно, плохо обучены артиллеристы – попасть никак не могут, однако беспокойства служащим порядком доставляют. Но тем не менее служба действует бесперебойно. Благо китайцы во время своих зазейских вылазок ни разу не попытались уничтожить телеграфную линию. Правда, её патрулировала крестьянская добровольная дружина, которая сожгла в Маньчжурском клину все деревни аборигенов и поубивала их жителей, но если бы китайские солдаты догадались разрушить телеграфную связь, то от дружины бы пух и перья полетели. Зато с какой радостью всеми была воспринята телеграмма от высочайшего имени с благодарностью чинам почтово-телеграфного ведомства за их работу!

Константин Николаевич улыбнулся, вспомнив энтузиазм верноподданных, и снова углубился в подготовляемый текст, стараясь найти слова менее официальные, чтобы они были близки каждому, кто их прочтёт или услышит. Обычные приказы и распоряжения готовила военная канцелярия, но этот ему хотелось написать самому.

По военной привычке он писал карандашом: «Сегодня в 7 часов утра в Благовещенск прибыл пароход «Сунгари», нагруженный артиллерийскими снарядами, в которых последнее время чувствовался большой недостаток. Конечно, как командир парохода, так и экипаж, а равно и команда, назначенная для непосредственного охранения парохода от враждебных действий китайцев, вполне сознавали всю важность и ответственность возложенной на них задачи. Движение парохода с легко воспламеняющимся артиллерийским грузом вблизи и вдоль неприятельской позиции почти на протяжении 30 вёрст требовало от всех сопровождавших груз большого внимания, распорядительности и предусмотрительности».

Он писал, испытывая внутреннее напряжение, потому что живо представлял, что чувствовали матросы и сопровождавшие груз офицеры и нижние чины, когда пароходу из-за обмеления Амура пришлось проходить в десятке метров от китайского берега. В этой кисейной темноте, когда контуры берегов туманно расплываются, в тишине, которую нельзя было нарушить не то что голосом, но и лишним плеском воды. Как с этим справились лоцман и машинист, уму непостижимо!

«Задача, возложенная на подпоручика 2-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады Виноградова, сопровождавшего груз, подпоручика 8-го Восточно-Сибирского линейного батальона Вадецкого, начальника охранной команды, и командира парохода Г. Моисеева, исполнена ими блестяще. Заслуга их в этом отношении не останется, конечно, без награждения. С истинным наслаждением передаю благодарность командующего войсками округа командиру парохода Г. Моисееву, подпоручику Виноградову, подпоручику Вадецкому и спасибо матросам и всем нижним чинам команды».

Константин Николаевич с радостью перечислил бы поимённо всех матросов и нижних чинов, но это было бы уже слишком. Он и так со своими «конечно» и «истинным наслаждением» далеко отошёл от стиля военного приказа. Начальство, несомненно, заметит и сделает внушение. Ну и ладно, ну и пусть! Зато люди проникнутся радостной важностью произошедшего.

«Благодарю означенных чинов от себя, от чинов гарнизона и от всего населения города. Также приношу благодарность командиру парохода «Селенга» В. Сорокину, артиллерии штабс-капитану Кривцову за их деятельное участие, какое они приняли в содействии безопасному доставлению столь ценного для нас артиллерийского груза. Прошу начальствующих лиц доставить мне списки всех особо отличившихся чинов для представления их к награде».

Закончив работу над текстом, Константин Николаевич передал его для дальнейшего оформления дежурному офицеру, а сам достал бутылку «Курвуазье», любимую хрустальную рюмку, наполнил её и уселся в кресло с видом на Амур. Он любил собирать в голове все нужные сведения, чтобы, продумав их, сделать нужные выводы. Сейчас предстояла операция в Китае – что же он будет иметь как командующий Благовещенской группой войск?

Генерал не успел ни выпить коньяк, ни собраться с мыслями – постучав, вошел дежурный подпоручик:

– Ваше превосходительство, поручик Арсеньев просит принять его по личному делу.

– Кто такой? Из новеньких?

– Сегодня прибыл пароходом из Сретенска. Вода в Амуре поднялась, и пароходы с верхов пошли.

– Знаю, знаю, – махнул рукой генерал. – Ладно, зови.

Он неохотно поднялся из кресла и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. От долгого сидения над текстом приказа ноги затекли и теперь оживали, о чём свидетельствовало электрическое покалывание в икрах и ступнях.

Вошёл молодой подтянутый офицер, отрапортовал чётко и тем сразу понравился генералу.

– Что у вас за проблемы, поручик? – добродушно спросил военный губернатор.

– У меня предписание в Первый Владивостокский крепостной пехотный полк, а меня не записывают на пароход до Хабаровска, ваше превосходительство.

– Да, я имею право временно мобилизовать всех офицеров, оказавшихся в Благовещенске по тем или иным причинам. Готовится военная операция. После её проведения все мобилизованные вернутся к своим обязанностям.

– Военная операция по уничтожению китайцев? – поморщился Арсеньев. – Я видел их трупы, плывущие по Амуру. Некоторые попадали под колёса нашего парохода.

– Это трупы мятежников. Мною дано указание вылавливать их и закапывать. Но напротив Благовещенска – их тысячи и тысячи, живых, с ружьями и пушками. Угрозу городу следует ликвидировать.

– Но я слышал, несколько дней назад в Благовещенске были убиты сотни мирных китайцев…

Военный губернатор посуровел, остро глянул в глаза поручика и заговорил:

– Город был наводнён агентами повстанцев и обстреливался из пушек. Мы каждый день ждали штурма, а защищаться было нечем. Создали ополчение, несколько сот человек со старыми, чуть ли не кремнёвыми ружьями… – Генерал рассказывал, расхаживая по кабинету, а в голове вертелась мысль: чего это я перед ним распинаюсь, перед каким-то поручиком? Однако не мог не признать: было что-то в этом офицере, какое-то высокое благородство, отличавшее его от усталых, замотанных строевых вояк. Может, аристократ? Поручиком, в пехоту, на край света? Да помилуй Бог! Скорее, учёный, исследователь. Читал генерал Грибский про офицеров-исследователей, излазивших весь Амурский край, адмирал Невельской хорошую книжку про них написал. Константин Николаевич раздвинул шторки на стене – там висела большая карта Амурской области. Подозвал поручика.

– Смотрите, молодой человек. Вот этот огромный район за Зеей мы называем Маньчжурским клином. Там полсотни лет жили маньчжуры, оставшиеся после возвращения Амура. Жили на нашей земле, хозяйствовали, а законам подчинялись своим, поскольку оставались подданными Цинской империи. И когда началась эта, извините, заваруха с ихэтуанями, несколько тысяч маньчжуров высадились здесь на наш берег, сожгли казачьи посты и вместе с местными жителями пошли к Благовещенску. Наших сил едва-едва хватило, чтобы их остановить, а потом и вышвырнуть обратно в Китай. – И закончил жёстко: – Это война, поручик. Они убивают нас, мы убиваем их.

– Простите, ваше превосходительство, но мы, то есть вы, убивали и мирных людей.

– Они тоже убивали мирных. Причём самым жестоким образом. И тем не менее я издал распоряжение о том, что виновные в убийствах, грабеже и других насильственных действиях против мирных безоружных китайцев будут предаваться суду и подвергаться наказаниям по всей строгости российских законов. Думаю, население успокоилось, и повторения тех ужасов не будет. Садитесь, поручик, мне с вами интересно разговаривать.

Арсеньев сел. Ему тоже стало интересно. По крайней мере, прежде так вот по-простецки разговаривать с генералами не доводилось. Он даже забыл, что пришёл просить (или требовать?), чтобы ему поспособствовали следовать далее к месту назначения.

Генерал достал из шкафчика ещё одну хрустальную рюмку, наполнил и тоже сел. Помолчал, вглядываясь в лицо странноватого гостя. Мысленно он уже перевёл поручика в статус гостя; может быть потому, что был уверен, что никто даже из обер-офицеров не посмел бы перевести «мы убивали» в «вы убивали», то есть косвенно обвинить его, генерал-лейтенанта, в военном преступлении. Это подтверждало его догадку, что Арсеньев, хотя и носил погоны, по сути военным не был.

– Прошу, – Константин Николаевич приглашающе поднял рюмку. Они оба сделали по глоточку, и генерал вдруг усмехнулся: – Вы случайно стихи не пишете?

У поручика удивлённо взметнулись брови:

– Н-нет… Но читать и слушать люблю.

– Тогда послушайте. – И генерал начал декламировать:

Закончив, глотнул коньяку и спросил:

– Ну как?

– Замечательно! – искренне воскликнул Арсеньев и тоже пригубил ароматного напитка. Осторожно поинтересовался: – Неужели ваши?

– Что вы! Что вы! – отмахнулся Грибский. – Это наш казачий поэт Леонид Петрович Волков. Сотник конного полка. Две книжки уже выпустил. Супруга моя его стихи заметила, ну и я следом за ней. А вы, значит, не пишете? Кстати, как вас звать-величать?

– Владимир Клавдиевич. Нет, не пишу. Не одарён.

– Я не из прихоти спрашиваю. Хочу определить вас в сотню Вандаловского, Волков его заместитель. Глядишь, сойдётесь. Вы будете офицером связи между казаками и пехотой. На время похода. Не возражаете?

– Как можно?! – Арсеньев вскочил, одёрнул мундир. – Служу царю и Отечеству!

– Уверен, хорошо послужите, Владимир Клавдиевич.

Арсеньев ушёл. Константин Николаевич смотрел ему вслед и думал: «Наверняка статейки пописывает в столичные журналы. Может, о Волкове напишет. То-то Леночка будет рада».

Мысль о жене затмила всё остальное и вызвала острую тоску. Как ей там, в Петербурге, без него? Дети, конечно, рядом… Костик должен быть рядом, но он молод, у него свои завихрения, вряд ли он думает о матери…