То ли у китайцев появились новые пушки, то ли их артиллеристы научились стрелять, но утром 3 июля гранаты, выпущенные из Сахаляна, стали рваться в северной части города, и одна из них упала во дворе Саяпиных. Выглянувшие из летника Арина Григорьевна и Еленка застыли от ужаса, глядя, как крутится и шипит, разбрызгивая огненно-дымные капли, чугунный шар.

Не растерялся дед Кузьма. Он, как обычно, с утра пораньше возился в завозне с какими-то поделками. У него там были и верстак, и щит с различными инструментами, и большой ящик с песком, на случай пожара. Пригодился песок и сейчас. Кузьма зачерпнул его большой совковой лопатой и засыпал смертельно опасный снаряд. А потом для надёжности накрыл ещё одной порцией золотистой зейской россыпи.

Горка пару раз шевельнулась и затихла.

– Ну вот и всё, – ухмыльнулся дед. – А вы, дурёхи, испужались!

– Дед, ты – герой! – Еленка повисла на шее старика.

Впрочем, стариком Кузьму не мог назвать никто: борода буйно-рыжая с редкими просверками седины и такая же шапка волос на голове, плечи широченные, никакой тебе согбенности, руки с большими ладонями и крепкими пальцами, что ухватят – не вырвешь. Какой уж тут старик!

Арина тоже осторожно подошла, носком обувки, кстати, сшитой Ван Сюймином, потрогала песочную кучку, покачала головой:

– И как ты-то, папаша, не испужался?

Кузьма вдруг захохотал, открыв полный рот желтоватых от табака зубов:

– Дык я, Ариша, стоко их перевидал! Не сочтёшь! Мы с братальником Гриней, тятькой твоим, бывало, хватали их и взад, к вражинам, швыряли.

Хохот его, казалось, безмятежно-заразительный, вряд ли был подходящим к случаю; дед понял и оборвал себя столь же неожиданно, как и начал. Арина тоже засмеялась, но смех её был дрожащий, мелко перебитый льдистыми осколками страха:

– Шутник ты, папаша…

Еленка изумлённо переводила взгляд с матери на деда и обратно, хотела что-то сказать, но тут за воротами послышался непривычный шум, грубые окрики: «Шевели копытами, косорылый!», «Куды побёг?! Стоять, растудыть твою!», «Чё уставился, косыга?! Нагайки захотел?!» – и Еленка бросилась к калитке. Распахнула её и обомлела, поскольку прежде ничего подобного не видела: по улице шла толпа китайцев – мужчины, женщины с детьми, старики – их то ли охраняли, то ли гнали четыре верховых казака и несколько солдат.

– Маманя, деда, гляньте сюды! – позвала она. – Это чё ж деется-то?!

Дед и мать подошли и встали за её спиной.

– Началось! – сказал дед и задышал тяжело, с присвистом.

Это означало только одно – подъесаул Саяпин закипает, – и ничего хорошего не сулило. Еленка помнила всего один случай, когда дед гневался. В тот день утонул старший брат Петрик, а Ванька не смог его спасти: оказалось, что он плавать не умел. Петрика унесло течением аж ниже устья Зеи, рыбаки случайно выловили. Отец хотел Ваньку выпороть, а дед как взбеленился, схватил нагайку и отца отхлестал – за то, что не научил сына плавать. Потом они оба сидели на скамье, курили и молча плакали. А маманя, баба Таня и Еленка лили свои слёзы в летней кухне. Еленке было всего-то пять годков, но она помнила тот день, словно это случилось вчера, и не сразу, но поняла, что дед не терпел несправедливости. А отец после этого очень быстро научил плавать и Ваньку, и Еленку. И Ванька учил плавать – мелких ребятишек, а недавно Цзинь и Сяосуна.

– Папаша, не заводись, – негромко сказала Арина Григорьевна. – Всё делается правильно. Так надо.

– Дык дети там, старики… – Дед задышал ровнее, но не успокоился, порывался выйти на улицу, но Арина не пускала:

– Разберутся. Бомба к нам не с неба упала.

Один из верховых казаков, заметив их, направился к калитке, поигрывая нагайкой, неизвестно, с какой целью: то ли прогнать нежелательных зрителей, то ли попросить водицы испить. Подъехал и узнал деда, одного из немногих в Благовещенске, кто был обласкан самим графом Муравьёвым-Амурским.

– Кузьма Потапович, ваше благородие, здравия желаю! Чем-нито интересуетесь?

– Куды вы их гоните? – вместо деда спросила Еленка.

– Мы их не гоним, милая барышня, а сопровождаем к месту общего сбора.

– Это – куды? – через голову Арины спросил Кузьма.

– На лесопильню Мордина, – ответствовал казак, всё так же поигрывая нагайкой.

– А чё ж с ними так бесцеремонно?

– Они с нами тож не больно-то церемонятся, – кивнул казак в сторону Амура, откуда шёл непрерывный артиллерийский гул и доносились разрывы.

– Ладно, соберёте, а чё опосля? – не унимался дед.

– Опосля, согласно указанию атамана, отправим на ихний берег. – Верховой оглянулся на колонну, которая уже полностью миновала усадьбу Саяпиных. – Извиняйте, ваше благородие, служба! – И лёгкой рысью пустился догонять ушедших.

Арина и дед переглянулись.

– Ваны! – воскликнули они одновременно.

– Ну-ка, унучка, – заторопился Кузьма, – слётай к Ванам, проведай, чё там и как. Скажи Сюймину, пусть к нам перебираются, от греха подальше. Этот сбор добром не кончится: грабежи начнутся, а то и убивства. Народ жутко обозлён обстрелами и отыграется на неповинных. Беги, беги, Еленка! А я к генералу схожу: может, весточка из Сунгари пришла.

Весточка пришла, но безрадостная: Сунгари окружён, со дня на день повстанцы и китайская армия начнут штурм. В Хабаровске готовится отряд генерала Сахарова на выручку сунгарийцам, но сил пока недостаточно.

Ван Сюймин прятаться у Саяпиных отказался.

– Не важно, в каком ты живёшь мире, – сказал он Еленке, – важно, какой мир живёт в тебе. Так сказал Учитель.

Еленка со слезами рассказала Фанфан и Евсевии-Цзинь, как по улице гнали их сородичей, как издевались над ними казаки и солдаты. Сюймин тоже слушал и молчал. Жена и дочь ни о чём его не просили, они проводили Еленку до дверей, и Фанфан сказала по-китайски, а Цзинь перевела:

– Ступай, дочка, домой. Пусть будет то, что должно быть.

Цзинь заплакала, обняла Еленку и шепнула:

– Передай Ивану, что я его люблю.

Еленка в ужасе затрясла её за плечи:

– Ксюша, ты с ума сошла! Пойдём к нам! Мы тебя укроем!

– Не могу. Отец сказал…

Она повернулась и убежала в дом. Фанфан пошла за ней.

Еленка постояла, прислушиваясь – за дверями что-то кричал Сяосун, – вздохнула и побрела домой.

А в доме, как только они вышли, Сяосун бросился перед отцом на колени:

– Отец, нас всех могут убить! Пожалей себя, нас пожалей!

Но Сюймин был непреклонен:

– Если кто-то хочет тебя сильно обидеть, значит, ему еще хуже. Так учит Кун-цзы. Русским хуже, чем нам, поэтому они так себя ведут.

– Кун-цзы умер две тысячи лет назад! Тогда всё было не так! – Сяосун вдруг замолчал, что-то припоминая – это было видно по его лицу: тёмное от страха, оно словно сжалось, а затем разгладилось, посветлело, и мальчишка завопил с новой силой: – Но разве не Кун-цзы сказал «Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово, возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова, не упускай возможности»? Ты, отец, эту заповедь нарушил!

Невозмутимость Сюймина пропала мгновенно.

– Кто… кто тебе это сказал?! – задыхаясь, прошептал он.

– Прочитал в твоей книге!

У Сюймина была старинная книга «Лунь Юй», или «Суждения и беседы», откуда он черпал мудрость Учителя, но он и предположить не мог, что кто-то кроме него разбирается в ней.

– Ты умеешь читать древние тексты?! Кто научил?!

– Сестра…

Ну да, он же сам научил дочь читать и писать, а она, оказывается, передала своё умение брату. В этом нет ничего страшного, наоборот, мальчик лучше будет разбираться в жизни и людях, но… обвинить отца в отступлении от учения Кун Фуцзы – это… это…

Сюймин был в ужасе оттого, что не находил слов для достойного ответа сыну. Взглядом, в котором застыло страдание, он обводил домочадцев, словно ждал от них помощи, но жена и дочь не смели поднять глаз, а сын… сын вообще отвернулся.