Пашка Черных ещё на неделе задумал позвать Еленку купаться на Зею. На другой берег, где широко раскинулись золотые пески, где безлюдно и никто ничему и ничем не помешает. Для этого заранее пришёл испросить у артельщика грузчиков Финогена свободную субботу. Тот почесал жидкую бородёнку, зевнул и отказал:

– По субботам, сам знашь, сколь пароходов приходит. С баржами! А груз, сам знашь, какие – таскать не перетаскать!

Но Павел знал, с кем имеет дело, а потому приготовил подношение – бутылку водки. Да не гамырки китайской, а настоящей казёнки, запечатанной сургучом.

Финоген был сражён – это Черных заметил по сверкнувшему из-под нависших седых бровей взгляду. Видать, артельщик давно не лакомился «Амурской очищенной»; трезвенником он, конечно, не был, как и все грузчики, но копеечку зря не тратил, разводил китайский гаоляновый спирт, дешёвый и вонючий, как портянка, однако шибающий в голову будь здоров.

– Ну, коли так, – проворчал артельщик для виду, принимая подношение, – погуляй малость. Из-за ентой колготни маньжурской пароходы, сам знашь, только с верховья приходят. Обойдёмся, поди, и без тебя.

Вечером того же дня Павел подкараулил Еленку, когда та возвращалась от Цзинь. Но, к недовольству парня, в сопровождении Сяосуна.

Тёплые сумерки уже стелились над землёй, и Цзинь попросила брата проводить подружку до дома. Мальчишка и сам с радостью бы это сделал – очень уж нравилась ему Еленка, – но стеснялся, и просьбу сестры воспринял чуть ли не с восторгом. Однако Цзинь охладила его пыл.

– Будешь возвращаться, – сказала она по-китайски, – веди себя тихо. Случается, наших бьют. Если кто прицепится, лучше убегай.

– Может, ему лучше не ходить? – вмешалась Фанфан. – Елена большая, сама дойдёт. Её-то никто не тронет.

– Нет, мама, – твёрдо заявил Сяосун. – Сейчас много пьяных русских. Одну Елену могут обидеть, а вдвоём отобьёмся, – закончил он с такой улыбкой, что сестра и мать рассмеялись.

Елена ничего не поняла, но провожание мальчишки приняла с удовольствием.

Они шли, перебрасываясь мало что значащими фразами, причём, не сговариваясь, ни словом не поминали об опасности, нависшей над городом.

На улице густели сумерки, торопясь перейти в ночную темноту. Молодой месяц, почти весь день незаметно кравшийся по небу, давно скрылся за холмом на западной окраине.

Неожиданно из глубокой темноты, скопившейся под развесистой черёмухой, выступила широкоплечая фигура. Сяосун мгновенно принял боевую стойку, заслоняя Еленку.

– Пшёл домой, ванька! – цыкнула фигура.

Ваньками многие русские называли китайцев. И Сяосун, и Еленка узнали в фигуре Пашку Черныха. Парнишка не пошевелился. Еленка тронула его за плечо, успокаивая, и обратилась к парню:

– Тебе чё надо?

– Побалакать хочу.

– Побалакать и днём можно.

– Можно, – согласился Пашка на удивление мирно. – Однако днём я на пристани с груза́ми мантулил, а ты весь вечер у косоглазых барничала.

– За косоглазых ответишь, – сказал Сяосун и снова напрягся.

– Не хочу я с тобой балакать, с матюжинником[24], – заявила Еленка. – Сяосун, мы уже пришли, беги домой.

– Но он тебя… – начал было возражать парнишка.

– Беги, беги, ничё он мне не сделает. А попробует – деда кликну лихоматом, он ему мотыли-то выдернет.

– Да ладно вам, – снова вполне мирно сказал Пашка. – Беги, инжиган. Я и верно побалакать хочу, просто, без лихоты[25].

– Говори при мне, – упёрся Сяосун. – Я не козлёнок.

– Лады, не инжиган. Однако разговор не для твоих ушей.

– Беги, Сяосун, – повторила Еленка. Ей и самой стало интересно, о чём так настойчиво хочет говорить Пашка.

Сяосун неохотно отступил на пару шагов, повернулся и медленно пошёл, то и дело оглядываясь.

Пашка и Еленка проводили его взглядами и враз повернули головы друг к другу. И засмеялись этой одновременности. Еленка – звонко, Пашка – грубовато, с придыханием.

Сяосун услышал, но не оглянулся – решил, что смеются над ним, и заплакал. «Ты ещё меня узнаешь», – шептал он, размазывая злые слёзы по щекам, но злость его была нацелена не на Еленку.

– Ну и чё те надо? – отсмеявшись, спросила девушка.

– Айда завтре на Зею купаться? У меня там лодка, переправимся на пески, побалуемся.

– Ишь ты какой – побалуемся! Тятя али дед узнают – будет нам баловство! Тебя не больно-то жалуют.

– А ты не говори, что со мной. Скажи – с подружками, мол.

– Боязно…

– Не бойся. Я буду ждать на берегу. – Пашка взял Еленку за плечи, притянул, но она отстранилась.

– Пусти, мне домой надо. Маманя ругать будет.

Пашка чмокнул в щёку и отпустил. Она отступила, пятясь.

– Не забудь, я ждать буду.

В ответ донёсся только смех.