Вечером 29 июня караван Вагранова и Саяпина – как-то само собой получилось, что именно они встали во главе объединённого отступления русских – остановился в небольшом лесу, не дойдя пары вёрст до станции Дуйциньшань, последней крупной точки перед Сунгари. Как показывала разведка, на всех предыдущих станциях русских не было – по всей вероятности, строители и служащие успели эвакуироваться, – там теперь хозяйничали боксёры и солдаты правительственных войск. Караван их миновал, ничем себя не проявляя, по отдалённым дорогам.

Дуйциншань был важен, потому что от него железный путь шёл прямо на мост через реку Сунгари, на правом берегу которой находился одноименный город.

Саяпин, как обычно, выслал разведку. На этот раз в неё напросился Иван. Дело опасное, и Фёдору, конечно, очень не хотелось посылать сына, однако Иван проявил настойчивость и даже намекнул: мол, казаки начали поговаривать, что командир слишком уж бережёт своё чадо, – и он сдался. Но послал и Ильку Паршина, тайком наказав ему, чтобы присматривал за другом, не давал лезть куда не надо.

Такой же наказ дал и сыну – насчёт Ильки.

А командиром на этот раз назначил своего помощника Трофимова. Ему никакого наказа не давал – Прохор и сам хорошо понимал, что к чему.

Выехали в сумерках: впереди Прохор, Иван с Илькой – за ним. Кони шли лёгкой рысью; пыльный просёлок заглатывал перестук копыт, и казалось, что всадники, покачиваясь, плывут над дорогой – то ли в тумане, то ли в остывающем свете.

К станции подступал перелесок – смешанный с соснами березняк, поддержанный снизу кустами жимолости, рябинника и лещины. Очень удачно, можно оставить коней, только успел подумать Прохор, как вдруг послышался шум в зарослях в стороне станции. Казаки спешились, привязали коней к берёзе, там же оставили шашки, чтоб не мешали, и осторожно начали красться сквозь кусты.

Уже через несколько саженей общий шум распался на гортанные крики и смех китайцев, возмущённые вопли нескольких женщин – не меньше двух – вперемешку с их же крутыми матюжинами.

– Сильничать тащат, – забывшись, тонким от волнения голосом воскликнул Илька и получил от Прохора крепкую затрещину.

– Спасать надо! – шепнул Иван подхорунжему.

– Поглядим, – отмахнулся тот.

– Да как же… – возмутился было молодой казак. – Русских же девок волокут!

– А то я не понимаю! – разозлился Прохор. – Однако не зная броду, не суйся в воду. Наше дело – разведка.

– Наше дело – русских защищать! Где бы то ни было!

– Цыц, щенок! – прошипел Трофимов, не переставая красться вперёд, в сторону шума. – Всё дело спортишь!

Ивану ничего не оставалось, кроме как следовать за командиром, стараясь не наступить на сухую ветку или не дай бог споткнуться. Илька шёл в стороне и так тихо, что можно было подумать, будто он остался далеко позади.

Ещё через десяток шагов они вышли к опушке, и тут под мертвенным светом луны их глазам открылась картина настолько безобразная, что Ивана чуть не стошнило, а Трофимов шёпотом выругался.

Солдаты и боксёры – казаки насчитали девять бандитов – приволокли на опушку трёх русских девушек (одна совсем девчонка), начали срывать с них одежду и валить на землю. Девушки отбивались руками и ногами, кричали и ругались, а китайцы хохотали и переталкивали пленниц из рук в руки.

– Чё ж мы ждём?! – надрывным шёпотом спросил Иван. – Вона, их уже валяют!

– Господин подхорунжий, дядька Прохор, – умоляюще добавил Илька, – давай приказ!

– Погодьте, вот штаны спустют, мы их и возьмём в ножи. Сраму не допустим!

Парни притихли, а бандиты уже распределились по трое. Двое держали бьющуюся на земле девушку, а третий готовился к задуманному действию.

– Пошли! – скомандовал Трофимов. – Живых не оставлять!

Казаки вырвались из кустов, как разъярённые быки. Только вместо рогов у них были длинные обоюдоострые кинжалы. С детства приученные к большой охоте – на лосей, кабанов, изюбрей, кому-то доводилось и с медведем схватиться, и с волками, – они ни одного удара не произвели впустую. Били в бока, спины, шеи – из каждой раны хлестала кровь, ни одна жертва крикнуть не успела… Не прошло и минуты, как с насильниками было покончено. Тем, кто еще двигался, царапая землю скрюченными пальцами, перерезали горло.

Девушки вскочили сами, принялись яростно пинать поверженных бандитов. Трофимов остановил их:

– Хватит, девки, хватит! Давайте за руки, за ноги и в кусты их, чтоб не на виду были.

Повторять не пришлось. Трупы утащили поглубже в перелесок, казаки шашками нарубили веток и укрыли захоронку. И только когда вышли к коням, девушки вдруг обратили внимание на свой вид и смутились чуть не до слёз.

– Как же мы, такие срамные, явимся в ваш лагерь? Со стыда сгорим! – сказала старшая.

– Ничё, девки, одежонка найдётся. Главное – живы и не бесчещены, – успокоил Трофимов. – Лучше скажите, много ли китайцев на станции, цела ль железная дорога на Сунгари, есть ли паровозы и вагоны на рельсах? Вы там кем были? Работали аль пришлые? Где остатние русские?

– Ой, скоко сразу вопросов! – замахала руками старшая. – Ну, сначала кто мы такие. Меня зовут Клавдия Кутепова, я работала поварихой в столовой, Василиса Долгих, – Клавдия показала на вторую девушку, – посудомойка. Наши мужья работали на стройке. Их отправили раньше, потому что мастера хорошие. А вот родителей Насти Пичуевой китайцы убили. Она у нас совсем малёхая, всего-то пятнадцать годков. Папаша еёшный был охранником, матушка домохозяйничала…

На словах Клавдии про родителей юная девчушка, на которой из одежды остались всего-то клочья юбки и кофты, закрыла лицо ладонями и зарыдала. Иван обнял её за плечи, она обхватила его руками, прижалась головой к груди и даже застонала. У Ивана дрожь пробежала по всему телу. То ли от сочувствия, то ли ещё от чего-то непонятного. Вспомнились кусты на горе, где они с Цзинь миловались. Он даже головой тряхнул, чтобы выбросить ненужные сейчас воспоминания.

– Их убили-то из-за неё, – продолжила бывшая повариха. – Китайцы на красоту позарились, а отец с матерью заступились. – Она вздохнула. – Много их на станции – и солдат, и боксёров этих страхолюдных. Дорога-то исправная… и паровоз есть, и вагоны… но уж больно много бандитов!

– Лады! – сказал подхорунжий. – На-конь! Остальное доскажете в лагере.

Казаки вскочили в сёдла. Женщин Трофимов и Паршин посадили за спину, а Иван девочку – впереди себя. Она снова обняла его, прижалась, положив голову ему на грудь, и затихла.

Коней опять пустили рысью. Иван правой рукой держал поводья, а левой прижимал Настю к себе, чтобы её меньше трясло, и ему казалось, что он слышит, как бьётся девичье сердечко. Ему было невыносимо жаль это маленькое хрупкое существо, так доверчиво прильнувшее к его груди, перекрещенной ремнями портупеи; он боялся, что пряжки ремней поцарапают нежную кожу её лица, и старался шевелиться как можно реже. И ещё он думал, куда же теперь, после смерти родителей, подастся эта несчастная девочка, и жалел, что им надо идти к неведомому Сунгари, а не к родному Благовещенску, где их семья обязательно приютила бы сироту, где Цзинь и Еленка стали бы её подругами, а одинокая бабушка Татьяна назвала бы Настю своей внучкой…

Утром следующего дня Саяпин и Вагранов собрали на совет представителей всех групп, слившихся в единый караван-отряд. Надо было решить, что делать: брать станцию с боем, чтобы потом двигаться к Сунгари по железной дороге, или обойти, как и прежде, стороной и выйти к мосту уже на последнем разъезде.

Девушки подробно рассказали совету всё, что знали и видели. Паровоз на станции был в рабочем состоянии, вагоны – тоже. Повстанцы разгромили всё оборудование, но транспорт не тронули: по всей видимости, он нужен для каких-то важных целей.

– На Сунгари пойдут, – уверенно заявил Василий Вагранов, и никто не возразил: ясно было, что он прав.

Клавдия Кутепова повторила, что солдат и боксёров на станции очень много, наверное, больше тысячи. Вооружены разными ружьями, копьями, топорами на длинных ручках, мечами и саблями. Ведут себя как бандиты: грабят всё, что попадётся на глаза. Растащили столовскую утварь и запасы продуктов, а когда они с Василисой попытались грабителей урезонить, те схватили их и хотели сразу убить, но кто-то, похоже, офицер, остановил расправу.

– Я немного понимаю по-китайски, – сказала Клавдия. – Он сказал что-то вроде «Дураки! Вечером их можно разыграть». Они давай хохотать. Поржали и заперли нас в сарае. А потом привели и Настю. Она, бедная, чуть ума не лишилась, когда у неё на глазах отца и мать забили палками до смерти.

На несколько минут повисло молчание: после таких слов трудно было возвращаться к деловому разговору. Однако за спиной у каждого представителя были жизни доверившихся им людей, поэтому долго скорбеть было просто непозволительно.

– А какие у нас возможности для нападения на станцию? – спросил инженер, приведший группу русских со станции Аньда. Там так быстро прошла эвакуация, что несколько семей не успели на уходящий поезд.

– Наши возможности невелики, – ответил Фёдор Саяпин. – Мои сорок семь казаков и сто двадцать восемь стражников. Трофейного оружия хватит ещё на полсотни человек. Итого двести двадцать пять бойцов. А вот патронов мало, примерно десяток на ствол. Но у нас есть пулемёт, гранаты и желание поскорей попасть в Сунгари, причём без потерь. Неожиданной атакой можем прогнать весь бандитский сброд…

– Прогнать – этого мало, – возразил седовласый поручик из стражников, Фёдор не запомнил его фамилии. – Пока наш обоз погрузится в вагоны, уйдёт несколько часов, надо будет держать оборону, потому что повстанцы вернутся, станция им нужна. Допустим, людей хватит, сомнительно, конечно, но – допустим. А боезапаса – нет! Десяток патронов на винтовку в обороне – мизер!

Фёдор не нашёлся, что ответить, остальные тоже молчали. Прошла тягостная минута, встал Василий Вагранов.

– Мы не можем рисковать гражданскими людьми и тем более семьями с детьми, – сказал он. – Пойдём, как и раньше, окольным путём. На разъезде у моста выйдем на железную колею и по ней перейдём реку.

– Мозно саказать? – поднял руку Лю Чжэнь, которого тоже позвали на совет как главу китайских рабочих.

– Говорите, господин Лю, – кивнул Вагранов.

– Китайские возиницы не хотят в Сунагали. Боятся: цюани потом отобелут повозоки и лошадок. Плосят отпустить сейчас домой.

– До Сунгари ещё полста вёрст, не меньше, – сказал Вагранов. – И что, возницы хотят, чтобы люди пятьдесят вёрст несли детей и вещи на руках?

– Они хотят, – вмешался Дмитрий Вагранов, который тоже присутствовал на совете, – чтобы нас всех убили, а наше имущество отдали им.

– С чего ты это взял?! – неприятно удивился старший брат. – Не все же китайцы ненавидят русских.

– Ненавидят не все, – согласился Дмитрий, – но о своей выгоде пекутся все. И Лю Чжэнь не исключение, и Коля Лань, хоть он и полукитаец.

– Ну ты загнул! Между прочим, среди русских выгодоискателей тоже хватает.

– А кто спорит? Но о наших можно поговорить в другое время и в другом месте, а сейчас стоит вопрос жизни или смерти для полутысячи человек, считая малых деток, – из-за трёх десятков возниц, которые пошли с караваном, чтобы получить обещанных лошадей. Им наплевать, что будет с нами, они сами помогут отрезать головы и вспарывать животы женщинам и детям, лишь бы заполучить желаемое.

– Что ты предлагаешь? – прервал Василий яростную речь брата. – Мы даже не можем отправить их восвояси, потому что найдутся среди них те, кто сразу же побежит к боксёрам, чтобы сообщить о нашей беззащитности.

– Расстрелять их и вся недолга, – пробурчал Прохор Трофимов. – Мало они наших побили!

– Эти никого не побили, – жёстко сказал Фёдор. – Расстрел невиновных – позор для казака!

– Для стражников – тоже, – добавил седой поручик. – И пленных не расстреливают, если кто не знает.

– Подхорунжий шуткует, – сказал старший вахмистр Бояркин и подмигнул Трофимову. – Все ведь всё знают. – И неожиданно добавил: – А у меня предложение.

Участники совета дружно повернулись к нему, и удивление их было понятно: за весь поход Николай Бояркин ничем себя не проявил, а тут, в столь непростом деле, у него одного вдруг явилось предложение.

– Ну, не тяни, говори! – вырвалось у кого-то.

Старший вахмистр встал, откашлялся, поправил ремень с драконом на бляхе – отличительным знаком стражника, ещё разок кашлянул в кулак и сказал:

– Обходной дорогой надо выйти к мосту и там отпустить возчиков. А самим пешком перейти на ту сторону. Ежели нагрянут боксёры с солдатами, на въезде на мост поставить заслон с пулемётом. Он один остановит тыщу солдат.

– Хорошо, – сказал седой поручик, – а что потом с заслоном? Как он будет отходить?

– Дождётся ночи и отойдёт. А может, из Сунгари помощь прибудет, и оборона сорганизуется. А может, уже сорганизовалась. Это ведь мы идём, ничего не знаем, что в мире делается.

– Я как бывший артиллерист в целом предложение вахмистра одобряю, – сказал Василий, – но вот пеший переход по мосту рождает большие сомнения. Представьте: женщины и дети, с узлами и чемоданами, возможно, под пулями – согласитесь, картина энтузиазма не вызывает.

– Куда ни кинь, везде клин, – мрачно заключил седой поручик.

– Можно мне? – поднялся сидевший в сторонке стрелочник Лань.

Сидел так тихо и скромно, что за всё время никто не обратил на него внимания. Если бы заметили, возможно, Дмитрий не сказал бы обидные для него слова.

– Разумеется, можно, – торопливо откликнулся Василий. Он словно почувствовал, что Николай скажет дельное слово, а может, стало стыдно за брата.

– Мы с Лю Чжэнем попробуем уговорить возчиков дойти до Сунгари, – сказал стрелочник. – Когда они получат обещанных лошадей, то в таком большом городе не останутся без работы. Свой конь и своя повозка, да вдали от сварливой жены – чего ещё надо для счастливой жизни?

Кто-то одобрительно хакнул, смех подхватили с видимым облегчением: решение, кажется, нашлось и, надо сказать, неплохое решение.

– А вы – философ, уважаемый Лань, – усмехаясь в прокуренные усы, сказал воспрянувший духом седой поручик. – Давайте действуйте!

Лань посмотрел на Вагранова, к которому относился с большим почтением за всё время похода, – тот согласно кивнул, и Николай, подхватив под руку Лю Чжэня, устремился в глубины каравана, расположившегося большим лагерем вокруг дороги.

Вечером 30 июня караван-отряд Вагранова и Саяпина полностью, без потерь, перешёл Сунгари по большому, через остров Солнца, железнодорожному мосту и вступил в пределы Сунгари, русского города на китайской земле. К удивлению Саяпина и Вагранова, у моста не было даже пикета стражников.

– Ты как знаешь, Василий Иваныч, – сказал Фёдор, – а я оставить мост голышом не могу. Поход наш закончился, стражниками я не командую, а казачки мои встанут здесь, как полагается. Ну и добровольцам место не заказано. Жаль, пушки нет! Самая захудалая бы пригодилась. Ты-то дальше куда направишься?

– Я – к своему начальству, в Главное управление, к Юговичу. Кстати, Гернгросс со своим штабом должен там же находиться. Можешь со мной ему что-нибудь передать.

– Вот спасибо, дорогой! Хотел Ильку отправить, но у меня тут каждый человечек будет на счету, тем паче казак обстрелянный. Я генералу напишу, а ты словами обскажи, что да как. Пущай подмогу присылает и артиллерию. Не батарею, но хотя бы пару пушечек со снарядами. И – патронов, патронов побольше!

– Всё скажу, Фёдор Кузьмич, всё расскажу, – Василий обнял боевого товарища. – Надеюсь, мы ещё увидимся?

– Как не увидеться! Всё только начинается.

Гернгросс прислал десяток стражников и небольшой запас патронов. Пушек в городе не было, ни одной. К счастью, как оказалось, их не было и у китайцев. В распоряжении Фёдора были всё те же сорок семь казаков и сто двадцать восемь стражников. За ночь они соорудили две баррикады, как говорится, из подручных средств – то есть собрали в примостовом, покинутом жителями посёлке всё, что могло сгодиться, в основном то, что осталось от строителей моста и дороги. Одну баррикаду построили примерно на середине моста, вторую на выходе. Вторую сделали повыше, чтобы засевшие на ней могли стрелять через головы защитников первой. По краям её оставили проходы: если придётся оставить первую, то отступившие бойцы через них легче уйдут под защиту второй.

Немаловажным оказался вопрос, где поставить пулемёт – на первой или второй баррикаде. Десяток военачальников, тех, что шли с колонной, и два вахмистра, прибывших от Гернгросса, спорили до хрипоты, приводя свои аргументы. Одни говорили, что пулемёт на первой наведёт страх и ужас на боксёров, и тем самым остановит их и обратит в бегство; другие возражали в том смысле, что боезапас у пулемёта ограничен (десятка два лент по 250 патронов), этого может не хватить для остановки фанатиков, а отступать с ним, довольно-таки тяжёлым, будет сложно: есть вероятность его лишиться.

Фёдор слушал спор и всё больше мрачнел, потому что сам не знал, на что решиться. Волей случая он стал командовать обороной моста, но ему ни разу в жизни не приходилось командовать именно обороной. В атаки ходил неоднократно, а тут…

В конце концов он понял, что должен остановить бессмысленную словесную баталию, и сказал решительно и твёрдо:

– Ставим на первой баррикаде. Вдарим, как получится. Ежели кончатся патроны, уносить его не надо, потому что без патронов это просто никому не нужная тяжёлая железяка.

Говорил и думал: у пулемёта сядет Ваня, его кровинка, и никто не скажет, что с ним станется, когда кончатся патроны. Уж лучше бы сам сел за эту машинку! И тут же решил, что тоже будет на первой баррикаде, рядом с сыном. На то он и командир!

Они появились на железнодорожном полотне на рассвете – безмолвной плотной толпой, похожей на тёмно-серую тучу. Нет, не на тучу, подумал Иван, сидя с Прохором Трофимовым за пулемётом, она похожа на огромного слизняка – он такого видел однажды в тайге, – особенно, когда втянулась в узкий пролёт моста и поползла к баррикаде. Ближе и ближе, вот уже осталось не больше сотни шагов. Ивану показалось, что он слышит тяжёлое сопение «слизняка». Он оглянулся на отца, стоявшего неподалёку с винтовкой на взводе: ну, что же ты, тятя, командуй!

И, словно услышав призыв сына, Фёдор сказал громко и как-то буднично:

– Огонь!

Прохор мгновенно нажал на гашетки пулемёта. По «слизняку» хлестнула свинцовая нагайка: слева-направо и справа-налево, ещё и ещё!.. Первые ряды легли подкошенно, следующие взвыли и попятились, но на них давила, толкала вперёд плотная масса толпы. Теряя разум, не зная, куда спрятаться, люди подняли своё оружие и побежали навстречу смерти.

Когда закончилась первая лента, Иван лихорадочно, но без ошибки, вставил вторую. Пока менял, услышал плотную винтовочную стрельбу – рядом и сзади, от второй баррикады. Работы хватило всем.

…Потеряв не меньше двух сотен человек, нападавшие откатились на левый берег и целую неделю, как говорится, не высовывали носа. А потом начались осада и, разумеется, оборона Сунгари, ставшие началом этой недолгой, но кровавой войны.

Вторым русским городом, подвергшимся осаде, стал Благовещенск.