Но ни в тот вечер, ни на другой день не началось. И через два дня, и через три тоже ничего не произошло. Розмари двигалась осторожно, ходила легкой походкой, чтобы не потревожить то, что, возможно, уже зародилось внутри нее.

Поговорить с Гаем? Нет, это подождет.

Все подождет.

Она готовила, убиралась, ходила по магазинам, стараясь даже дышать осторожно. Как-то утром заглянула Лаура-Луиза и попросила ее отдать свой голос за Бакли. Розмари согласилась, только чтобы отвязаться.

— Давай мне мои двадцать пять центов, — потребовал Гай.

— Заткнись. — Она хлопнула его по руке.

Розмари записалась на прием к гинекологу и пошла в четверг, 28 октября. Его звали доктор Хилл. Розмари обратилась к нему по совету своей подруги Элизы Данстон, которая уже дважды прибегала к услугам этого доктора и чуть не молилась на него. Его приемная находилась на Западной Семьдесят второй стрит.

Доктор Хилл оказался моложе, чем предполагала Розмари (ему было примерно столько же лет, сколько Гаю, если не меньше), и он немного походил на доктора Килдэйра, которого показывали по телевизору. Доктор Хилл понравился Розмари. Вопросы он задавал не спеша, заинтересованно, а осмотрев ее, направил в лабораторию на Шестидесятой стрит, где сестра взяла кровь из правой руки.

Доктор Хилл позвонил на следующий день в половине четвертого.

— Миссис Вудхаус?

— Доктор Хилл?

— Да, поздравляю.

— Правда?

— Правда.

Улыбаясь, глядя мимо телефона куда-то вдаль, она присела на край кровати. Правда, правда, правда. Правда.

— Вы слушаете?

— Что я теперь должна делать?

— Ничего особенного. Придете ко мне в следующем месяце. Купите и начинайте пить таблетки «Наталина». По одной в день. И еще заполните несколько бумаг, которые я вам пришлю. Это для больницы. Чем раньше заказать место, тем лучше.

— Когда это произойдет?

— Если последний раз менструация у вас началась 21 сентября, тогда выходит 28 июня.

— Как не скоро.

— Действительно. Ах да, вот еще что, миссис Вудхаус. В лаборатории хотели бы еще раз взять анализ крови. Не могли бы вы заехать туда завтра или в понедельник?

— Да, конечно, — согласилась Розмари. — А зачем?

— Сестра взяла меньше, чем нужно.

— Но я беременна, правда ведь?

— Да, это они проверили. Но я обычно прошу сделать еще и другие анализы — сахар в крови и так далее, — а сестра не знала и взяла кровь только для одного анализа. Не о чем беспокоиться. Вы беременны. Даю вам слово.

— Хорошо. Зайду к ним завтра утром.

— Адрес помните?

— Да, у меня осталась бумажка.

— Я отправлю по почте бланки, и давайте встретимся с вами, скажем, в последних числах ноября.

Они договорились, что Розмари придет 29 ноября в час дня. Но трубку она повесила с ощущением, что что-то не так. Сестра в лаборатории, казалось, точно знала, что ей следует делать, и в том, сколь небрежно говорил о ней доктор Хилл, было что-то подозрительное. Неужели они опасаются, что произошла ошибка, перепутались пробирки с кровью и их неправильно надписали? Неужели еще может оказаться, что она не беременна? Но разве доктор Хилл прямо не сказал бы ей об этом? Он бы не был столь категоричен.

Розмари попыталась отогнать от себя эти мысли. Конечно же, она беременна, иначе и быть не может, ведь уже такая большая задержка. Она пошла на кухню, где на стене висел календарь и в квадратике на завтра написала: «Лаборатория», а на 29 ноября — «Доктор Хилл — 13.00».

* * *

Когда вернулся Гай, она, не говоря ни слова, подошла к нему и вложила в руку 25 центов.

— Зачем это? — удивился он, а потом сообразил. — Это же великолепно, золотко! Просто чудесно! — Он взял ее за плечи и дважды поцеловал, а потом запечатлел и третий поцелуй.

— Правда же.

— Великолепно. Я так счастлив.

— Папа.

— Мама.

— Послушай, Гай, — она вдруг серьезно посмотрела на него. — Пусть это будет новое начало, ладно? Давай теперь будем откровенны друг с другом, давай все обсуждать вместе. Потому что между нами не было доверия. Ты был настолько увлечен пьесой и этой пробной серией да и вообще тем, как все у тебя складывается… Я не хочу сказать, что ты не имел на это права, вовсе нет, было бы противоестественно, если бы ты оставался равнодушен. Но из-за этого я уехала в коттедж, Гай. Чтобы самой разобраться, что у нас с тобой не так: нам не хватало и не хватает откровенности. Мне тоже. Ничуть не меньше, чем тебе.

— Ты права. — Держа ее за плечи, он серьезно посмотрел ей в глаза. — Ты права. Я тоже это чувствовал. Но, вероятно, не столь остро, как ты. Я так чертовски эгоистичен, Роу. Вот в этом-то все дело. Наверное, именно из-за этого я и выбрал такую идиотскую маразматическую профессию. Но ты же знаешь, я все равно люблю тебя. Действительно, Роу. Я постараюсь сделать так, чтобы теперь это было заметно, богом клянусь, я постараюсь. Я буду откровеннее самого…

— Моей вины здесь не меньше, чем…

— Ерунда. Я виноват. Я и мой эгоизм. Наберись терпения, Роу, пожалуйста. Я постараюсь исправиться.

— О, Гай!

В приливе любви она уже простила его и теперь мучилась угрызениями совести. На его поцелуи она отвечала столь же горячими поцелуями.

— Да уж, родители ведут себя просто превосходно.

Розмари рассмеялась, глаза были влажны от слез.

— Слушай-ка, золотко, знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

— Чего?

— Сказать Минни и Роману, — он предупреждающе поднял руку. — Знаю, знаю. Все это должно быть окутано глубокой мрачной тайной. Но я говорил им, что мы будем пытаться, и они так обрадовались, да к тому же люди уже в таком возрасте, — он печально развел руками, — и если мы будем тянуть, может случиться, что они вообще об этом не узнают.

— Расскажи им, — согласилась Розмари, пылая любовью к нему.

Он чмокнул ее в нос.

— Я на две минутки.

Гай повернулся и заторопился к двери. Провожая его взглядом, Розмари поняла, что теперь Минни и Роман занимают очень большое место в его жизни. Чего же тут удивляться: его мать была болтливой особой, которая занималась исключительно собой, а ни один из ее мужей не испытывал к Гаю отеческих чувств. Кастиветы же помогли ему утолить жажду, о существовании которой он, наверное, и сам не догадывался. И Розмари почувствовала благодарность им, отныне она будет лучше относиться к Кастиветам.

Она пошла в ванную, брызнула на глаза холодной водой, уложила волосы, накрасила губы.

— У тебя будет ребенок, — сообщила она своему отражению в зеркале. («Но в лаборатории хотят еще раз взять кровь. Зачем?»)

Когда Розмари выходила из ванной, Кастиветы как раз показались в дверях: Минни в халате, Роман с бутылкой вина, которую держал обеими руками, а за ними раскрасневшийся, сияющий Гай.

— Вот это уж действительно хорошие новости! По-здрав-ля-ю! — Минни надвинулась на Розмари, взяла ее за плечи и крепко чмокнула в щеку.

— Желаем вам всего самого лучшего, Розмари, — проговорил Роман, прикасаясь губами к другой щеке. — Мы так рады, что даже слов не хватает. У нас под рукой не оказалось шампанского, но, полагаю, для тоста сгодится и «Сент Жюльен» 1961 года.

Розмари поблагодарила их.

— Когда ты ждешь ребенка, дорогая? — спросила Минни.

— Двадцать восьмого июня.

— Все эти месяцы до двадцать восьмого июня будут такими замечательными! — продолжала Минни.

— Мы будем ходить для вас за продуктами, — вставил Роман.

— Да нет, что вы, — запротестовала Розмари.

Гай принес бокалы и штопор и вдвоем с Романом принялся открывать бутылку. Минни взяла Розмари за локоть, и они перешли в гостиную.

— Послушай, дорогая, у тебя хороший врач?

— Да, очень.

— Один из лучших гинекологов Нью-Йорка — наш хороший знакомый. Это Эйб Сапирштейн. Он еврей. В высшем свете все прибегают к его услугам. Если мы его попросим, он и о тебе позаботится. И это будет стоить дешево, так что сэкономишь Гаю его денежки, нажитые нелегким трудом.

— Эйб Сапирштейн? — переспросил Роман из другой комнаты. — Это один из лучших гинекологов в стране, Розмари. Вы ведь, наверно, слышали о нем?

— По-моему, да, — Розмари вспомнила, что вроде бы встречала фамилию то ли в какой-то газете, то ли в журнале.

— Я слышал, — заявил Гай. — Не он ли выступал в передаче «Приглашение к разговору» пару лет назад?

— Да, да, — подтвердил Роман. — Это один из лучших гинекологов в стране.

— Ну что, Роу? — спросил Гай.

— А как же доктор Хилл?

— Не беспокойся, ему я что-нибудь скажу. Ты же меня знаешь.

Розмари подумала про доктора Хилла, который был так молод, так похож на Килдэйра, вспомнила, что в лаборатории хотят еще раз взять анализ, потому что сестра наломала дров, или лаборантки, или еще кто-то там наломал дров, причинив ей столько ненужных волнений и беспокойств.

— Я не допущу, чтобы ты ходила к какому-то доктору Хиллу, про которого никто и слыхом не слыхал. У вас должно быть все самое лучшее, юная леди, а самое лучшее — это Эйб Сапирштейн! — заявила Минни.

Благодарной улыбкой Розмари выразила согласие.

— Только если вы уверены, что он сможет меня принять. Он наверняка так занят.

— Он тебя примет, — заверила Минни. — Прямо сейчас позвоню ему. Где телефон?

— В спальне, — подсказал Гай.

Минни направилась в спальню. Роман разлил вино в бокалы.

— Он прекрасный специалист, к тому же обладает чуткостью, присущей его народу, на долю которого выпало столько несчастий. — Роман подал бокалы Розмари и Гаю. — Давайте подождем Минни.

Они неподвижно стояли, каждый держал полный бокал, а Роман — целых два.

— Садись, золотко, — предложил Гай, но Розмари покачала головой и осталась стоять.

Из спальни доносился голос Минни:

— Эйб? Это Минни. Отлично. Слушай, наша близкая подруга сегодня узнала, что беременна. Да, действительно. Я сейчас у нее. Мы пообещали, что ты с радостью возьмешь на себя заботу о ней и при этом забудешь о бешеных гонорарах, которые собираешь с высшего света. — Минни на секунду замолчала, потом сказала: — Минуточку, — и громко спросила: — Розмари? Ты могла бы зайти к нему завтра утром в одиннадцать?

— Да, очень хорошо, — крикнула в ответ Розмари.

— Вот видишь? — сказал Роман.

— В одиннадцать годится, Эйб, — снова заговорила Минни. — Да, ты тоже. Нет, нет, ничуть. Будем надеяться. До свидания.

Минни вернулась из спальни.

— Ну вот, прежде чем уйти, я напишу тебе его адрес. Это на углу Семьдесят девятой стрит и Парк-авеню.

— Огромное спасибо, Минни, — сказал Гай.

— Даже не знаю, как вас и благодарить. Вас обоих, — подхватила Розмари.

Минни взяла бокал вина, протянутый Романом.

— Нет ничего проще. Тебе нужно только делать все, что скажет Эйб, и родить хорошего здоровенького ребенка, другой благодарности нам не надо.

Роман поднял бокал:

— За хорошего здоровенького малыша!

— Одобряю и присоединяюсь, — сказал Гай, и все — Гай, Минни, Розмари, Роман, — выпили.

— Гм, — протянул Гай, — очень вкусно.

— Правда ведь? — обрадовался Роман. — И совсем не дорого.

— Боже мой, жду — не дождусь, чтобы поделиться новостью с Лаурой-Луизой, — затараторила Минни.

— Ну, пожалуйста, никому больше не говорите, — попросила Розмари. — Хотя бы пока. Ведь еще так рано.

— Она права, — поддержал Роман. — У нас еще хватит времени распространить это приятное известие.

— Кто-нибудь хочет сыру с крекерами? — предложила Розмари.

— Сядь, дорогая. Я принесу, — вырвался Гай.

В ту ночь из-за переполнявших ее радостных волнений Розмари долго не могла заснуть. Там внутри, под ее чуткими руками, лежавшими на животе, была малюсенькая оплодотворенная клеточка. И о чудо! Из нее вырастет Эндрю или Сьюзен (насчет «Эндрю» она не сомневалась, а вопрос о «Сьюзен» еще можно будет обсудить с Гаем). А сейчас каким был Эндрю-или-Сьюзен? Размером с булавочную головку? Нет, конечно же, больше, разве не была она уже на втором месяце? И вправду на втором месяце. Он уже, наверно, достиг ранней стадии головастика. Она разыщет какую-нибудь таблицу или книгу, где точно по месяцам расписано, когда и что происходит. Доктор Сапирштейн наверняка подскажет что-нибудь.

В эти месяцы ее подстерегало столько всяких опасностей: пожары, падающие сверху предметы, потерявшие управление автомашины; все они раньше не были опасностями, но теперь стали ими, теперь, когда Эндрю-или-Сьюзен зачат и живет. (Да, живет!) Теперь уж она не будет курить даже иногда. Надо спросить доктора Сапирштейна про коктейли.

Ах, если бы она по-прежнему могла молиться! Как чудесно было бы снова держать распятие и знать, что тебя слушает господь; попросить бы его помочь ей невредимой прожить следующие восемь месяцев; пожалуйста, ни краснухи, ни хваленых новых таблеток, грозящих последствиями, наподобие «талидомида». Пусть это будут восемь хороших месяцев, без болезней, без несчастных случаев, и пусть они будут полны солнца, молока и железа.

Вдруг Розмари вспомнила про амулет — шарик с корнем танниса внутри — и как бы глупо это ни выглядело, ей захотелось его надеть, нет, она ощутила потребность надеть его на шею. Она выскользнула из кровати, на цыпочках подошла к туалетному столику и, достав шарик из коробочки «Луи Шерри», развернула алюминиевую фольгу. Запах корня танниса изменился: он был все еще сильный, но уже не отталкивающий. Розмари надела цепочку на шею.

Ощутив присутствие шарика у себя на груди, она снова прошла на цыпочках и забралась в постель. Натянув одеяло и закрыв глаза, Розмари положила голову на подушку. Она лежала, глубоко дыша, и вскоре заснула, а руки на животе бережно прикрывали находившееся внутри существо.