Проезжая через виадук, она настолько была погружена в размышления, что совершенно забыла о снижении скорости и была немедленно остановлена молоденьким сержантом автоинспекции. Лёлька страшно смутилась, она обычно ездила очень аккуратно.

Топчась около машины, она выслушала лекцию о правилах движения, запихнула в карман возвращенные права и квитанцию на штраф и уже хотела было ехать, но тут чуть впереди, громко взвизгнув тормозами, остановился белый лимузин. Сержант нервно вздрогнул и оглянулся. Из лимузина вывалилась роскошная блондинка в норковом манто и ринулась к ним. Платиновые кудри и полы шубы развевались по ветру, а воздух оглашался радостным трубным воплем. И Лёлька, и сержант невольно шарахнулись в стороны, так что блондинка, проскочив между ними, с сочным шлепком врезалась пышным бюстом в "шестёрку", которая содрогнулась от этого всем своим немолодым корпусом. Нисколько не смутившись, дама немедленно развернулась и, издав пронзительный визг, бросилась на Лёлькину шею.

Едва не рухнув, от такого напора, Лёлька всё-таки уловила в визге нечто знакомое. С трудом оторвав от себя блондинку, она вгляделась в её лицо и тоже завизжала. Ошалевший от происходящего гаишник недоуменно пожал плечами и поспешил убраться подальше от сумасшедших баб, издали погрозив им полосатым жезлом.

— Маргошка! Это ты? — вопила Лёлька.

— Лёлька! Родная моя! — вторила ей дама.

Наоравшись, они разом смолкли и принялись целоваться, невзирая на то, что их машины и они сами явно мешали движению. Наконец Лёлька сообразила спросить:

— Откуда ты взялась, черт побери?

— Только что прилетела. И сразу к тебе помчалась. Смотрю, а на мосту ты собственной персоной торчишь. Ну, рассказывай!

— Что рассказывать? — растерялась Лёлька.

— Как что? Всё рассказывай! — потребовала Марго.

Тут прямо у них за спиной раздался истошный автомобильный сигнал, за ним хором ещё несколько. Только тут Лёлька сообразила обернуться и увидела целую шеренгу машин и торчащие из них головы разозленных водителей.

— Слушай, ехать нужно, а то разорвут на части! — спохватилась она. — Поезжай за мной.

— Зачем, пусть мой водитель едет, а я к тебе сяду! — С этими словами Марго плюхнулась на переднее сиденье.

Лёлька села за руль и, стараясь не смотреть на перекошенные рожи владельцев обгонявших их машин, тронулась с места. Белый лимузин пропустил их вперед и послушно поплелся в хвосте. Управлять машиной и одновременно рассматривать сидящего рядом очень затруднительно, но Лёлька не удержалась.

Сказать, что Марго выглядела сногсшибательно — значит ничего не сказать. Потрясающую фигуру плотно обтягивал черный брючный костюм, изумительно подчеркивающий и тонкую талию, и крутые бедра, и высокую грудь. Копна светлых волос спускалась почти до пояса, в ушах пламенели бриллианты, а кожа лица была безукоризненной, словно только что созревший персик. Картину портила только странно выглядевшая в условиях теплой майской погоды шуба. Приглядевшись, Лёлька поняла, что это не норка, а самый настоящий черный соболь.

Марго с довольной улыбкой наблюдала за Лёлькой.

— Ну что, выгляжу потрясно? — хихикнула она.

— Не то слово! Я бы тебя в жизни не узнала. И откуда ты свалилась? Столько лет — ни слуху, ни духу, и вдруг…

— Вдруг такое не бывает, — вздохнула Марго. — Это результат долгого и кропотливого труда.

Лёлька познакомилась с Марго, когда училась в институте. На какой-то вечеринке она обратила внимание на худенькую девушку в дешевых джинсах и самовязаной короткой кофточке. С кем она пришла, Лёлька так и не поняла. Когда, куря на кухне около открытой форточки, они разговорились, оказалось, что Маргарита учится в консерватории. Тихоня-скрипачка вдруг расплакалась и призналась, что ей негде переночевать — мать выгнала из дома, а общежитие дают только иногородним.

Несколько обалдевшая, Лёлька поинтересовалась, что же натворила Маргарита, что её выставили на улицу. Оказалось, история была банальной — любвеобильный отчим, на откровенные приставания которого она решилась, наконец, пожаловаться матери. Мамаша же вместо того, чтобы защитить дочь, заявила, что та сама виновата, а она не хочет остаться одна, без мужа. Так что в результате разборок бедную Маргариту обозвали проституткой и вышибли из дома. Пустить в консерваторское общежитие её отказались. Теперь ей оставалось либо действительно идти на панель, чтобы заработать на жилье, либо — головой в прорубь, так как на дворе стоял декабрь.

В общем, Лёлька притащила Марго к себе. Она тогда только въехала в осиротевшую дедушкину квартиру и чувствовала себя в ней одиноко. Ритка оказалось славной девчонкой, они отлично ладили целых полтора года, пока обе не закончили учебу. Спохватившаяся мать через пару недель разузнала, где живет Маргарита, и явилась звать ту обратно. Но девушка наотрез отказалась возвращаться, только вещи и кипу нотных альбомов забрала из дома.

Окончив консерваторию, Марго решила, что в этой стране ей делать совершенно нечего, купила на собранные по копейке деньги путевку в Грецию на неделю, и исчезла. Вначале она ещё звонила, рассказывала про то, что устроилась играть на скрипке в греческом ресторане и подыскивает себе мужа побогаче. Лёлька её понимала и не осуждала — всю жизнь прожить практически в нищете с матерью-медсестрой и с отцом-алкоголиком, а потом — с отчимом-пьяницей, это уважительная причина, чтобы хотеть обеспеченной жизни. Потом связь оборвалась. И вот сейчас Марго сидит рядом с ней и взахлёб рассказывает о своей жизни за кордоном.

Первого мужа — знойного грека Гришу (так звала его Марго, а как на самом деле звали этого достойного человека, навсегда осталось для Лёльки тайной) она подцепила в том самом греческом ресторане. Гриша был хорошим малым и имел три грузовика, на которых возил овечий сыр, оливковое масло и прочие греческие товары по всей стране. Жили они душа в душу, пока Марго не повстречался другой знойный грек Кузя (опять-таки неизвестно, как же его при рождении назвали греческие мама с папой). Марго развелась с Гришей и стала жить с Кузей. Кузя был горшечником. Конечно, он изготавливал не простые горшки, а греческие — амфоры, Туристы раскупали эти амфоры с лету, и Кузя процветал. Именно он надоумил Марго перекрасить скромные шатенистые волосы в платиновый цвет и сделать пышную силиконовую грудь.

На этом месте рассказа Лёлька рассмеялась, потому что больше всего её смущал как раз Маргошин бюст, она ведь помнила его прежние весьма скромные габариты. Марго тоже захохотала и ткнула её кулаком в бок. В результате чего они едва не врезались во встречный автобус.

Придя в себя от нервной встряски, Марго возобновила рассказ. Сделав пластическую операцию и высветлив волосы, она неожиданно для себя превратилась в объект повышенного интереса практически всех знойных греков, вышедших из детсадовского возраста. До несчастного Кузи дошло, какую потрясающую глупость он совершил, но было поздно. Дело, наверное, в том, что гречанки — смуглые, черноволосые, с крупными носами — приелись темпераментным аборигенам. Поэтому появление в любом месте светлокожей, аппетитной блондинки с крошечным точеным носиком встречалось мужской аудиторией с редкостным ажиотажем. Так что Кузя, так и не успевший стать законным Маргошиным супругом, получил вскоре отставку.

Теперь Маргарита замужем за мужчиной своей мечты. Естественно, он грек. Не такой знойный, как Гриша и не такой темпераментный, как Кузя, а намного, намного знойнее и темпераментнее! А главное, он потрясающе богат. Зовут это сокровище Федей, и оно владеет крупной торговой компанией, десятками больших грузовых кораблей и здоровенным банком в Афинах. У них двое детей — мальчик и девочка. Мальчика зовут Микасом, то есть Мишей, а девочку — угадай! Конечно, Еленой, Лёлькой!

И вот теперь Маргарита решила навестить родной город. Но не ехать же к давно забывшей о ней матери. Она приехала к Лёльке, и только к Лёльке! Муж отпустил её на целый месяц, нанял здесь для неё машину с шофером. Для него это не проблема. Так что теперь они могут сколько угодно наслаждаться общением, болтать и развлекаться. Можно в Москву смотаться или в Питер, ведь Марго там никогда не была.

Тут Лёлька помрачнела. Марго заметила перемену в подруге и сообразила спросить:

— Я тебе не помешаю? В смысле, может ты замужем? Дети там, места мало… Так я могу в гостинице апартаменты снять, делов-то!

— Да нет, я пока не замужем и детей тоже нет, так что места хватает. Просто ситуация такая…

Но тут ей пришлось замолчать, потому что они остановились у её дома. Следом, точно привязанный, встал лимузин.

— Поселишься ты, конечно, у меня! — воскликнула Лёлька. — Никаких апартаментов! Так что забирай чемодан и пошли.

Марго с изяществом королевы вышла из Лёлькиной "шестёрки" и небрежно помахала рукой водителю лимузина, который тут же извлек из багажника два здоровенных кофра и поволок их следом за ними.

Бабульки у крыльца, разинув рот, проводили Маргариту взглядами и тут же принялись оживленно обсуждать, что за примадонна к ним пожаловала.

Войдя в квартиру, Марго, наконец, избавилась от шубы и облегченно вздохнула:

— Ведь говорила Федьке, что здесь уже тепло, а он: "Замерзнешь! Замерзнешь!", вот и пришлось народ смешить. Так что ты там про ситуацию начала?

Но тут в прихожую ввалился водитель с чемоданами. Пот лился с него градом — лифт не работал, а жила Лёлька на седьмом этаже и потолки были высоченными. Марго сочувственно взглянула на беднягу и порекомендовала:

— Ну, зачем же так спешить, миленький? Времени у нас — вагон, так что не спеши, носи себе и носи.

— Как, это ещё не всё? — опешила Лёлька, разглядывая огромные, как шкаф, баулы весом в тонну каждый.

— Конечно, не всё! Во-первых, я на целый месяц приехала. Во-вторых, не могла же я приехать без подарков? — в свою очередь удивилась Марго.

Водитель без слов удалился, и в следующие полчаса прихожая заполнилась еще пятью чемоданами, двумя здоровенными коробками и тремя странными тяжелыми свертками, которые Марго велела поставить стоймя. В свертках оказались огромная ваза из опалово просвечивающего камня, оправленного в бронзу, такой же бронзовый с камнем торшер и странная бронзовая чаша на трех высоких ножках.

— А это для чего? — изумилась Лёлька, осматривая чашу.

— Для благовоний, — серьёзно пояснила Маргарита. — Этот жуткий комплект тебе Федя в подарок прислал.

— Федя? Мне? — обалдела Лёлька. — Я думала, ты этот антиквариат в подарок городскому музею приволокла. Или родной консерватории.

— Ни фига им не обломится! Особенно, консерватории. Вспомни, как я без крыши над головой осталась. Они мне даже общагу не дали! Одна ты на помощь пришла. Я Федьке про тебя много рассказывала, вот он и выбрал тебе презент. В знак признательности и уважения!

Лёлька с сомнением покачала головой:

— Ну, с вазой понятно, торшер тоже вещь полезная. А вот насчет благовоний, это, по-моему, чересчур. И потом, где я эти самые благовония возьму, черт побери?

— Не волнуйся, благовония я тоже привезла, нужно в чемоданах поискать. А вообще-то, эту штуку можно использовать как хочешь. Например… — и Марго замолчала, явно затрудняясь придумать утилитарное применение монументальной курильнице.

Через минуту раздумий обе внезапно принялись хохотать, как ненормальные. Потом Лёлька накрыла на стол, и они ели, болтали и пили тягучее душистое греческое вино — не менее двадцати бутылок этого нектара составляли содержимое одной из коробок.

Услышав от захмелевшей Лёльки про убийство, Марго, хорошо знавшая и помнившая Агнию, разинула рот так, что продемонстрировала немалые достижения иноземных дантистов. Пришлось рассказать всё.

— Вот я и боюсь, что не смогу быть с тобой всё время — нужно обязательно помочь Аньке, милиция-то не чешется. Им главное — дело спихнуть, а на кого, неважно, — вздохнула, завершив рассказ, Лёлька. — Но если я разузнаю что-нибудь…

— Слушай, я, конечно, отстала от российской жизни. Причем, отстала не на шесть лет, а, кажется, на все шестьсот. Всё тут так изменилось! Но если тебе и Агнии можно чем-то помочь, я всегда готова, — предложила Марго. — Ведь меня тут никто, считай, и не знает в таком-то виде, так что я могу пролезть, куда надо.

— А куда надо? — задумалась Лёлька. — Пока день ещё, можно попытаться сунуться к актриске в гости. А вечером я хотела в эту самую "Ущербную луну" внедриться. Но только устала жутко, а там вдохновение требуется и наглость. Не созрела я ещё для таких подвигов.

Марго пожала плечами:

— Ну, так я могу туда съездить, оглядеться. В чем проблема-то?

— И кем ты, интересно представишься? Не забывай, что в этом клубе нужно быть либо с физическими дефектами, — тут Лёлька критически взглянула на сногсшибательную фигуру подруги, — либо с тараканами в башке.

— Насчет тараканов я подумаю, — легко согласилась Марго. — Есть заготовка. Знавала я одного чудика — он был уверен, что в его теле живет парочка инопланетян. Виртуально, так сказать. Поэтому всякий раз при разговоре прикручивал себя проводком к батарее центрального отопления — заземлялся, чтобы пришельцы не мешали адекватно общаться. А без проводка иногда вдруг принимался утробным голосом нести всякую ахинею про свою внутреннюю неземную сущность. Основные постулаты я помню. Думаю, смогу косить под него без проблем.

Лёлька с сомнением покачала головой, но риска в том, что Марго съездит в клуб "Ущербная луна" не было никакого. Ну, турнут её оттуда за нормальность, делов-то! Но лучше отложить это мероприятие, Маргарита всё-таки после перелета устала.

Сама Лёлька решила съездить к Валентине Соболь. Адрес артистки она без проблем узнала у своей приятельницы Фимы Чурсиной, работавшей в той же газете, что и Олег, и кропавшей "новости культурной жизни нашего города".

Слегка осоловевшая Марго прилегла вздремнуть до вечера, пробормотав напоследок:

— А почему ты считаешь, что нужно искать непременно врага этого самого… Воти? Что, если пакость кто-то хотел устроить самой Агнии?

Лёлька от такой неожиданной мысли опешила, но решила на трезвую голову обдумать Маргаритины слова, резон в них определенно был. Вот только представить, что безобидная, добрая и покладистая Агния могла настолько кому-то досадить…

Ехать захмелевшей от греческого вина Лёльке пришлось на Маргаритином лимузине. Водитель был рад любому пассажиру, ему до чертиков надоело торчать у подъезда под надзором бдительных бабок. По дороге Лёлька приобрела в супермаркете бутылку армянского коньяка.

* * *

Валентина Соболь жила в довольно престижном районе. Дом был четырехэтажный, довоенной постройки. На двери обнаружился домофон. Нажав кнопку нужной квартиры, Лёлька через минуту услышала томный вопрос: — Кто там?

В ответ она чуть не ляпнула студенческое: "Сто грамм!", но спохватилась и прощебетала:

— Я к госпоже Соболь от Никиты Сергеевича Михалкова, по поводу роли в новом фильме.

Замок открылся молниеносно.

Поднимаясь по лестнице, Лёлька мучилась сомнением, не переборщила ли она. Придуманный повод выглядел полной туфтой. Но, увидев в дверях квартиры нетерпеливо ждущую её с горящими глазами актрису, сомневаться перестала.

Валентина картинно прижимала к груди руки, словно удерживая сердце, готовое вырваться от счастья наружу. Выглядела она, несмотря ни на что, ещё очень даже ничего — пушистые русые волосы небрежно прихвачены у висков заколками, точеное надменное лицо с огромными серыми глазами и стройная фигура, облаченная в вышедшие из моды лосины и черную водолазку. Только неестественный румянец щек говорил об излишнем пристрастии к алкоголю.

Лёлька прошла в квартиру, небрежным жестом сбросив изумрудный кожаный кардиган. Одевая её для визита к актрисе, Марго распотрошила чемоданы, и теперь Лёлька выглядела хоть куда — черные бархатные брючки-капри, скромно расшитые понизу крошечными стразами, апельсиновый свитерок из тончайшей ангоры, а на ногах — кожаные ботиночки ручной работы.

Жила Валентина Соболь не ахти — в квартире не было и намека на растущее благополучие. Обстановка начала девяностых — дешевый гарнитур из древесно-стружечных плит и велюра. Телевизор и видик устаревших моделей, простенький кассетный магнитофон. Зато все стены были увешаны фотопортретами хозяйки и её же живописными изображениями. Между портретами были пришпилены театральные афиши и фотографии спектаклей.

Лёлька уселась в кресло и забросила ногу на ногу.

— Ну и как там поживает Никита Сергеевич? — заискивающе улыбнулась Валентина.

— Нормально поживает, — хмыкнула Лёлька. — Как всегда, весь в делах. Пробил финансирование своего нового кинопроекта и разослал нас, ассистентов, подбирать актеров.

— А как… — начала, было, Валентина.

— Меня Елизаветой зовут, — отрешенно перебила её Лёлька. — Видела вас в роли леди Макбет, играли хорошо. Думаю, Никита одобрит мой выбор. Но вы понимаете, что такое сниматься у Михалкова — почти год все вместе, одной семьёй. Так что меня интересует и ваша личная жизнь, нельзя, чтобы она мешала…

Актриса, раскрыв рот и затаив дыхание, слушала её. Потом захлопнула рот и снова прижала руки к груди.

— Пусть вас это не беспокоит! Ради того, чтобы сниматься у Никиты Сергеевича, я готова забыть о личной жизни, муж и взрослая дочка вполне обойдутся год и без меня.

— Ну, вот и ладненько, — обрадовалась Лёлька. — А теперь не грех и обмыть знакомство! — с этими словами она достала коньяк.

Валентина ничуть не удивилась, сорвалась с места и умчалась на кухню. Через пять минут перед гостьей стояли блюдечко с нарезанным лимоном, коробка конфет и две рюмки. Первую хозяйка выпила не торопясь, демонстрируя умение пить коньяк — грела её в ладонях, не спеша, смаковала. Но вскоре алкоголь сделал свое дело: глаза её заблестели, а язык начал болтать без остановки. Вторую и последующие порции она выливала в рот единым махом.

— А ты давно у Никиты пашешь? — перейдя на "ты", допытывалась она у Лёльки.

— Да не так чтобы давно. На "Цирюльнике" пристроилась, — заливала Лёлька, стараясь только пригубливать свою рюмку.

— Ну и как он?

— В смысле?

— Ну, в смысле баб? — хихикнула Валентина.

Лёлька понятия не имела, как у Михалкова насчет баб, но, возможно, какие-то слухи на эту тему достигли и провинциальных артистических кругов. Поэтому она осторожно покачала головой:

— Не верь всякой ерунде. Уж я-то знаю, какая у него супруга! От такой налево не сбегаешь, держит голубчика в ежовых рукавицах. Да и года свое берут — у него теперь одни творческие планы на уме.

Валентина несколько сникла, но потом сглотнула еще рюмашку и наконец поинтересовалась:

— А что за роль-то?

— Классная роль — главная, можно сказать, героиня в зрелом возрасте, — импровизировала Лёлька. — Юная девушка, дворяночка, встречает в начале нашего века красавца-матроса и они влюбляются друг в друга. Ну, потом революция, гражданская война, она уезжает с родителями в эмиграцию. Там устраивается неплохо — выходит замуж за богатого и знатного француза. Проходит много лет и на приеме у премьер-министра Швеции она встречает советского дипломата, того самого бывшего матроса. Опять разгорается безумный, отчаянный роман. Дипломата отправляют обратно в Советский Союз и там ставят к стенке за связь с иностранной шпионкой, а она уходит от мужа и… — тут Лёлька запнулась, потому что никак не могла придумать финал потрагичнее.

На замутненных глазах Валентины выступили пьяные слёзы, она уже видела себя в шелках и бриллиантах в объятиях статного красавца.

— И она становится бездомной, живет с клошарами под мостом и все ходит к тому фонтану, у которого они с любимым кружились ночью под старинную французскую мелодию. И там она танцует, танцует… — завершила, наконец, Лёлька душераздирающую историю.

На секунду ей стало стыдно, когда она представила, что сделал бы с ней Михалков, услышав подобную муть. Но Валентина с трудом справилась с рыданьями и едва смогла спросить:

— А кто играет главного героя? Меньшиков?

— Нет, скорее всего Домогаров. А может быть, Алексей Нилов. Ну, тот, который в "Ментах". Длинный такой, губки бантиком.

Валентина снова отхлебнула коньяк и Лёлька заволновалась, как бы она не отрубилась раньше времени. В её планы входили отнюдь не одни упражнения в идиотских кинофантазиях. Пора было приступать и к основной цели. Но этому помешал неожиданный приход Валентининого супруга.

Он ввалился в прихожую, и вначале Лёлька даже испугалась. Здоровенный верзила в засаленной куртке с поднятым капюшоном, сбросил огромные сапоги и, ни слова не говоря, устремился к столу, сгреб недопитую бутылку и унес её на кухню.

Хозяйка бросилась за ним. Какое-то время они тихо ругались за закрытой дверью, потом она вернулась и молча поставила бутылку на стол. Через несколько минут мужчина протопал обратно, обулся и снова ушел, громко хлопнув дверью. Теперь Лёлька хорошо рассмотрела его лицо. Оно поражало, во-первых, породистостью, которую не могли истребить неухоженность и усталость, во-вторых, ужасной бледностью. Тёмные круги под глазами и отросшая щетина ещё больше подчеркивали нездоровый цвет кожи.

— Ну, видела? Мсье Соболь собственной персоной! — с досадой буркнула Валентина. — Моя так называемая личная жизнь.

— Похоже, сегодня он у тебя не в духе, — посочувствовала Лёлька.

— Они теперь всегда не в духе. Вбили себе в голову, что неизлечимо больны, вот и бесятся. Нет, если мне роль обломится, я уж постараюсь в Москве зацепиться. И Юльку потом к себе заберу, нечего ей в этом вертепе делать.

— А мужа?

— Нетушки, нафига он мне в Москве сдался? Да он и сам не поедет, непризнанный гений!

Заинтригованная Лёлька принялась выпытывать у пьяненькой Валентины, почему она так отозвалась о муже и выяснила следующее.

Познакомились Валя и Сергей, когда ей было семнадцать лет, а ему девятнадцать. Сергей был в юности настоящим красавцем, а о ней и говорить нечего — поклонники сыпались на прелестную девичью головку, словно конфетти из новогодней хлопушки. Роман был скоротечным и бурным. Поженились они, когда Валентина была уже на пятом месяце. А через год, невзирая на протесты родственников и оставив крошечную Юленьку на попечение мужа, юная мать ринулась поступать в ленинградский театральный институт. Напрасно Сережа надеялся, что она провалится — взяли с первого раза. И все пять лет она прилежно училась, лишь изредка наведываясь домой.

Юля росла болезненной девочкой, и отец часто проводил с ней бессонные ночи. Видимо, тогда он и пристрастился писать стихи. И не просто стихи. В толстеньких тетрадках, покрытых пятнами от кофе и камфорного масла для дочкиных компрессов, плодились страстные поэмы и памфлеты, обличающие существующий строй и партийную систему. И практически ни одной строчки о любви! Что весьма странно, учитывая долгие отсутствия молодой жены.

Постепенно вокруг Сергея образовался круг диссидентствующих знакомых, устраивавших регулярные посиделки, главной изюминкой которых было чтение его творений. Из-за сложившейся в семье ситуации Сережа так и не окончил институт, учебу пришлось бросить, когда Валентина уехала. Чтобы быть постоянно рядом с дочкой, он устроился истопником в ближайшей котельной. Впрочем, в богемной среде тогда обычным делом было кочегарить и подметать улицы.

Но пришли иные времена, и бывшие дворники и истопники ринулись занимать депутатские кресла, блистать в шоу-бизнесе или просто делать деньги. А Сергей так и остался в своей котельной. Прежние друзья постепенно испарились, но появились новые — странноватые личности из непролазного андерграунда, многие со справками из психдиспансера. Однажды, несколько лет назад, ему удалось таки издать тоненькую книжку своих шедевров, но к тому времени любая газета была переполнена и не такими изобличениями. И творения Сергея просто не заметили. Остался он зол на весь мир и на Валентину.

Только Юленьку он любил и лелеял. Но когда она стала подростком, критично, как водится, настроенным к взрослым, и безжалостно назвала отца неудачником, любовь трансформировалась в удивление и негодование. Оказалось, он вырастил неблагодарное существо, не понимающее и презирающее его! А ведь он пожертвовал всем ради дочери!

Вот и получилось, что в одной квартире теперь живут три практически чужих друг другу человека. Сергей творит и общается в своей котельной. Юля учится в колледже и проводит всё свободное время в компаниях сверстников. А Валентина живет сценой.

— Неужели только сценой? — поддела её Лёлька. — Не может у такой эффектной бабы не быть соответствующих мужиков.

— Не может! — с готовностью мотнула головой Валентина, неожиданно громко икнула и захихикала.

После этого она, явно стремясь поднять акции в глазах заезжей штучки, стала выкладывать сведения про своих хахалей. Из её слов следовало, что самые богатые и именитые горожане, включая самого мэра и чуть ли не губернатора, а также заезжие звезды эстрады и политики сходили с ума по выдающейся актрисе Валентине Соболь, осыпали её цветами, драгоценностями и прочими благами. Странно, куда же девались все эти ценные подарки? Уж музыкальный-то центр и новый диван могла бы прикупить, продав хотя бы одно упомянутое колечко с бриллиантом… Лёлькины размышления прервала патетическая фраза:

— Да вот не далее, как вчера из-за меня погиб несчастный Виталий. Может, слыхала?

— Что-то такое по телевизору промелькнуло, — осторожно промолвила она. Вроде зарезали одного коммерсанта.

— Коммерсанта! — фыркнула Валентина. — Виташа был умнейшим и интеллигентнейшим человеком. Денег — не сосчитать! Предлагал мне переселиться к нему на Лазурный берег. У него ведь вилла в Ницце! А тут он торчал только из-за любви ко мне. На каждом спектакле сидел в ложе бенуар с букетом орхидей. А уж после спектакля… — с этими словами она вылила остаток коньяка в рюмку и погрозила ей пальцем. Потом широким жестом выплеснула его себе в рот и продолжила:

— И какая-то сволочь не смогла пережить моего счастья… Зарезали бедного.

— А я слышала, что его, вроде бы, убили в квартире какой-то женщины, — пробормотала Лёлька, потрясенная пьяным полетом воображения актрисы.

— Да, от отчаяния он пошел к одной гадалке, чтобы она ему сказала, отвеч-ч-чу ли я на его ч-ч-чувства… — язык Валентины уже заплетался и, кажется, начал цепляться за зубы. — И тут его и…

Она внезапно замолчала, потом откинулась на спинку кресла и почти весело произнесла:

— Ну и что мне т-т-теперь делать? Плакать? Нет уж, не д-д-дождетесь! — она снова погрозила теперь уже пустой рюмке и неожиданно добавила: — И все-таки я дура… Редкая д-д-дура! И почему я тогда за Сережку выскоч-ч-чила, а не за Виташу?.. Не знала бы теперь заб-бот!..

Лёльку страшно заинтриговала последняя фраза, но все попытки выведать какие-либо подробности не удались — Валентина опять принялась, запинаясь и повторяясь, перечислять своих амантов. При этом она забиралась в отношении их статуса все выше и выше. Когда она громким надрывным шепотом сообщила, что июньской ночью нюхала в кустах жасмин с самим… ну, самым-самым… ну ведь знаешь…, Лёлька поняла, что ничего интересного больше из этого пьяного бреда не выудит. Провожаемая пошатывающейся и цепляющейся за углы, хозяйкой, она быстренько оделась и захлопнула за собой дверь.

* * *

Во дворе, в сумеречном вечернем свете, она заметила на скамейке у песочницы одинокую унылую фигуру Сергея Соболя и ей стало жаль этого мужика, так и не нашедшего в жизни ни счастья, ни призвания. Лёлька стояла в тени кустов сирени и размышляла, как бы ей подкатиться к Валентининому супругу и попытаться его разговорить. Но на ум, как назло, ничего путного не шло. Разве что попросить прикурить…

Внезапно во двор вбежали две совсем юные девушки, обе светловолосые, коротко стриженные, невысокого роста. Отличала их только одежда — на одной были джинсы и пушистая лимонная кофточка, а другая была облачена в костюмчик алого цвета. Лица у девчонок были издали тоже похожи, но вблизи та, что в джинсах, выглядела настоящей красавицей, а вторую портил крупноватый нос и низкий лобик, не повезло бедняжке. Красивая девушка приветливо взмахнула рукой:

— Папуля! Ты чего тут сидишь?

— Воздухом дышу, — сдержанно ответил Сергей.

— Ага, мамулечка, значит, опять керосинит, — бодро прокомментировала услышанное девушка. — Ну ничего, Олька, мы в моей комнате посидим. Пошли, не боись! Не попрешься же ты через весь город в грязной юбке!

Девчонки припустили к подъезду, и Лёлька увидела, что алая короткая юбочка Оли изукрашена сбоку смачными грязными брызгами. Небось, машина из лужи окатила. Вот и пришлось бежать к подружке чиститься.

Лёлька почувствовала угрызения совести за то, что напоила Валентину. Видно было, что Сергей злится и страдает от пьянства жены. Доставая из сумочки сигареты, она подошла к сидящему мужчине и тихо спросила:

— У вас зажигалки не найдется?

Он молча дал ей прикурить. Она протянула ему пачку и предложила:

— Хотите?

Все так же молча он взял сигарету. Некоторое время они курили, не произнося ни слова. Потом Лелька с раскаянием пробормотала:

— Вы уж меня простите, что так вышло. Я думала — выпьем по рюмочке, и она остановиться. Я же не знала…

— Да вы-то тут при чем? — досадливо пробормотал он. — Не вы, так кто другой. Не все ли равно? Свинья грязь всегда отыщет, даже в королевском дворце. И ведь, вроде бы все понимает, когда трезвая. Клянется, что больше в рот не возьмет. Но стоит бутылку увидеть, всё пошло-поехало опять. Сама себя гробит! Вы ведь с киностудии? Валя мне сказала, пришли роль предлагать.

— Ну, вроде того, — пришлось кивнуть Лёльке, уже изрядно уставшей от собственной лжи.

— Вот-вот. А теперь наверняка не возьмете её. Кому нужна актриса, которая в любой момент может напиться, как извозчик? Её и в театре уже с трудом терпят. А когда меня не будет?.. Как Юленька с ней останется?

— Да вы что? — фальшиво возмутилась Лёлька, припомнив слова Валентины о том, что её муж воображает себя смертельно больным. — Вы молодой, крепкий мужчина. Да вы не только дочку вырастите, но и её детей, своих внуков. Что за настроения похоронные?!

— Да не настроения это, а диагноз, — устало махнул рукой Сергей. — Вот и Валентина не верит, считает блажью. А над моим завещанием целый вечер хохотала.

— А Юля у вас — просто красавица, — решила сменить жутковатую тему Лёлька. — Вся в маму. Ей бы тоже в артистки.

— Ну уж нет! — вскинулся Сергей. — Никогда! Хватит в нашей семье актрис! А если вы её в кино заманивать начнете, ей богу, взашей прогоню. Вас, не её. Уж извините за резкость, но не хочу я для дочери такой жизни, как Валина. Сверху все красиво блестит, а с изнанки…

Лёлька пришлось успокаивать мужика и клясться, что ничего такого в отношении Юли она не замышляла, но он продолжал нервничать. Даже в сгустившейся темноте было заметно, что он побледнел ещё больше, и внезапно Лёльке пришло в голову, что его слова насчет смертельной болезни не простая мнительность, здоровые люди так не выглядят. Нужно бы позвонить маме и постараться выяснить про его заболевание.

Лёлька вздохнула. Тяжко будет уговорить мамулю пойти на разглашение врачебной тайны, даже если этой тайны нет, и Сергей, на самом деле, здоров, а его болезненный вид вызван только самовнушением. А уж если болен… Лелькина мама работала в регистратуре городской больницы и отличалась редкой ответственностью и скрупулезностью. Но она очень любит Агнию…

Тут Лёлька поднялась и стала прощаться. Сергей решил, что был слишком резок с ней, и принялся извиняться, но она улыбнулась и со словами:

— Нет-нет, всё хорошо. Честное слово. Просто меня ждут. Так что, до свидания, — направилась к машине.

Ей было не по себе. Греческое вино и армянский коньяк в совокупности дали премерзкий результат — головную боль. Боль пульсировала в виске и требовала таблетки цитрамона. А то и двух.