Миша Ремизов до пяти лет носил фамилию Иванов.

Елена Соболь родила первенца довольно поздно — в тридцать пять лет, когда уже почти перестала надеяться выйти замуж. Решила, что хоть ребенка нужно завести, чтобы на старости лет не так одиноко было. Тем более что жила она одна — по распределению после мединститута попала в Хабаровск, получила комнату в коммуналке, да так и прижилась там, вдали от отца и брата.

Забеременела Лена в санатории; собственно, и поехала на юг с этой целью. Познакомилась с женатым мужичком и добилась своего. Беременность протекала с осложнениями — токсикозом маялась, давление прыгало. Мальчик родился семимесячным — слабеньким, болезненным. Еле пищал в пеленках, дергая головенкой и вызывая у матери брезгливое отвращение. Вокруг младенца крутились врачи, поджимали губы: «Гидроцефалия, асфиксия при родах». Уж с кем из коллег она общалась, и какие прогнозы выслушала, сейчас установить трудно. Но только в свою комнату из роддома Елена вернулась одна, а соседям, плача, сообщила, что малыш родился нежизнеспособным, и умер сразу после рождения. О дальнейшей судьбе сына она старалась не думать, помогло то, что в скором времени случайно познакомилась с интересным мужчиной.

Василий Ремизов был вдовцом, потерявшим семью в автокатастрофе. Мужик основательный, культурный и не очень молодой, он искал себе не любовницу, а жену, спутницу жизни. Ухаживал тоже основательно, старомодно и долго. Елена давно уже не ждала особой, неземной любви, а Василий был симпатичным, веселым и неглупым, так что когда он после года знакомства пришел к ней с букетом, конфетами и шампанским и сделал по всем правилам предложение, согласилась сразу.

Зажили они вполне счастливо. Надеялись, что вскоре и ребенка родят, но Елена никак не беременела. Годы шли, она оббегала всех возможных специалистов, прошла несколько курсов лечения, но ничего не помогало. Василий её не упрекал, был тактичен и утешал, как мог. Но Елена видела, как хочется ему малыша, чтобы играть с ним, читать на ночь сказки и водить по воскресеньям в зоопарк. Начала бояться, что найдет муж себе другую женщину, которая сможет подарить ему долгожданного наследника. Так что когда Василий однажды намекнул, что раз такое дело, не стоит ли подумать об усыновлении ребенка из детского дома, она даже обрадовалась. И тут сердце обожгло воспоминание о крошечном сморщенном личике с синюшными губками и раскосыми щелками глаз.

Елена пообещала Василию навести справки о возможности усыновления, и бросилась по знакомым. Вот когда ей пригодились связи среди медиков. Всеми правдами и неправдами, она раздобыла сведения о мальчике, оставленном ею пять лет назад, узнала, что назвали его Мишей Ивановым, что живет он в детском доме номер три, и помчалась туда.

Так страшно ей никогда в жизни не было. Помня об ужасных вещах, которые сулили её ребенку педиатры и невропатологи, она ожидала увидеть чуть ли не олигофрена. К ней вывели худенького и большеглазого малыша со сломанным пластмассовым паровозиком в руках. «Здр-равствуйте, — сказал Миша, старательно раскатывая букву «р», и она увидела, что глаза у него серо-голубые, грустные и доверчивые. Елена провела с мальчиком два часа и убедилась, что он нисколько не отстает в умственном развитии, только очень… не то что забит, просто зажат каким-то почти взрослым пониманием своей ненужности в этом мире. Господи, что она натворила! Как могла, почему поверила вот так, сходу, что её ребенок родился неполноценным?

Именно тогда она решила, что вернет сына во что бы то ни стало. Даже если Василий не одобрит её решения. Но муж, увидев Мишу, улыбнулся и сказал, что малыш славный, и раз завоевал её сердце, то так тому и быть. Если бы он знал… Но признаться она так и не решилась.

Самым сложным оказалось оформить усыновление так, чтобы не всплыла старая история об отказе от ребенка. Посвящена в неё была только директор детского дома, и нервы Елене она потрепала изрядно. Но, в конце концов, все закончилось, и у Миши появились папа и мама, новая фамилия, собственная светлая комната, собственные игрушки и книжки с картинками.

Дальше все было, как у многих детей — походы в цирк, лето на даче, любящие родители и даже подаренная на день рождения собака, смешной кудрявый пудель Тошка. Миша научился звонко смеяться и уже не вздрагивал, когда его неожиданно окликали по имени.

Но память о детском доме осталась. Он часто просыпался ночью и подолгу лежал, вслушиваясь в сонную тишину квартиры, думал о том, что на самом деле он тут — чужой. И все это должно было бы принадлежать кому-то другому, а ему просто повезло, что тот, другой не родился. А если бы родился, то Миша по-прежнему жил бы в детском доме, никому не нужный. Так он и рос с этой мыслью.

В школе он учился хорошо, но больше учебы его интересовал школьный театр. Там он мог примерять на себя разные маски и судьбы, там его постоянные сомнения в праве на место под солнцем отступали и сменялись уверенностью в себе. Он нашел этому название: «дурачить мир». Уже в седьмом классе он решил, что поступит в театральный институт и станет артистом.

Елена заболела, когда Мише было пятнадцать лет. Свой диагноз и отпущенный срок она знала. Никаких надежд не было — метастазы распространялись стремительно, операция ничего не дала. За неделю до смерти она призналась сыну во всем: в том, что оставила его крошечным в роддоме, что скрыла правду от Василия. Просила ничего ему не говорить. Она хотела остаться в памяти Миши не приемной, а настоящей матерью, хотела покаяться в самом страшном своем грехе.

Слова матери произвели на мальчика оглушающий эффект. Оказывается, он не случайный приемыш, и не нужно было годами изводить себя мыслями о том, что его приютили из милости, и он занимает не своё место в этой семье. Если бы он знал… Не пришлось бы ему мучиться догадками о том, кем была женщина, благодаря которой он появился на свет, и которая безжалостно оставила его одного в равнодушном мире. Вот она, исхудавшая до неузнаваемости, лежит в постели и едва слышным шепотом умоляет сына простить её. Простить? А что ему остается? Она снова покидает его, на этот раз — навсегда.

В ту ночь он впервые плакал по-настоящему — взрослыми, злыми и горькими слезами. И пытался простить мать не только на словах, которые он нашел для неё днем.

А потом все разом закрутилось — похороны, попытки научиться жить без заботливой опеки, без вкусных обедов и уютного тепла. Василий, растерянный и опустивший руки, бродил из угла в угол, забывая включить в сумерках свет. Мише не хотелось возвращаться домой, говорить о школьных делах, бессмысленно таращиться в телевизор. Он устроился подсобным рабочим в театр и мчался туда сразу после уроков, трепеща, словно наркоман, от желания поскорей окунуться в мир пыльного запаха кулис, фанерных задников и гулких голосов репетирующих в пустом зале актеров.

Он и не заметил, как Василий спустя год свел знакомство с пышнотелой сорокалетней Нюрой, а потом и привел её в дом, представив Мише новую маму, мачеху. Нюра оказалась существом безвредным и хозяйственным. И в доме снова запахло пирогами и борщами. Но уже на носу были выпускные экзамены, и Миша начал собираться в Москву, поступать в театральный институт.

Столица Мишу не приняла, ни в «Щуку», ни в «Щепку», как посвященные называли театральные училища имени Щукина и, соответственно, Щепкина, по конкурсу он не прошел. Москва показалась ему неприветливой, суматошной и совершенно бездушной — огромный Вавилон, в котором он терялся и ощущал себя изгоем, щепкой в бурном море. Вернувшись домой, он стал собирать сведения о других институтах, и через год без помех поступил на актерский факультет в одном из областных центров на юге России. Рангом институт был пониже московских, но зато и требований поменьше. Миша уже понял, что особым талантом не обладает, но упрямо хотел быть только артистом.

Годы студенчества были голодными, но веселыми — попойки, ставший привычным запах марихуаны, богемные вечеринки и тощие девицы, пьяный секс с которыми потом вспоминался с равнодушной брезгливостью. Да и не только девицы случались, нравы в среде, куда он попал, были более чем свободными.

Мишу стали называть Мишелем, он отрастил длинные волосы и отшлифовал новый стиль общения с окружающими — снисходительно-отчужденный, демонстрирующий тонкость натуры и исключительность. Доверчивого и неуверенного мальчика Мишу он изживал в себе последовательно и безжалостно. Мишель был совсем другим. Почти совсем другим — принюхивался, ловчил, кружил по жизни в поисках местечка поудобнее. Но возможностей было маловато. Из-за этого сорвалась женитьба на не слишком молодой девице, дочери местного богатея — жениха отшили после первых же смотрин: гол, как сокол, да и на лице написано, что не жена ему нужна, а тестев кошелек.

После учебы Мишель устроился в драматический театр поближе к дому, в Красноярске. Отчим с мачехой звали вернуться в родной город, но он не хотел, успев привыкнуть к полной свободе. Хотя в отпуск приезжал к ним, отъесться вволю после полунищенской жизни на актерскую зарплату.

О наследстве де Верне-Собаля он впервые услышал именно во время отпуска. Он тогда только приехал, и отсыпался после двух суток, проведенных на жесткой боковой полке плацкартного вагона. Разбудили Мишеля приглушенные голоса, доносящиеся из-за двери. Посмотрев на будильник, и увидев, что вот-вот наступит полдень, он вяло сполз с кровати и вышел в коридор. Голоса доносились из кухни.

— Она умерла. Уже почти десять лет прошло, — объяснял кому-то Василий.

В ответ слышалось не совсем внятное бормотание. Мишель замер, соображая, идти ли в туалет или вначале послушать. Любопытство победило.

— Нет, к сожалению, ничем не могу помочь, из родных у неё был только брат, но он тоже умер, да и жил от нас далеко очень. Племянник еще был, но мы с ним отношений почти не поддерживали, знаю, что был племянник, и всё.

— А ваши дети? — разобрал Мишель слова невидимого ему человека.

— Если вам нужны именно родственники по крови, то ничем помочь не могу, наш сын — приемный. Хотя по закону приемные дети приравнены к родным, не так ли? — в голосе отчима прозвучала надежда.

— Не в этом случае. Нам поручено найти именно кровных родственников, так составлено завещание.

— А что за завещание? Деньги-то большие?

— Больше ничего сказать не могу, но если что-то вспомните, то обязательно позвоните мне вот по этому телефону, буду очень признателен, — незнакомец, видимо, вручил визитную карточку и стал прощаться.

Мишель мгновенно спрятался в своей комнате и поспешно оделся. Подождав пару минут после того, как за гостем закрылась дверь, он незаметно вышел из квартиры и помчался вниз по лестнице. Во дворе он успел заметить спину мужчины в сером костюме, поворачивающего за угол. Мишель нагнал незнакомца у супермаркета, тот покупал в киоске сигареты.

Не зря Мишель был актером. Ещё только успев рассмотреть, что мужчина в сером костюме выглядит не старше его самого, он уже сообразил, что делать. На налетевшего на него с дружескими тумаками и объятиями абсолютно незнакомого типа с сомнительной прической и в драных джинсах недавний гость их квартиры посмотрел ошалело и недоуменно. Но Мишель продолжал хлопать его по спине, тыкать кулаком в бок и вопить о каких-то Машах, экзамене по физике и летней прополке школьных цветников. Незнакомец отбивался, как мог, шипя, что он только позавчера впервые приехал в этот город и знать не знает никаких Маш и злобных физиков Викторов Самуиловичей. Но Мишель не унимался, хохоча и вспоминая, каким приколистом был Васька Булкин с третьей парты. Незнакомцу ничего другого не оставалось, как извлечь из портмоне паспорт и продемонстрировать, что никакой он не Васька Булкин, а вовсе даже — Петр Игнатьев. Тогда Мишель принялся извиняться и уверять, что Петр настолько похож на Ваську Булкина, что и родная мама не их различит. А потом, не отходя от кассы, вернее, от киоска, предложил новому знакомцу во искупление его, Мишеля, невольной ошибки отметить встречу в ближайшем ресторанчике. Время было обеденное, и Петр, подумав, согласился.

Из ресторана они вышли уже под вечер. Изрядно захмелевший Петр желал продолжить экскурсию по злачным местам Хабаровска, жаждал знакомств с девушками и волнующих приключений. Но Мишелю уже хотелось поскорей от него избавиться и подумать над тем, что Петр выболтал ему спьяну. А выболтал он немало.

Мишель узнал, что сюда он был направлен с важной миссией — разыскать Елену Соболь или её родственников, потому что есть некий богатющий иностранец, желающий завещать своё огромное состояние тому, кто докажет с ним свое родство. А Елена и есть, вернее, была, не то внучкой, не то племянницей этого самого иностранца. Конечно, есть ещё родственники, но надо отыскать и остальных, чтобы иностранец мог выбрать из полного ассортимента. Иностранцы, они же дотошные и привередливые. Вот и отрядили Петра, но, как оказалось, зря — никого подходящего не он нашел, и завтра должен улетать ни с чем.

В конце концов, Мишелю удалось дотащить Петра до гостиницы и незаметно выудить у него из кармана визитную карточку. На карточке было указано, что Игнатьев работает в адвокатской фирме. Причем, в том городе, где жил Сергей Соболь, его двоюродный брат. О кузене Мишель слышал с детства, но никогда его не видел и совершенно им не интересовался. Только и помнил, что название города. Были дома, кажется, какие-то фотографии. Надо поискать.

Почти всю ночь Мишель размышлял, покуривая у раскрытого кухонного окна. Конечно, разумнее всего было бы позвонить с утра Петру и всё ему рассказать. А ещё лучше — поехать в гостиницу и торжественно сообщить семейную тайну. Ну и что? Доложат богатенькому заграничному Буратине, что есть ещё один претендент на его денежки, в очередь поставят, смотрины устроят. Есть у Мишеля шансы? Есть, но не больше, чем у того же кузена и его детишек. А то, что у Сергея был как минимум один ребенок, Мишель выяснил, просмотрев вечером семейный фотоальбом — на одной фотографии тот был снят вместе с красивой женщиной и пухлощекой девчушкой. Вот и прикинь, кого выберут? А может, там уже и не только одна эта семейка фигурирует. Ведь Мишель мало что знал о родственниках матери, помнил только, что она летала на похороны брата. Мише тогда было… лет десять-двенадцать. А дед, отец матери, умер ещё до появления Миши на свет.

К утру Мишель принял окончательное решение: ничего пока Петру Игнатьеву не сообщать, а попытаться разузнать всё о родственниках и на месте прикинуть собственные шансы на наследство. Он наскреб денег на дорогу и, соврав Василию и Нюре, что едет отдохнуть к приятелю на Волгу, отправился в город, где жил его кузен. Впервые в жизни у него появился реальный шанс добиться того, о чем так страстно мечталось по ночам на голодный желудок: богатства, сытой и беззаботной жизни, комфорта и независимости.

Ещё не зная, как повернет фортуна, Мишель решил быть крайне расчетливым и осторожным. Он не пошел с распростертыми объятиями по адресу, списанному из старой записной книжки матери, найденной им в ящике книжного шкафа. Он только покрутился вокруг дома, расспросил старушек на скамеечке у подъезда и убедился, что Сергей Соболь с женой и дочкой Юлей живут по старому адресу. Потом он подкараулил Сергея и шел за ним до самой котельной, в которой, как сообразил Мишель, и работал кузен. Интересно… Он уже видел на афишах имя Валентины Соболь. Что могло связывать простого работягу и актрису?

Знакомство с Сергеем свести оказалось довольно просто — Мишель опять разыграл простенькую сценку «извините, обознался», и в результате был допущен в святая святых: в коморку, где Серж коротал дежурства в писании своих стихов и статей.

На исходе второй недели пребывания в городе Мишель узнал уже очень многое — про взаимоотношения кузена с женой, про то, что кроме жены и Юли родственников у Сергея никаких нет. Была ещё тёща, которая жила у сестры Валентины в Подмосковье, но эта родня Мишеля не интересовала. К этому времени он уже знал, что родство с заграничным родичем проверяется с помощью генетической экспертизы. Он даже прочел пару статей об анализах ДНК, чтобы понять, что там к чему.

Единственное сомнение, которое его мучило, заключалось в том, что он не был полностью уверен в своем истинном происхождении. Могло ведь случиться так, что матери, когда она искала своего сына, случайно, а то и специально, подсунули ложную информацию. И он — вовсе не сын Елены Соболь. Могло такое быть? Мишель прикидывал так и этак. Выходило, что могло. Но как это проверить, черт возьми?! Только если сравнить собственную ДНК с ДНК Сергея или Юли. Да ещё так, чтобы никто ни о чем не догадывался. Для этого нужен был какой-нибудь хитрый план. И время.

Отпуск у Мишеля заканчивался, а решения он так и не нашел. Уезжать не солоно хлебавши не хотелось, и тогда он отправился в театр и устроился там на работу. Жалко было бросать уже насиженное место и менять пусть и не главные, но вполне солидные роли среднего плана неизвестно на что, однако иного выхода он не видел. Взяли его в труппу охотно, но в кулуарах он узнал, что с новыми постановками тут туговато, а в уже сложившийся репертуар его введут разве что третьим составом или статистом. Ну да ладно, не карьеру же он собрался в этом театрике делать, в конце концов. Он должен, во-первых, убедиться, что может претендовать на наследство, о котором уже наслушался от Сергея самых немыслимых вещей, а во-вторых, сообразить, как до него добраться.

А в сентябре Мишелю повезло. Однажды он, как обычно, сидел в котельной у Сергея, пил пиво и листал общие тетради, в которых кузен шариковой ручкой записывал свои литературные творения. Там среди авангардистской поэзии и сумбурных эссе, ему вдруг попались вполне связные записи о детстве, о родителях и бабушках-дедушках. Видимо, Сергей писал это для потомков, подробно, с именами и фамилиями. Мишель трижды прочитал эти страницы и задумался.

— Ты чего сидишь с таким задумчивым видом? — спросил Сергей, ходивший проверять какие-то вентили и датчики.

— Анна Семеновна Гусакова была твоей бабушкой? — начал Мишель очередную мистификацию.

— Да, а что?

— И она жила в Харькове?

— Жила. Родилась там, и там погибла в войну. Ну так ты скажешь, в чем дело?

— А в том, что моего деда звали Михаил Семенович Гусаков, и жил он в Харькове, и сестра у него, кажется, Анна была! — вдохновенно врал коварный Мишель.

— Ну ни фига себе! — хмыкнул Сергей. — Так мы, получается, родственники? То-то в тебе есть что-то смутно знакомое.

— Ну, это ещё не факт, мало ли Гусаковых на свете. Но проверить не мешает.

— Так сейчас это просто, были бы деньги. Двести баксов всё удовольствие, только где их взять?

В тот же вечер Мишель позвонил домой. Он редко обращался к отчиму за деньгами, но тут изобразил безвыходную ситуацию. Дескать, в общежитии жить невозможно, а на то, чтобы снять комнату, денег у него нет. Василий пообещал завтра же перевести, и не двести долларов, а сразу пятьсот. И снова заговорил о том, что нужно искать размен их квартиры, чтобы сыну не нужно было скитаться по чужим углам. Мишель ответил уклончиво — ни да, ни нет. Заниматься обменом ему совершенно не хотелось.

Анализ подтвердил, что Сергей и Мишель — родственники. Получая бумажку с результатами в лаборатории, Мишель презентовал огромную коробку конфет, и уговорил юную практикантку убрать из базы данных его фамилию. Зачем ему это было нужно, он пока точно не знал. Или уже знал?

Сергею он сказал, что анализ отрицательный, рассчитывая, что тот за результатами не пойдет. Зачем, если все и так ясно? Так и случилось. Мишель надеялся, что Сергей вскоре забудет об этом анализе и о «несостоявшемся» родстве. Но в конце ноября Сергей начал вдруг жаловаться на дочь. Юля делала попытки отбиться от рук: шастала по ночным дискотекам, хамила родителям, пару раз явилась домой под хмельком и взяла привычку закатывать истерики и обвинять отца в никчемности. В его слова о грядущем богатстве не верила, и считала пустозвоном, как, впрочем, и жена Валентина. Да ещё Валентина, как-то в пьяном виде бросила фразу о том, что Юлька, скорее всего, вовсе не дочь Сергея. Тут он совершенно вышел из себя, схватил дочь и потащил на генетическую экспертизу. Мишель, в надежде на то, что одной наследницей станет меньше, проспонсировал мероприятие. Но ожидания не оправдались — результат был положительным.

А вскоре выяснилось, что Сергей болен. Некоторое время он уныло бродил по врачам, затем поставил на себе крест и впал в депрессию. Жене было плевать на его болячки, дочь была слишком юной, чтобы понимать серьезность диагноза, и только Мишель заходил в котельную, поговорить и посочувствовать. С хорошо скрываемой радостью он наблюдал, как все более бледно-серым становится лицо кузена, ждал, когда сможет стать единственным претендентом на деньги де Верне-Собаля. После смерти Сергея устранить со своего пути Юлю казалось Мишелю делом пустяковым. И тогда… Тогда он, выждав немножко, отправится в ту адвокатскую конторку. И снова будет ждать. Но он согласен подождать, если есть шанс. Шикарные виллы, яхты, собственный самолет, почтительная прислуга, роскошные женщины, бархатное ночное небо на берегу Атлантического океана, шум прибоя и томное пенье смуглых девушек. Что-то живучими оказались оба — и кузен и французский дедушка… Но Мишель терпелив, он дождется.

Катастрофа произошла в конце зимы. Они сидели за двухлитровой бутылью пива и употребляли его с копченой мойвой. Сергей был более оживлен, чем обычно, говорил о том, что стал чувствовать себя гораздо лучше. Потом пустился в воспоминания и посетовал, что так и не проверил, правду ли ему говорил отец. Мишель подлил ему в кружку «Клинского» и стал слушать, приходя во всё больший ужас. Оказывается, перед смертью (и что за мания в этой семье — все тайны раскрывать на смертном ложе!) отец рассказал Сергею о том, что у него до встречи с его матерью была связь с другой женщиной. И сына, родившегося от этой связи, он признал и дал ему свою фамилию. Но через некоторое время они расстались, женщина вышла замуж, а он дал согласие на то, чтобы ребенка усыновил её новый муж. Где и когда это случилось, Сергей понял смутно, отец говорил еле слышным шепотом, а в больничной палате, где происходил разговор, было довольно шумно.

Сергею долгое время и в голову не приходило разыскивать брата. Зачем? Ведь они — совершенно чужие люди. И только заболев, он вспомнил этот разговор и подумал, что поискать все же стоит. Как ни как — брат, родная кровь.

Мишель разозлился. Вспомнил о родной крови, нашел время! А что, если у этого братца — целый выводок детей? Возись потом…

— Серж, — предложил он Сергею, — а давай я попробую его найти, заняться мне, кроме работы, всё равно нечем, так хоть в детектива поиграю. Кузен согласился и даже записал на бумажке всё, что помнил из слов отца.

Найти Виталия Мишелю удалось довольно быстро — помогло то, что ориентиры были достаточно четкие: областной городок, памятник расстрелянным партизанам (отчего-то именно этот памятник в рассказе умирающего фигурировал неоднократно), а также улица Сиреневая и имя женщины — Серафима. Так что, идя по цепочке, Мишель быстренько нашел нужный дом, разузнал у соседей про семью Барминых, и выяснил, что Симкин байстрюк Виталий давно живет в областном городе, и стал там чуть ли не главным богатеем. А уж выяснить в адресном столе место жительства ещё одного новоявленного родственника никаких трудов не составило.

Мишель сообщил Сергею, что следы его брата он нашел, но тот умер в раннем детстве. Так что, увы… Кузен только рукой махнул — нет, так нет. И больше об этом не вспоминал. Он опять почувствовал себя хуже, но лечиться упорно отказывался.

Мишель, устроив слежку за Виталием Барминым, разузнал не только о его ребенке от первого брака, но и о том, что бизнесмен собирается вскорости жениться. И хотя теперь можно было быть уверенным, что Сергей не станет разыскивать брата, нельзя было исключить возможность того, что Виталий знает, кто был его настоящим отцом. И стоит ему в таком случае хоть краем уха услышать о наследстве и условиях его получения, как он тут же предъявит свои права. А мужик он крепкий и, судя по всему, сообразительный.

Никогда ещё Мишель так не нервничал. По ночам спал плохо, обдумывая варианты развития ситуации, в театре играл всё хуже. Радовало одно — он свел знакомство с Левой Сташевским, братом невесты Виталия, и стал захаживать к нему в гости, оставаясь ночевать и беспрепятственно слоняясь по квартире. Вскоре он уже знал о проходном стенном шкафе, да и о многих привычках обитателей обеих квартир. Тут-то у него и появилась идея, как можно безнаказанно убить двоюродного брата.

План был прост. Пока Агния и Виталий собирались в театр, он незаметно залез во вторую квартиру и утащил оба комплекта ключей от неё: один из сумочки, а второй — из шкафчика в прихожей. Помогло ему то, что Агния для того, чтобы не путаться в похожих ключах, нацепила их на разные брелоки — от одной квартиры — с подковками, от другой — с зайцами, так что ошибиться было невозможно. Мишель запланировал нападение на Виталия именно в первой квартире, которую все хорошо знали, и где бывали самые разные люди. Если следствие не поверит в виновность Агнии, то пусть проверяют всех посетителей, да хоть тех же сатанистов можно им подкинуть. А ещё есть Лёвушка, которому можно любую улику в любой момент подкинуть, и который во всех замыслах Мишеля играл немаловажную роль. Вернее, не сам Лева, а его феноменальные глупость и рассеянность. Когда он включал компьютер, остальной мир переставал для него существовать, и за его спиной могли маршировать гвардейцы кардинала или орудовать толпа маньяков — он бы их попросту не заметил.

Итак, Лева погрузился в упоение очередного интернет-романа, а Мишель, выкрав ключи, отправился в свой театр. Роль у него в тот вечер была эпизодическая, с одним выходом, но глаза он помозолил изрядно, организуя праздничную выпивку и на всякий случай создавая себе видимость алиби. На место задуманного убийства он вернулся без проблем — через другую квартиру, где заранее надел перчатки и вооружился на кухне остро заточенным ножом. Потом пролез через шкаф, баллончиком нитрокраски намалевал перевернутые кресты и антихриста над унитазом и затаился в прихожей.

Ждать пришлось долго. И свет нельзя было включить. Он сидел на пуфике, прислонясь к стене, и в конце концов перестал ощущать себя самим собой. Это не он затаился в темноте, чтобы убить другого человека. Не он, кто-то другой, которого он не знал, но которого, оказывается, вырастил и научил, что нужно сделать… Руки в перчатках потели, и это раздражало.

Всё произошло чудовищно просто. В замке щелкнул ключ, дверь открылась, раздался громкий смех, и Мишель увидел четко очерченный светом силуэт мужчины. Он вскочил, сделал пару шагов и движением, которое не раз отрабатывал, воткнул нож в темную фигуру, в грудь, слева. Потом с силой оттолкнул человека, вошедшего следом за мужчиной, и выскочил на площадку. Он бежал, не оглядываясь, надеясь на то, что успеет скрыться до того, как Агния встанет на ноги и сможет его увидеть. Остаток ночи он провел, в скверике, распивая с каким-то типом дешёвый портвейн, а с утра пораньше незаметно прошмыгнул в театр мимо заспанной вахтерши и залег спать в куче театрального реквизита. А выспавшись, вернулся к Леве. Нужно было быть в курсе событий.

Он был все время рядом. Странное вдохновение и ощущение безнаказанности подгоняло и заставляло действовать. Или он боялся потерять кураж, как это называли в театре?

Подкараулил поздним вечером в проходном дворе дочь Сергея — глупую свиристелку, которая даже не пытаясь вырваться, обмякла в его руках. Но на следующий день Мишель узнал, что задушил не ту девчонку, такая досада. Впрочем, ладно, с Юлей все гораздо проще, это дело может подождать, а вот Катя, живущая за заборами и запорами — проблема, он понял это давно, методично наблюдая за домом Гогуа в течение целых двух недель. Однажды ему почти удалось подкараулить Катьку, вылезшую побезобразничать на воле, но в этот момент появился Роман и утащил её в дом.

Тогда-то Мишель и придумал план, хоть и сложноватый, но безопасный. Он познакомился с Романом и Ксюшей, на одной из тусовок, выяснил, что оба ездят в ночной клуб. Там вытащить ключи от машины у глупого мальчишки труда не составило. И он поехал дожидаться, пока маленькая хулиганка не отправится на свой ежевечерний разбой. Заманив Катьку в машину, Мишель отвез её на дачу приятеля, зная, что того в городе нет, а ключ всегда от дома хранится под крыльцом. Он запер девчонку в чулане, решив расправиться с ней так, чтобы никто и следа не смог найти, а для этого нужно было время и кое-какие препараты. Разыграл перед его дверью разговор между Ксюшей и Романом — имитировать голоса он научился ещё в институте. Потом отогнал обратно к клубу машину и вернулся со всем необходимым уже на рассвете. Маленькая негодница к этому времени умудрилась каким-то образом отпереть замок и испариться.

Мишель был в бешенстве: так долго разрабатываемый план снова дал осечку. К тому же он третьи сутки спал урывками и очень устал. Устал не только и не столько физически — парнем он был достаточно крепким — сколько психологически. Понимая, что нужно остановиться, передохнуть, попросту выспаться и подумать, как обезопасить себя, замести следы, он всё равно стремился поскорее покончить со всем этим маетным делом. Отдохнет он позже, когда сможет спокойно вздохнуть в уверенности, что на его пути не осталось никого. Он отправился в театр, а потом к Леве, где можно было без помех перевести дух. Странно, что таким местом стала квартира, где он впервые убил человека, но так уж получилось. Жаль, что сейчас невозможно было бросить работу, опять-таки чтобы не взывать подозрений. Хотя он был уверен, что нигде не оставил следов.

Случайная встреча с Лёлькой и то, что она довезла его почти до дома, где жило семейство Соболь, натолкнули его на мысль снова попытаться разделаться с Юлей. Он знал, что Валентина осталась в театре и домой вернется только поздно вечером. Из автомата Мишель набрал знакомый номер телефона, и Юля ответила, что папы дома нет. Но очередное покушение было опять неудачным, эти девчонки были словно заговоренные. Пришлось выпрыгивать в кухонное окно, хорошо, что высота была небольшой, и, повиснув на руках, он приземлился на мягкую весеннюю землю. А потом, спрятавшись в кустах, он увидел вышедшую из подъезда рыжую нахальную художницу и впервые по-настоящему испугался. Хватая частников и укрываясь за углами, Мишель проследил за Лёлькой до её дома, а потом до клуба «Череп», где услышал, что она расспрашивает там о Романе и его присутствии в клубе в ночь похищения Катьки. Эта пигалица шла по его следам. Нужно было подумать о маскировке. Утром Мишель прихватил в театре парики, грим и пару платьев из костюмерной. Перевоплощаться он умел — профессионал.

Для чего он, переодевшись в женскую одежду и нацепив паричок-каре поехал на кладбище? Конечно, не для того, чтобы спихнуть в яму пьяную Валентину Соболь. Ему хотелось потолкаться среди людей и послушать, что говорят об убийстве. Присутствие на похоронах Агнии было для него неприятной неожиданностью. А тут ещё рыжая всё время вертела головой, кого-то высматривая. Мишелю пришлось спрятаться за кустами, вдруг девица наметанным взглядом художника заметит неладное в его внешности. Потом неподалеку появились жена Сергея и Петя Зайцев. Из всех намеченных им потенциальных жертв Мишель особенно не любил Валентину Соболь, да ещё, пожалуй, Зинаиду Гогуа. Но если Зинаида попросту внушала ему страх своей напористостью и грубостью, то Валентина своими капризами и пьяным жеманством постоянно доводила Мишеля в театре. Так что когда она нетвердой походкой проходила мимо, искушение было слишком велико — Мишель, оглянувшись и убедившись, что Зайцев ушел, выскочил из-за куста и с силой толкнул её в спину в направлении одной из заранее вырытых могил. Надежда на то, что Валентина свернет себе шею, не оправдалась, но Мишель получил огромное удовольствие от процесса извлечения из ямы искалеченной актрисы.

На поминки он поехал с удовольствием, хотелось вкусно поесть и расслабиться. А собравшись уходить, ощутил настоятельную потребность посетить туалет. В дамском наряде было бы странно вваливаться в мужскую комнату, пришлось идти в дамскую, благо там никого не было. Он находился в кабинке и не слышал, как в помещение вошла Зинаида. И именно в тот момент черт его дернул прокашляться собственным, вполне мужским кашлем… Когда он открыл дверцу и прямо перед собой увидел по-змеиному внимательное и злое лицо Зинаиды, времени на размышление у него уже не оставалось. Сейчас она устроит дикий разнос, набегут охранники… Руки сами сделали всю работу — правая сжалась в кулак и врезалась в это противное лицо, левая ухватила скользкий велюр на груди. А потом — хруст шеи в одеревеневших пальцах и струйка слюны в уголке хватающего воздух перекошенного рта с размазавшейся губной помадой. Он швырнул тело в кабинку, прикрыл дверь.

Выглянув в холл, Мишель увидел, что в дамскую комнату направляются Агния с какой-то роскошной грудастой девицей. Удачно. Теперь тебе, голубушка не отвертеться… Он поправил парик и бросился навстречу. Нужно отвлечь спутницу Агнии, заговорить с ней, отвести как можно дальше от двери туалета. Только после того, как раздался истошный вопль, Мишель шмыгнул к гардеробу, через пару секунд после того, как охранники пробежали на крики, он выскочил за дверь и поймал первую попавшуюся машину. Внутри все ликовало. На это раз получилось виртуозно!

Мишель доехал до какой-то площади и купил в магазине бутылку водки. «Гжелка» приятно холодила разгоряченные ладони. Оказывается, задушить человека довольно просто… только руки после этого слегка побаливают. Водитель хмыкнул, глядя, как он нянчит бутылку. Наверное, считает его пьяницей. Но он не алкаш, это мерзкая сучка Валентина — алкоголичка. Чтоб она захлебнулась в своей водке! Мысли скакали обезумевшими кроликами, и Мишелю уже казалось, что сегодняшний день будет длиться и длиться… Стоп! Он должен быть хладнокровен и расчетлив. Иначе все полетит в тартарары.

Он доехал до общежития. К счастью, сосед по комнате был на работе. Полчаса ушло на то, чтобы сменить грим и парик. Мишель превратился в Лёльку. Вернее, в шарж на Лёльку — долговязый и нескладный. Но зато рыжий и кудрявый. Мишель сложил губы бантиком и попытался улыбнуться. Да, противная девица… Пузырек с притертой пробкой мирно лежал на дне чемодана. В нем пересыпалась щепотка невзрачных кристалликов цианида. Отчим работал на фабрике, производящей бижутерию с позолотой, и как-то несколько лет назад принес этот флакончик, чтобы уничтожить осиные гнезда на чердаке дачи. Оказывается, для того, чтобы вызолотить обычную железку используется легендарный страшный яд. Вот Мишель и прихватил его остатки, уезжая из дома. Просто так, на всякий случай. Или уже тогда знал, что случай рано или поздно представится?

Взбалтывать крупинки яда в бутылке было приятно. Вот последние растворились, и водка стала прозрачной. Возникла идиотское желание отпить прямо из горлышка. Всего один глоток. Он захихикал. Аккуратно протер бутылку тряпкой, завернул в газету и положил в старенький портфель. Туда же сунул валявшийся в шкафу туристический топорик. На всякий случай.

Что там эскулап говорил — травматология городской больницы? Мишель позвонил в справочное, и ему подтвердили: да, такая поступила. Труднее всего было пробиться в палату к Валентине, пришлось дать дежурной пару купюр, чтобы пропустила к пострадавшей «подруге». А уж сунуть бутылку в тумбочку — пара пустяков. Пусть опохмеляется! Мишель поймал себя на том, что слишком часто хихикает. Неужели нервы стали сдавать?

Поймав у больницы частника, он назвал ему Лёлькин адрес — играть, так играть. Поговорил с водителем, выяснил, что тот часто калымит у больницы, значит, подтвердит, что отвез рыжую прямо домой. Мишель вылез из машины у Лёлькиного дома. Хорошо бы придушить эту любознательную малявку, чтобы не совала свой конопатый нос, куда не следует. Но как это сделать, если он не знает номера квартиры?

Он рассматривал из-за кустов подъезд, когда внезапно дверь распахнулась, и та, о ком он кровожадно размышлял, выскочила из него. Мишель не успел среагировать, как Лёлька шмыгнула в белую иномарку, и та ракетой сорвалась с места. Интересно, куда её на ночь глядя понесло? Он вышел на проезд и проводил взглядом исчезающие за углом габаритные огни. Потом перевел взгляд на дом и увидел повисшую прямо над подъездом ржавую люльку. Тяжелая… Если удастся выбраться на крышу, то можно там подождать возвращения рыжей и приготовить ей отличный сюрприз… Чердак был заперт на висячий замок, который ничего не стоило сбить топориком. Тросы пришлось предварительно подрубить, чтобы оставалось нанести только последний удар. Он присел на парапет и стал ждать. У него не было возможности как следует изучить личную жизнь этой девицы. Будет жаль, если она решила заночевать не дома…

Нет, рыжая вернулась очень быстро, и не одна, с каким-то мужиком. И люлька вполне оправдала его надежды — грохнуло так, что взвыли сигнализации дремлющих на стоянке машин. Уходить пришлось через другой подъезд. Он вышел, полюбовался издали на проблески мигалок наехавшей милиции и спасателей, повел усталыми плечами и отправился к Леве — отсыпаться. Мишель чувствовал себя очень умным и ловким. И почти счастливым. Можно было позволить себе устроить на следующий день передышку и насладиться ощущением торжества.

Всё было замечательно! До того момента, как он, вернувшись с Левушкой и Лулу из похода по магазинам (оказывается, у этой дурочки водились небольшие деньги, которые она решила с шиком потратить на новые наряды), не заметил случайно на балконе той самой, второй квартиры рыжую кудрявую голову погребенной им накануне под ржавым металлоломом художницы. Разом стало тревожно и мир поблек. Он рискнул приоткрыть шкаф и услышал приглушенные голоса — мужские и женские. Дьявол, да сколько их там? И зачем? Он понял, что нужно уносить ноги.

В общежитии не сиделось, и Мишель отправился слоняться по городу. Уже в темноте ноги сами привели его к Лёлькиному дому. Во дворе гуляла старушка с болонкой, и он, пряча лицо за поднятым воротником, принялся расспрашивать о девушке с приметной внешностью. Через пять минут он уже знал, в какой квартире живет рыжая. Проводив взглядом торопящуюся смотреть очередную серию телевизионного детектива старушку, он нашарил в кармане прочный шелковый шнурок. Не тот, которым задушил девчонку, другой. Лучше и крепче. Рискнуть?

У подъезда было тихо, и он, не спеша вошел и начал подниматься по лестнице, прислушиваясь к звукам, раздающимся из квартир. Но удача, видимо, отвернулась от него окончательно. Едва он дотронулся до нужной двери, совсем непрочной, почти картонной двери, которую так просто открыть, за ней кто-то заорал дурным фальцетом. Мишель отпрянул, вслушиваясь. Ну и выражения! Художница, а с такими мужиками живет!

В следующую минуту он уже быстро и почти бесшумно сбегал вниз. Какого черта его понесло сюда? Думал, что рыжая сидит дома одна-одинешенька и картинки свои рисует? Дурак…

На утреннюю репетицию Мишель приплелся совершенно разбитый — ночевал у какой-то случайно подвернувшейся девицы на горбатой тахте. Пили дешевое красное вино. Расслабился, называется.

Едва актеры начали, вяло ворча и переругиваясь, читать свои роли, появился бледный и мрачный кузен. Мишель впервые увидел его в театре, да ещё прямо перед собой, в пустом зале. Сергей растерянно разводил руками, объяснял — жена в больнице, а ему срочно, сегодня вечером, нужно лететь за границу, умер родственник. Может, коллеги по сцене смогут на пару дней взять на себя заботу о Валентине? Передачи носить, морально поддерживать…

Репетиция остановилась. Мишель украдкой отошел за кулису. Если Сергей улетит во Францию, все кончено. Хорошо, что он ориентировался в хитросплетениях театральных коридоров, успел перехватить уже уходящего кузена в фойе. Тот торопился, но Мишель увлек его в боковой проход, ведущий к складу реквизита. Дескать, нужно забрать кое-что из гримерной Валентины. Сергей ничего не понимал, недоуменно озирался, но шел.

Шнурок был действительно удобен, легко намотался в кармане на ладонь, два оборота. Теперь вытащить, захватить второй рукой, тоже два оборота. Кузен свернул за угол, не обращая внимания, что Мишель слегка отстал. И за поворотом никого не было, вот она дверь склада. Теперь втолкнуть этого дурака туда, там наверняка никого нет в этот ранний час…

Когда на него налетели, вырывая чуть ли не вместе с пальцами уже накинутую на шею Сергея шелковую петлю, выкручивая руки — молча, всё молча — Мишель так и не успел осознать, что теперь уже действительно — конец. Грязная, в непристойных потеках стена внезапно надвинулась, больно прижалась к щеке, мешая видеть, что происходит сзади. Ему хотелось сползти по этой стене и отсидеться, собраться с мыслями. Но ему не дали. Небритые, пахнущие потом мужики потащили куда-то, а навстречу уже шёл поджарый, с седыми висками, улыбающийся волчьей улыбкой, махал рукой, показывая, куда им идти.

Почему-то он решил, что это Поль-Мишель де Верне-Собаль, далекий заграничный родственник, и рванулся к нему…