Уже две недели новоявленный оружейник Грейзе не залезал в люк танка, не усаживался на верткое маленькое креслице в башне у пушки, не трясся под огнем в бронированной коробке, не ловил целей в перекрестие. А вчера не вытерпел и на отремонтированном танке махнул в Мадрид — за 28 километров от ремонтной базы.

За две недели, которые Арман не был на переднем крае, линия фронта осталась почти неизменной. В Университетском городке она, как и прежде, проходила между зданиями медицинского и философского факультетов; по-прежнему линию фронта пересекали трамвайные рельсы и по-прежнему в нелетную погоду было многолюдно на прилегающих улицах Мадрида, особенно на площади Пуэрто дель Соль. А жестокие, беспощадные бомбардировки продолжались, нашим истребителям «чатос» («курносые») не всегда удавалось отогнать «юнкерсы» и «хейнкели».

Очередная бомбовая гроза над Мадридом только что прошла, когда Арман сел в броневик и двинулся через задымленный город, подсвеченный заревами. С болью проехал Арман мимо свежих руин в рабочем квартале Тетуан, рядом с ареной для боя быков. Надо же самому осмотреть позиции противника! Там, под носом у мавров, он успел поругаться с командиром отряда анархистов, тот нагло обвинил танкистов в трусости и уверял Грейзе, что позиция марокканцев неприступна. Надо было этому горлопану, пьянствующему под знаменем «Смерть или победа!», показать, как воюют настоящие танкисты.

В засаде стоял с открытым люком старенький, закопченный танк, изредка постреливавший с места; экипаж из двух молоденьких испанцев.

Арман забрался в этот танк, механик-водитель и башнер его сразу узнали. Танк решительно атаковал позицию марокканцев.

А назавтра в Алькала-де-Энарес у отеля «Сервантес» появился связной на мотоцикле с коляской. Пакет от генерала Гришина: «…предлагаю срочно явиться…»

Предчувствие если не беды, то какой-то неприятности.

Арман невесело взглянул на памятник Сервантесу против отеля. Пожалуй, Санчо Панса прав, предпочитая, чтобы ему прежде загадки давали ее отгадку.

Чтобы не нарушить работу штаба Мадридского фронта, командование решило перебраться в здание министерства финансов. Там пустовали подземные подвалы-сейфы — бронированные казематы, где когда-то хранились золотой запас страны, валютный фонд, ценные бумаги. Подвалы, иные на глубине трех-четырех этажей, кое-где расширили, устроили вентиляцию, протянули туда кабель, обставили кое-какой малогабаритной мебелью. В этих комнатах с металлическими стенами обосновался генерал Миаха со своим штабом.

Арман застал в бронированном подземелье Хаджи Мамсурова. Тот сказал, что Берзин узнал о последнем бое Армана в Университетском городке и рассердился. Ждет Армана у себя в отеле «Палас». Там лазарет, но в левом крыле осталось несколько номеров с постояльцами.

Берзин хмуро поздоровался с Арманом и, не пригласив сесть, спросил:

— Для чего тебя оставили здесь, Пауль? Чтобы ты очертя голову играл в жмурки с новыми бронебойными снарядами «бофорс»? Решил показать этому анархисту безумство храбрых? Однако не славу нужно петь такой храбрости, а ругать за нее! Категорически запрещаю подобные променады под прямой наводкой противника! За каким дьяволом тебя понесло к зданию философского факультета? Самый опасный участок в Университетском городке! Несколько германских пушек в засаде. Окна первого этажа — как амбразуры…

— Дело в том, что я не успел сдать экзамен на отделении философии Рижского университета. И увез «хвост» за собой в Париж. Идеалистическая философия Канта. Вот я и решил сдать экзамен в Мадриде. Не все равно, где факультет? — Арман раскатисто, самоуверенно рассмеялся.

— Ты, кажется, считаешь себя очень остроумным? — Глаза Берзина стали жесткими, ледяной тон не предвещал ничего хорошего. — А мне, Пауль, почему-то не смешно. Вот не на шутку меня разозлить тебе удалось. Юморист-самоубийца… Если бы я принимал у тебя экзамен по философии Иммануила Канта, я бы влепил тебе двойку. Ничего ты, Пауль, не понял в его «Критике чистого разума», в его учении о целесообразности и красоте. Чем бесстрашнее человек, тем большей опасности он себя подвергает в момент, когда ему отказывают тормоза. В танке твоем тормоза в порядке, чего не могу сказать о его бывшем командире.

Арман готов был провалиться сквозь землю, румянец выступил на его впалых щеках.

— Ремонты, запасные части, занятия, — невнятно оправдывался он. — Затосковал по горячему делу, по танку. Защищать Мадрид в тот момент, на том участке было просто некому. Я ведь не демобилизовался!

— А я демобилизовался? Меня ты не считаешь защитником Мадрида? Я ни разу не стрелял из орудия. Не прострочил ни одной ленты из «максима». Только один раз палил из маузера в пилота, который вел «юнкерс» на бреющем полете. Если бы ты помчался в атаку со своим экипажем — полбеды. Ты же хвастался, что, когда идешь в бой со своими Лысенко и Мерсоном, у танка и броня толще. Но ты нырнул в башню и поскакал с зелеными сосунками. Может, и хорошие ребята эти испанцы-новобранцы. Но все же не экипаж капитана Грейзе! Не для того Хосе Диас просил тебя оставить, чтобы ты цирковые номера представлял между медицинским и философским корпусами! Знаю, ты давно интересовался театром. Но не цирком же! — Берзин говорил, не повышая голоса, спокойным тоном, но в нем слышались злые нотки. Приходилось говорить неприятные вещи человеку, которого он любит, кому доверяет. И больно утратить хотя бы крупицу этого доверия. — Чтобы это было в первый и последний раз!

— Не один, а два таких первых раза на моей совести. Не сердитесь. Обещаю, не повторится…

— Не повторится прежде всего потому, что я запрещаю тебе безрассудно себя вести. И ты не посмеешь меня ослушаться! Не забывай, что и смелость должна быть осторожной и риск — умным. Да, запрещаю. Но одновременно обещаю не жаловаться Альфреду на его младшего, не всегда разумного брата.

Арману было вдвойне стыдно, потому что ухарство на переднем крае — против его собственных взглядов и принципов. Сколько раз сам предостерегал на занятиях молодежь — и на тебе… Он покраснел и, пытаясь избавиться от неловкости, а может быть, желая прервать жестокое нравоучение, неожиданно для Берзина, с волнением прочел по-латышски Яна Райниса:

— Каждый из нас обязан делать все для того, чтобы остаться жить и жить, — сказал Берзин раздумчиво. — Как можно дольше обнимать людей добрым дыханием! Но будь созвучен зову бури, а не бурному азарту минуты! Перед каждым из нас закроет солнце черная дверь. Но пусть наше расставание с солнцем произойдет как можно позже. Я тоже не боюсь не быть. Но чтобы остаться жить и жить, как это удалось Райнису, нужно сделать как можно больше добра людям и не торопить свою разлуку с солнцем… Прошла только неделя, как ты стал Героем Советского Союза. Ты хорошо представляешь меру своей ответственности? И как будет счастлив Альфред, узнав об этом постановлении ЦИК СССР. «…Образцовое выполнение специальных и труднейших заданий правительства…» — Помолчав, он добавил: — Наверное, ты сегодня подумал… Ян Карлович не в духе и потому сделал такой строгий выговор. Я навсегда запрещаю тебе дешевое мальчишество! Подставлять под пули и осколки свой лоб, когда мы каждый день несем невосполнимые потери… Подумай об этом, Пауль!..

Берзин согласился с Арманом, что боевой дух, стойкость защитников Мадрида повысились. Но его возмущает, иногда пугает безграмотное и бесталанное военное командование. Никак не могут договориться между собой командующие, штабисты Мадридского и Центрального фронтов. Двоевластие, неразбериха, путаница, бестолковщина, разногласия, по-пустому спорят, не могут поделить между собой войска. Опаздывают с боевыми приказами, медлят с контрударами. И это потерянное время оплачивается кровью патриотов.

Берзин заговорил по-латышски:

— Противник слишком хорошо осведомлен о наших замыслах. — Он ходил из угла в угол, потирал лоб или поглаживал свой начавший седеть ежик — признак сильного волнения. — Идет утечка информации. Я убежден, что где-то в штабе сидит офицер из «пятой колонны». А я бессилен. Нужна контрразведка, а ее нет. Если бы не Хосе Диас и Центральный Комитет компартии, вся оборона Мадрида давно бы развалилась…