Хендерсон выдохнул и взглянул на лежавшую на столе «Бессмертную бурю».

— А в этой книге, — продолжил он, — рассказывается о самых ранних фэнских организациях. О том, как они враждовали меж собой. Те, кто основали их, не были какими-то там суперменами. Такер был киномехаником, Уоллхайм — редактором газетки. Лаундс никогда не был настоящим врачом. Его «док» — это просто прозвище. Как видишь, это все миф — история о Фандоме, что хранил факел знания, ярко горящий во тьме невежества. Они не были святыми, не были гениями — сборище простых ребят, объединенных общим интересом. Да, у них были клубы, и у них были собрания, и они формировали близкие дружеские отношения, а иногда фэны даже образовывали семьи. Но все остальное — бред. Ложь и пропаганда, скармливаемая глупцам и возвышающая твоего отца и его друзей над этими глупцами. Над наивными дурачками вроде меня.

Хендерсон подлил в свой бокал. Эйвис, понурившись, захлюпала носом. Лайонел Дрейк тяжело вздохнул и сел в кресло напротив молодого человека.

— В старом мире была такая поговорка, — произнес он. — Там, где неведение сулит счастье, глупо Блиш-тать умом[2]. То, что ты говоришь — правда, конечно же. Так все и было. Всегда была небольшая группа людей, знавшая обо всем. Время от времени мы находили фэнзины — и скрывали их. Также мы совершено сознательно посеяли миф о Фандоме — но не для того, чтобы удовлетворить жажду личной власти.

— Какая же еще у всего этого могла быть цель? — удивился Джон Хендерсон. — Зачем еще фальсифицировать историю, скрывать факты, превращать простое хобби в культ?

— У нас была единственная цель, — ответил Дрейк. — Привести весь мир в чувство. Вернуть ему здравомыслие.

— Вы это здравомыслием зовете — возведение юношеского баловства в героический статус, лавровые венки на головах ищущих коммерческой выгоды писак, весь этот ваш выдуманный Золотой Век?

— Да, именно это, — молвил Дрейк. — Не забывай, я психолог. Не практикующий, вроде тех, о которых ты, возможно, читал. Моей областью изучения была психология масс, отчасти — социология. То, что я сделал, заручившись помощью тех немногих, что пережили тот ужас, было необходимо. Да, отчасти мы придумали историю заново — ту ее часть, что касалась жизни до прихода войны. Но все остальное — правда, мой мальчик, и ты это знаешь. Фандом действительно составлял единственное надежное ядро, оставшееся после того, как мир был выжжен и раздавлен. Таким образом, он сформировал небольшую операционную силу, которая могла бы помочь восстановить порядок; в то время очень немногие люди, способные управлять ручным мимеографом, могли многое сотворить. Помни, они доверяли друг другу в эпоху, когда человек человеку был враг. Но одних лишь мастерства и взаимного доверия было недостаточно. Будучи социологом, я это знал. Каждое важное политическое, религиозное или общественное движение черпает свою силу из других источников — из легенд. Вера в миф наделила силой старые движения — христианские мученики, Ленин и Октябрь, не говоря уже о президенте Линкольне и его полумифической бытности разводчиком на железной дороге. Из легенд происходят песни и рассказы, басни и фольклор, и все это дает людям веру. Веру в свою судьбу, веру в свое будущее. Фандому пришлось создать свои легенды, чтобы стать сильным и преуспеть. Один психиатр по имени Юнг выделил давным-давно шаблон, общий для всех мифологий; продемонстрировал, что людям нужны герои, саги и эпосы, чтобы верить, чтобы выжить в цивилизованном государстве.

— Но у вас не выйдет построить светлое будущее на лжи, — прошептал Хендерсон.

— Ну, вообще-то, наша старая страна тоже зиждилась на чистом мифе вокруг отцов-основателей — вся эта забавная ерунда про Вашингтона и вишневое дерево, и все в таком духе. Со времен Ромула и Рема в Древнем Риме мифы играли свою роль в развитии, давая людям нечто большее, чем они сами, что можно было лелеять и почитать за наследие. И что еще более важно, в данном случае легенда сделала свою работу. Вера в Фандом помогла восстановить наш мир. Фэнским формам правления удалось восстановить порядок. Нам больше не нужны армии в странах, основанных на международном Фандоме. У нас есть работающая экономика, да, но она больше не управляет миром через денежную власть. Впервые со времен Греции под руководством Перикла художник и творец играют уважаемую и важную роль в жизни общества. Наша торговля и наша промышленность медленно восстанавливаются, но на более здравых основах, чем раньше. Увеличивается количество учебных заведений…

— То есть, организуются средства для распространения большем лжи, — горько парировал Хендерсон. — Ни настоящих газет, ни фильмов, ни телевидения…

— Со временем все это будет восстановлено, — спокойно сказал Дрейк. — И, возможно, станут доступными те знания, что мы до поры приберегли. Тебе не кажется, что мы знаем больше, чем считаем нужным раскрыть? У нас есть данные, с помощью которых можно еще раз построить атомные электростанции, продолжить наши ракетные эксперименты, возможно, построить настоящий орбитальный спутник за одно лишь поколение. Но наша главная задача должна состоять в том, чтобы заложить основу для построения лучшего мира в будущем. Да, мы решили построить его на мифе — но знаешь, это лучший миф, чем тот, что поддерживал цивилизации, которые канули в прошлое. Ты хочешь, чтобы мы встали на старый путь, где закон силы довлел над силой закона? Вернулись к тому умопомрачительному заблуждению прошлого, провозгласившему, что клиент всегда прав? Должны ли нашими героями быть массовые убийцы или люди, сделавшие из чистой науки инструмент уничтожения? Легенда о Фандоме сохранила толику здравомыслия в мире, что был убит стараниями безумцев прошлых поколений. Мы не можем отвернуться от нее сейчас. Я знаю, о чем ты думаешь, мой мальчик — возможно, тебе хочется снять свою кандидатуру, свернуть кампанию, рассказать всем все как есть. Но к чему это все приведет? Не лучше ли помочь делу, зная, что в грядущем поколении люди будут продолжать ценить знания и жизни друг друга? Придет время, когда мы сможем позволить легендам умереть; когда мы сможем гордиться нынешними достижениями, научиться мечтать о будущем, а не о прошлом. Но на данный момент человечеству нужна мечта о прошлом, чтобы противостоять кошмарной реальности того, что на самом деле произошло. Такова цель Фандома, истинная и единственная цель — подарить людям мечту и позаботиться об их душе.

Хендерсон взглянул на Эйвис. Девушка больше не всхлипывала. Она смотрела на него, ожидая ответа. В ее глазах он читал любопытную смесь любви и верности, стыда и страха. Эти эмоции, как он знал, отражались в его собственном взгляде.

— Если я подыграю вам, Лайонел, — тихо сказал он, — я изберу самый легкий путь…

Дрейк открыл было рот, чтобы возразить, но раньше него заговорила Эйвис:

— О нет, Джон. Это будет самый трудный путь — знать правду и при этом не сообщать ее. Нести бремя вины за вынужденный обман. Жить во лжи, чтобы все остальные жили праведно.

— Возможно, ты права, — ответил Хендерсон. — В любом случае… стоит попробовать. Полагаю, мы должны попытаться.

…Вместе они вышли на улицу, навстречу звездному небу. В вышине завис мирно дрейфующий «хайнлайнер». Хендерсон думал о мифе, на котором вырос — мифе, что умер для него навсегда, но который нужно было сохранить для его собратьев. Что ж, Лайонел Дрейк поможет ему. И Эйвис — тоже. Возможно, он сможет выстоять до самого конца. Фандом для него так и остался образом жизни. Совершенно случайно Джон Хендерсон вспомнил еще одно высказывание, которое сохранилось от старых дней — вычитанное им в одном из фэнзинов этим грустным вечером. По иронии судьбы, он только сейчас постиг его истинный смысл.

Смиренно глядя на звезды, он процитировал вслух:

— Быть фэном — благое, но очень-очень одинокое призвание…