Винченцо оставался отрешенным целых два дня. И вот настал канун их свадьбы, и Элоиза ничего не понимала. Не понимала, почему мужчина, устроивший ей прогулку в лес, чтобы показать то сокровенное место, которое никогда раньше никому не показывал, снова стал словно каменный. Они с Винченцо почти стали друзьями, но после того, как занялись любовью у камина, их отношения переросли в нечто большее, чем просто дружба. И теперь она терялась в догадках, что могло стать причиной столь резкой перемены его настроения. Это тревожило и огорчало ее. И ей хотелось бы… Хотелось бы откровенно поговорить с ним.

Что такое любовь?

Элоиза столько раз вспоминала заданный им вопрос. И знала ответ на него, но понятия не имела, как объяснить ему. В этом вся трудность. Потому что она знала, что любит его, и знала, что любит их ребенка. И она нисколько не сомневалась, что Винченцо его любит. Она увидела это в его глазах, когда он почувствовал толчок ребенка в ее животе.

Ты должна объяснить ему.

Но как?…

Сама мысль о том, чтобы попытаться это сделать, пугала ее. Ведь однажды она уже пыталась. Это мигом вызывало в памяти тот вечер, когда ей было восемнадцать лет. Она пыталась внушить ему чувства, которые он тогда не испытывал. В памяти осталось то унижение, та грусть. И пережить все это снова ей не хотелось.

Но какой у нее был выбор? В какой-то момент она испытала полноту чувств. Ощутила себя той Элоизой, которой ей быть хотелось, а не Элоизой, живущей по чьей-то указке. Но она готова была согласиться на любую жизнь, лишь бы и дальше испытывать то прекрасное, ослепляющее, пьянящее чувство восторга, которое накатывало, когда он входил в нее. Согласиться на любую жизнь, лишь бы испытывать это всегда. И разве риск того не стоил? Ведь в конечном счете рисковала она только своими чувствами. А что бы там ни случилось с ними, она это переживет. Это ведь только чувства.

На сегодня у нее был назначен осмотр врача. И Винченцо намеревался сопровождать ее. Она не хотела пока узнавать, мальчик у нее или девочка, однако сканирование на таком позднем сроке беременности могло показать пол ребенка. Конечно, если он… Ей вдруг подумалось, что если Винченцо узнает пол ребенка, то его настроение может измениться.

Все эти мысли вертелись в ее голове, когда доктор появился на пороге спальни, где заранее установили аппарат для ультразвукового исследования. Как же сильно отличается жизнь человека от обычной, когда тебе предстоит стать королевой! Следом за врачом шел Винченцо. Мрачный как туча. Сейчас он казался даже еще более сумрачным, чем всегда.

— Добрый день, — сказал доктор. — Для меня большая честь провести ваш осмотр.

— О… Благодарю вас, — произнесла Элоиза, чувствуя, что краснеет.

— Давайте начнем, — предложил Винченцо.

Она приготовилась к осмотру и легла на кровать.

Врач приподнял ее пижамную рубашку, оголив ей живот. Затем выдавил гель на ее кожу и провел по животу сканирующим устройством. А затем из монитора раздалось сердцебиение ребенка, и она увидела силуэт малыша. Одна его рука была прижата к лицу.

— Винченцо! — прошептала Элоиза. Она не видела ребенка несколько месяцев, и то, до какой степени он изменился и обрел форму, казалось ей невероятным. — О, Винченцо!

Винченцо приблизился к кровати и опустился на колени. Она взглянула на него. Глаза его не отрывались от экрана. Врач водил сканером по ее животу. Изображения на мониторе сменялись одно другим. Тельце ребенка, его ножки. Его ступни. Его головка. А потом на экране снова возник весь его профиль, целиком.

Винченцо молчал. Его лицо застыло. Выражение — нечто среднее между ужасом и благоговением. И Элоиза понимала его. Она чувствовала то же самое.

— Это он, — прошептала она. — Винченцо, наш ребенок!

И Элоиза знала: он понимает, о чем она. Это была любовь. У Элоизы не осталось ни малейших сомнений в том, что теперь Винченцо осознал ее значение. Она видела это в его глазах. И плод их любви находился сейчас в ее чреве. Это невероятное, чудесное, прекрасное существо.

— Вам хотелось бы знать пол ребенка? — спросил врач.

— Нет, — ответил Винченцо. — Нет.

Но у его голоса был странный оттенок, неясный ей до конца.

Врач завершил осмотр, и Винченцо повернулся, чтобы уйти вместе с ним.

— Прошу, останься, — сказала Элоиза.

Он остановился. Скеррит посчитала это подходящим моментом, чтобы вылезти из-под кровати и запрыгнуть на матрац. Очевидно, лишние люди в комнате вызывали у нее интерес. Маленькая серая бродяга была сейчас не менее облезлой, чем в тот день, когда Элоиза подобрала ее. И вряд ли ее внешности суждено было измениться.

— Мне кажется, Скеррит ищет твоего расположения, — заметила Элоиза, глядя, как кошка, спрыгнув обратно на пол, принялась тереться о ноги Винченцо.

— Боюсь, Скеррит постигнет разочарование.

— Она не боится разочарований. Жизнь нередко бросала ей вызовы. Думаю, в итоге ты сдашься.

На миг Элоизе показалось, что она говорит о себе.

— Как ты себя чувствуешь? После того, как прочла письмо от матери?

Элоиза нахмурилась:

— Это было ожидаемо. Она пышет злобой. Это не имеет отношения к нам и к той жизни, которую мы намерены прожить.

— Я не думаю, что нам следует жениться.

— Что? — проговорила Элоиза. Ее словно поразил удар.

— Я не думаю, что нам стоит жениться. Я думаю, тебе лучше вернуться в Вирджинию.

Его слова были твердыми, как и выражение его лица. Ей показалось, будто весь мир перевернулся.

— Ты… Ты злишься на меня?

Это все, что ей могло прийти в голову. Не совершила ли она снова что-нибудь предосудительное? Ведь однажды он уже отправил ее восвояси. Предложив денег. Подумав о ней самое худшее. Неужели что-то произошло опять?

— Винченцо! — взмолилась она. — Что произошло? Ты ведь знаешь… Знаешь, как ты мне дорог.

— Дело не в тебе, — ответил он. — А в этом месте. Эти стены отравлены. И никакие рождественские огни не способны этого изменить. Ты заслуживаешь лучшего. Наш ребенок заслуживает лучшего.

— Лучшего, чем стать наследником престола? Лучшего, чем унаследовать эту страну? — Глаза ее наполнились слезами. — Лучшего, чем быть рядом с отцом?

— Я все равно останусь его отцом. Но если мы не поженимся, он не будет наследником. И если мы не поженимся, то я… Я вернусь к своему прежнему плану. А тебе не придется проводить остаток жизни запертой в этих стенах.

— А разве я сказала, что заперта?

— Нет, не сказала. Но я это вижу. Вижу, даже если не видишь ты.

— Ты… Ты просто мерзавец! Я тебя не просила об этом!

Элоиза кипела от ярости. Винченцо рассуждал о каких-то стенах, но единственной стеной был он сам. Непробиваемой стеной. И он не говорил ей правды. Замкнулся в себе и был беспощаден и холоден. И разве могла она хоть что-то с этим поделать?

— Как… Как ты можешь так поступать?! Ты только что увидел своего ребенка!

— Именно поэтому. Потому что увидел.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, Винченцо, и не говорила тебе об этом прежде потому, что ты пытаешься понять это чувство, а у меня нет ответов на твои вопросы. Это то, что у меня в крови. То, что я ощущаю, как часть себя. Наравне со всем остальным. И объяснить это словами я просто не в состоянии. Я не могу придать этому вербальные очертания. Понимаю, тебе хотелось бы услышать от меня нечто более конкретное, но я могу лишь сказать, что чувствую. А это любовь к тебе. Любовь, которая жила во мне… больше десяти лет. Я люблю тебя. Чем больше я тебя узнаю, тем больше люблю. И это чувство не ограничивается желанием заботиться о тебе. Или защитить тебя. Или спать с тобой. Я ношу под сердцем частичку тебя. Свидетельство нашей страсти.

— Да, — ответил он. — А я результат союза моего отца и моей матери. Но между ними не было любви. Или взять, например, твоего отца. Ты ведь его даже не знала. Это не свидетельство любви, Элоиза, а всего лишь последствия секса.

— Но ребенок…

— Я не чувствую любви, — отрезал Винченцо. — Не испытываю ее. Ты уверяла, что это она. Но если я не способен… Я не могу позволить, чтобы наш ребенок воспитывался в той же атмосфере, в которой росли мы. Я этого не допущу.

Он не чувствовал любви. Не испытывал ее даже к собственному ребенку.

— Может, все потому, что я не видел любви, — предположил Винченцо. — И не слышал ее.

— То же касается меня, — ответила Элоиза. — Но я способна понять, что любовь теплится во мне. Почему ты этого не можешь?

— Возможно, я не так человечен, как ты.

— А как же твои друзья? Разве ты совсем не любишь их?

— Это другое.

— Вовсе нет. — Она прижала руку к груди. — Все чувствуешь сердцем. И я не могу поверить… как ты можешь говорить, что там нет любви?

— Я отправляю тебя обратно в Вирджинию.

— Нет! — ответила она.

— Я отправляю тебя обратно.

— Ты не можешь!

— Тогда будешь жить здесь, как в детстве. Тебя будут игнорировать и в грош не будут ставить. Ты этого хочешь?

Эти слова были пощечиной. С тем же успехом он мог бы ударить ее по лицу.

— Винченцо…

— Я немедленно подготовлю самолет.

— Винченцо! — Она выкрикнула его имя, выпуская поток своей собственной ярости, потому что он замкнулся в себе.

Винченцо замер, тяжело дыша.

— Не это место отравляет тебе жизнь, Элоиза. Дело во мне. Яд у меня в крови. А я не стану травить тебя и ребенка.

Так Элоиза снова оказалась в его самолете. Не понимая, в чем дело, и рыдая. Сам полет не остался в ее памяти. Она просто вдруг снова оказалась в штате Вирджиния, на пороге своего дома с кошачьей переноской в руках. Во дворе попрежнему тихо падал снег. Она вошла, и взгляд ее упал в тот угол, где недавно стояла рождественская ель. Она осознала вдруг, что елка осталась во дворце, и по какой-то причине именно эта мелкая глупая деталь снова заставила ее заплакать. Все, что произошло, показалось ей вдруг невыносимым. Именно отсутствие елки стало каплей, переполнившей чашу. Она разрыдалась так горько, словно сердце ее было разбито. Собственно, оно и было разбито. Она лишилась Винченцо, и уже никогда в ее жизни не могло быть счастья.

«У тебя есть ребенок».

Да, у нее был ее ребенок. И ее простая жизнь. Только Элоиза не простая. Уже нет. И вероятно, не была такой уж простой раньше. Элоиза научилась хотеть всего. И теперь довольствоваться малым казалось ей неприемлемым.

Винченцо не ожидал, что его друзья появятся так рано. Он был пьян.

— Какого дьявола? — осведомился Зевс.

— Все отлично, — сказал Винченцо, садясь ровнее, но чувствуя себя ужасно.

— Врешь, — не поверил Рафаэль. — Ты выглядишь гадко и мерзко пахнешь.

— Ты выглядишь просто оскорбительно, во всех отношениях, — заявил Джаг. — Где твоя женщина?

— Она не моя женщина, — ответил Винченцо.

— Выходит, что-то изменилось, — констатировал Рафаэль.

— Ничего не изменилось. Просто я понял, что принуждаю ее к жизни, которой мы оба и так уже натерпелись в детстве. А это неправильно. Я отправил ее домой.

— Что ты сделал? — уточнил Джаг. — Ты отправил свою беременную невесту домой за день до вашей свадьбы?

— Мне пришлось.

— Неужели? — сказал Джаг. — Не очень-то я тебе верю.

— А я не спрашиваю тебя, во что ты веришь, друг мой. Я вообще никого ни о чем не просил. И вас троих не просил заявляться ко мне в кабинет.

— А нам плевать, — ответил Зевс. — Мы твои друзья. Так что давай-ка соберись.

— Я вполне собран. И поступаю правильно.

— Ты не поступаешь правильно. Ты идешь легким путем, — возразил Рафаэль. — Увидел, что она страдает, и, не пытаясь помочь ей, отправил с глаз долой. Решил не думать о том, как изменить дворец, чтобы он не напоминал ей о вашем детстве, а просто прогнал ее восвояси. И чем ты займешься теперь? Намерен купаться в своей печали?

— Как вы смеете читать мне лекции? Рассказывать мне о моих же чувствах?

— Нет у тебя чувств. Ты трус, а не король.

— Но ты сейчас в моем дворце.

— Ты только взгляни, как быстро он стал называть это своим дворцом, — заметил Джаг. — А сколько было болтовни на предмет того, что трон ему якобы не нужен.

— Ну чего вы от меня хотите? Чтобы я оставил при себе женщину, которая искренне любит меня, но при этом не мог бы дать ей того же?

Зевс приподнял бровь:

— Я не могу сказать, что в принципе одобряю институт брака. Или любовь. Но мне неясно, почему ты стоишь перед нами и делаешь вид, будто женщина, которая ждет от тебя ребенка и любит тебя, — какая-то непонятная головоломка, которую ты не способен разгадать.

— Я хочу, чтобы она была счастливой. Это ради ее же блага.

— А может, ты просто пытаешься защитить себя?

Винченцо не желал больше разговаривать с ними. Он ринулся прочь из кабинета, спустился по лестнице и зашагал сквозь снег. Он шел, пока не оказался на своем холме, у озера. Ветер яростно шумел вокруг него, играя полами пальто. Он вглядывался в метель, и холод обжигал его кожу. Но он ничего не замечал.

— Элоиза, — проговорил он.

Неужели это оно?

Он не понимал ее прежде. Не мог понять. Потому что не испытывал ничего, кроме боли. Боли, которую носил в себе с тех пор, как был мальчишкой. Глядя на свою мать. На то, как она грустила. Глядя на отца, которого видел крайне редко. Он был одинок. Изолирован от мира. Это чувство… Винченцо снова подумал о матери, и боль отдалась в его сердце.

Неужели это оно?

Он считал это чувство скорбью, а не любовью. Но сейчас лицо матери предстало его мысленному взору.

— Я люблю тебя.

Эти слова слетели с его губ прежде, чем он успел подумать. Он всегда, глядя на мать, думал именно это. Только чувство это смешивалось с болью, а не с чем-то прекрасным.

«Никто никогда не говорил мне этого».

Никто, кроме Элоизы.

И тут, посреди снегопада, ему померещился запах роз. Непростая жизнь звала его за собой. И это был не аромат лепестков роз, случайно оказавшихся в зимней пурге. А Элоиза. Его любовь к ней. Любовь казалась ему горем на протяжении всей его жизни, потому что не было никого, кто ответил бы ему взаимностью. И впервые увидев на экране собственного ребенка, он испытал ту же боль. Будучи совершенно к ней не готовым. Но Элоиза оказалась права — это любовь. Нечто намного большее, чем он когда-либо мог себе представить. Боль всегда часть любви. И возможно, именно поэтому люди противятся ей. И сдаются, только если не могут иначе. Если любовь оказывается сильнее.

Он любил Элоизу.

Он любил ее, и любил их ребенка. Он любил всегда. Он любил свою мать, хоть та никогда и не говорила ему этих слов, погрузившись в собственную скорбь. Любил отца, хоть и знал, что этот человек грешен. Любовь всегда жила в Винченцо, и вот теперь у нее появился шанс обрести иные очертания. Из боли превратиться в нечто новое.

Если только Элоиза не возненавидит его. Он надеялся, что она простит. Пройти так далеко, с тем лишь, чтобы потерять любовь… Это было бы невыносимо.

Он пошел обратно во дворец, не замечая холода.

— Нужно ехать, — сказал он друзьям. — В Вирджинию.

— Правда? — удивился Зевс. — Какая неожиданность! Прогулка с самобичеванием пошла тебе на пользу!

— Хоть ненадолго заткнись и собери как можно больше рождественских украшений. И еще нужно захватить ее свадебное платье.