Новый день занялся задолго до того, как обитатели Заповедника разошлись по домам. Полиция закончила опрос свидетелей, и жизнь вновь вернулась в свою привычную колею. Миссис Уэстмакотт оставили спокойно спать после того, как ей дали небольшую дозу хлораля[18] для успокоения нервов, а голову обмотали смоченным в настое арники полотенцем. Поэтому адмирал немного удивился, когда примерно в десять утра получил от нее записку с просьбой сделать одолжение и зайти к ней. Он поспешил к соседке, опасаясь, как бы ей не стало хуже, но его страхи рассеялись, когда он увидел ее сидящей на кровати рядом c Кларой и Идой Уокер, которые ухаживали за ней. Она сняла платок и надела чепец с розовыми лентами и темно-бордовый халат с изящными складками на воротнике и рукавах.

– Мой дорогой друг, – обратилась она к адмиралу, когда тот вошел, – хочу напоследок сказать вам несколько слов. Нет, нет, – продолжила она, заметив смятение у него на лице, – я и не думаю умирать еще по крайней мере лет тридцать. Женщине не пристало умирать раньше семидесяти. Клара, пожалуйста, попросите отца пройти в комнату. А вы, Ида, передайте мне сигареты и откройте бутылку портера.

– Так вот, – продолжала она, когда адмирал расположился в комнате. – Сама не знаю, что вам и сказать, адмирал. С вами нужно разговаривать напрямик.

– Честное слово, мадам, я не знаю, о чем это вы.

– О вашей задумке в этакие-то годы отправиться в плавание и оставить дома такую милую и терпеливую жену, которая и так за всю жизнь слишком мало вас видела. Вам-то хорошо, у вас будет жизнь, полная перемен и новых впечатлений, однако вы и не думали, как она будет мучиться в унылом лондонском жилище. Вы, мужчины, все одинаковы.

– Что ж, мадам, поскольку вы так много знаете, то вам, вероятно, известно, что я продал свою пенсию. Как мне жить, если я не стану работать?

Миссис Уэстмакотт вынула из-под одеяла большой конверт со штампом «Заказное» и перебросила его старому моряку.

– Ваше оправдание никуда не годится. Там ваши пенсионные документы. Посмотрите, все ли на месте, и все ли в них верно.

Он сломал печать, и наружу вывалились те самые бумаги, которые он двумя днями раньше передал Макадаму.

– И что мне с ними теперь делать?! – в замешательстве воскликнул адмирал.

– Положите их в безопасное место или попросите сделать это кого-нибудь из друзей, и если вы человек долга, то отправляйтесь к жене и просите у нее прощения за то, что хоть на минуту задумывались покинуть ее.

Адмирал провел рукой по испещренному морщинами лбу.

– Очень великодушно с вашей стороны, мадам, – проговорил он. – Очень великодушно и любезно. Я знаю, что вы верный друг, но эти бумаги связаны с деньгами, и, хотя мы в последнее время оказались на мели, мы еще не в таком бедственном положении, чтобы обращаться к друзьям. Когда таковое случится, мадам, мы в первую очередь побеспокоим вас.

– Не будьте смешным! – сказала вдова. – Вы ничего не знаете об этом деле, однако пытаетесь диктовать законы. Я по-своему решу его, а вы возьмете бумаги, поскольку я не оказываю вам милость, а лишь восстанавливаю справедливость и возвращаю украденное.

– Это как, мадам?

– Я вам сейчас объясню, хотя вы могли бы поверить даме на слово, не задавая вопросов. Теперь скажу, что разговор останется сугубо между присутствующими, и он не должен выйти за пределы этих стен. У меня есть свои причины не открывать это дело полиции. Как по-вашему, кто меня ударил сегодня ночью?

– Какой-то негодяй, мадам. Не знаю, кто он такой.

– А вот я знаю. Это тот же субъект, который разорил или пытался разорить вашего сына. Мой единственный брат Джереми.

– Ага!

– Я вам о нем расскажу, расскажу совсем немного, поскольку он натворил столько, что мне не хочется об этом говорить, а вам не захочется слушать. Он всегда был негодяем, сладкоречивым и внушающим доверие, но все равно – опасным и изворотливым негодяем. Если я отрицательно отношусь к мужчинам, то истоки подобного отношения лежат в детстве, которое мы с ним провели вместе. Он мой единственный поныне здравствующий родственник, поскольку другой мой брат, отец Чарльза, был убит во время восстания сипаев.

Отец наш был богат и после смерти оставил нам с Джереми приличное состояние. Однако он прекрасно знал Джереми и не доверял ему, поэтому вместо того, чтобы отдать ему всю причитавшуюся долю, он часть ее передал мне, велев почти на самом смертном одре сохранить ее в доверительном управлении для моего брата и использовать эту часть в его интересах, если тот промотает свое состояние или каким-то образом лишится его. Это решение должно было оставаться втайне между мною и отцом, но, к сожалению, его слова подслушала сиделка, которая потом передала их Джереми. Вот так он узнал, что у меня в доверительном управлении находятся его деньги. Полагаю, табак не повредит моим умственным способностям, доктор? Спасибо. А вас, Ида, попрошу подать мне спички.

Она закурила сигарету, откинулась на подушку и принялась пускать синеватые кольца дыма.

– Не смогу точно сказать, сколько раз он пытался выцарапать у меня эти деньги. Он на меня давил, льстил, угрожал и уговаривал – делал все, на что способны мужчины. Я же не отдавала эту сумму, предчувствуя, что она в свое время ему понадобится. Когда я услышала об этом омерзительном деле, о его бегстве и о том, что он бросил компаньона на произвол судьбы, но более всего – о том, что моему другу пришлось отказаться от всех доходов, чтобы расплачиваться за махинации моего брата, я решила, что нужда в этих деньгах настала. Вчера я отправила Чарльза к мистеру Макадаму, и его клиент, узнав всю подноготную этого дела, великодушно согласился вернуть пенсионные документы и взять обратно заплаченные им деньги. Не благодарите меня, адмирал. Уверяю вас, что это благодеяние обошлось мне очень дешево, поскольку сделано было на средства моего братца. Могла ли я найти им лучшее применение?

Я считала, что он наверняка скоро со мной свяжется, и не ошиблась. Вчера вечером мне принесли записку с его обычными причитаниями и раболепствованиями. Он вернулся из-за границы, рискуя жизнью и свободой, лишь для того, чтобы попрощаться с единственной сестрой и попросить прощения за все причиненное мне зло. Он больше никогда не станет меня тревожить и просит лишь о том, чтобы я передала ему деньги, которые я храню в доверительном управлении. Их вкупе с тем, что у него уже есть, будет достаточно, чтобы он начал жизнь заново честным человеком в другом, новом мире, где он будет всегда помнить и молиться о своей спасительнице-сестре. Записка была написана именно таким слогом и заканчивалась мольбой не закрывать окон на защелку в три часа ночи в комнате, выходящей на улицу, когда он явится получить от меня прощальный поцелуй.

Каков бы он ни был, я не смогла предать его, когда он мне доверился. Я не ответила на записку, но пришла в комнату в назначенный час. Он влез в окно и стал умолять меня отдать ему деньги. Он ужасно изменился, исхудал, осунулся и говорил, как безумец. Я сказала ему, что потратила его деньги. Он заскрежетал зубами и с руганью настаивал, что это были его деньги. Я ответила, что истратила их на него же. Он спросил, каким образом. Я заявила, что пыталась сделать его честным человеком и поправить результаты его мошенничества. Он разразился проклятиями, что-то вытащил из внутреннего кармана пальто – по-моему, дубинку – и ударил меня. Больше я ничего не помню.

– Вот мерзавец! – воскликнул доктор. – Но полиция наверняка ищет его по горячим следам.

– Вряд ли его, – спокойно ответила миссис Уэстмакотт. – Поскольку мой брат очень высокого роста и худой, а полиция разыскивает толстого коротышку, не думаю, что его поймают. По-моему, лучше всего, чтобы такие семейные дела решались в узком кругу.

– Любезная мадам, – сказал адмирал, – если моя пенсия и вправду выкуплена на деньги этого человека, то я приму ее с чистой совестью. Вы вновь вернули нам солнце, когда над нами сгустились черные тучи, поскольку мой сын настаивает, чтобы я вернул полученные мною деньги. Теперь он может их оставить, чтобы расплатиться с долгами. За все сделанное вами я могу лишь молить Бога, чтобы Он хранил вас, что же до благодарности, то я даже не могу…

– Тогда прошу вас – и не надо, – ответила вдова. – А теперь, адмирал, бегите домой и помиритесь с миссис Денвер. Уверена, что будь я на ее месте, то еще долго бы вас не простила. Что касается меня, то я уеду в Америку, когда туда отправится Чарльз. Вы ведь возьмете меня с собой, верно, Ида? В Денвере строится колледж, где для женщин будущего будут разрабатываться методы для борьбы за жизнь и прежде всего – для битв с мужчинами. Несколько месяцев назад комитет предложил мне ответственный пост в преподавательском штате, и теперь я решила принять приглашение, поскольку женитьба Чарльза освобождает меня от последних уз, связывающих меня с Англией. Пишите мне время от времени, друзья мои, по адресу: Денвер, колледж эмансипации женщин, профессору Уэстмакотт. Оттуда я стану наблюдать за ходом нашей славной борьбы в старой и консервативной Англии, а если понадобится, то вы снова найдете меня здесь, сражающуюся в первых рядах. Прощайте… Но не вы, девушки, хочу сказать вам еще несколько слов.

– Дайте мне ваши руки – вы, Клара, и вы, Ида, – начала миссис Уэстмакотт, когда женщины остались втроем. – Ах вы, игривые кошечки, вам не стыдно смотреть мне в глаза? Вы что же, и вправду подумали, что я ослепла и не замечу вашего маленького заговора? Должна сказать, что он прекрасно удался, и считаю, что вы мне нравитесь такими, как вы есть. Но все ваши старания были совершенно напрасны, поскольку даю вам слово, что я твердо решила, что не имею никаких видов на вашего отца.

Через несколько недель наши старые девы со своего наблюдательного пункта следили за поднявшейся в Заповеднике суетой, когда туда прибыли украшенные цветами и лентами кареты, запряженные двойками лошадей, чтобы увезти двух девиц, которым суждено было вернуться замужними дамами. И сами они в хрустящих шелковых платьях отправились, согласно приглашениям, на большой двойной свадебный прием, дававшийся в доме доктора Уокера. Пили за здоровье, смеялись, молодожены переоделись, их осыпали рисом, и когда вновь подъехали кареты, еще две семейные пары отправились в путешествие, кончающееся лишь с самой жизнью.

Чарльз Уэстмакотт теперь – преуспевающий хозяин ранчо в западном Техасе, где он и его очаровательная крошка-жена стали самыми популярными людьми в округе. С теткой они видятся редко, но время от времени читают в газетах статьи, что в Денвере появился центр просвещения, где куются грозные молнии, которые однажды поставят сильный пол на колени. Адмирал с женой по-прежнему живут в коттедже номер один, а Гарольд с Кларой обосновались во втором номере, где проживает и доктор Уокер. Что же до бизнеса в Сити, то он был перестроен, и благодаря энергичности и способностям младшего компаньона преодолел последствия урона, нанесенного ему старшим компаньоном. Однако в атмосфере уютного и обустроенного дома Гарольд может реализовывать свое желание освобождаться от корыстных целей и низменных стремлений, которые обуревают человека, работающего на финансовом рынке в этом огромном Вавилоне. Когда он каждый вечер возвращается с бурлящей и суетливой Трогмортон-стрит на тихие обсаженные деревьями улицы Норвуда, то всякий раз убеждается, что можно исполнять свои обязанности в шумном Сити, но душою жить за его пределами.