Глава 29

Это был крепкий двухэтажный дом из коричневого и белого кирпича с большим балконом на чердаке. От главной улицы к нему вела длинная усыпанная гравием дорожка, начинающаяся от больших резных ворот, которые открыл светловолосый молодой человек в темно-зеленой треуголке, выйдя из кареты. Как только экипаж миновал ворота, блондин снова вышел и запер их.

В доме было множество окон, и все они выходили на центр города. Через стекла прорывался желтый свет фонарей. Создавалось впечатление, что в доме проходит какой-то прием, и сейчас он в самом разгаре.

Но Мэтью и Рори понимали, что настоящий разгар вечеринки начнется, когда они прибудут туда. Пленников доставили в дом в абсолютном молчании, никто даже не называл имен. Их провели через дубовые двери, а также через просторные комнаты, в которых лежали яркие персидские ковры и стояла богатая кожаная мебель. Пойманных молодых людей увлекли к другой двери в задней части дома, к лестнице, ведущей вниз. В освещенном фонарями подвале с серым каменным полом им приказали раздеться, и один из конвоиров забрал их одежду с собой.

— Здесь немного сквозит, вам не кажется? — спросил Мэтью, обращаясь к заставившим его раздеться людям, но ответа не получил. Два человека покинули комнату. Еще один — в коричневой тюбетейке — раскурил глиняную трубку. Он сделал несколько шагов в сторону и остановился рядом с блондином, однако разговора с ним не начал. В опущенных руках этих людей твердо держались пистолеты, которые настигли бы свою цель выстрелом при первой же попытке совершить какую-нибудь глупость. Все оставались на своих местах примерно четверть часа или около того, никто не произносил ни слова, взгляды вооруженных людей были сконцентрированы только на узниках.

Мэтью старался держаться максимально непринужденно, хотя на деле был напуган до смерти. Он думал, что люди, которые приказали им с Рори раздеться догола, сделали это специально, чтобы усилить чувство беззащитности и наглядно увидеть, как тела их узников бьет мелкая нервная дрожь. Мэтью устремил глаза в пол и постарался придумать способ выбраться из этой ситуации, но с каждой секундой все четче сознавал, что выхода нет.

Рори обратился к двум конвоирам:

— Могли бы хоть плащи нам одолжить, ублюдки конченные! — лицо его было напряженным, глаза светились напускной яростью, и лишь дрожащее от страха и холода тело предательски выдавало его истинное состояние. — Какого хера вы тут затеяли?

Несмотря на его требовательный тон, никто ему не ответил.

Еще через несколько минут вернулись ушедшие похитители, перекинулись со своими напарниками парой слов, говоря как можно тише, и Мэтью с Рори вытолкали из этой комнаты в небольшой коридор, ведущий к другому помещению. Масляные лампы были закреплены на стенах и сильно чадили. В комнате присутствовало четыре стула с высокими спинками с подлокотниками, и каждый разделяло около шести футов. Мэтью решил, что эти стулья были сделаны для какой-то особой цели, потому что ножки их уходили в бетонные блоки, прикрепленные к полу, чтобы тот, кто сидел в них, никак не мог сдвинуться с места. Мэтью заметил несколько шляпок гвоздей, что были вбиты почти вплотную к изголовью этих пугающих сидений, а на бетонных блоках виднелось множество пятен крови, что заставляло думать о том великом множестве человек, которое было замучено здесь до смерти.

Если пытаться вычленить из текущего положения хоть что-то положительное, стоило отметить, что сильно отдалять Мэтью и Рори друг от друга не стали: их посадили на соседние стулья. Оба молодых человека уже изрядно вспотели от страха. Молодой блондин держал свой пистолет нацеленным в голову Мэтью, второй головорез точно так же целился в Рори, пока их напарники застегивали кожаные ремни на запястьях и лодыжках пленников, пристегивая их к стульям. Дополнительные кожаные ремни обернулись вокруг груди заключенных.

— Вы взяли не тех парней, — сорвался Рори, вновь попытавшись выпутаться. Голос его дрожал. — Клянусь Богом!

Тем временем комнату покинули все, кроме блондина в темно-зеленой треуголке. Последний вышедший закрыл за собой дверь, которая толщиной была не меньше трех дюймов — стало быть, ни один звук не вырвется наружу из этого помещения. Мэтью понял, что даже если ему удастся каким-то чудом выбраться из этой камеры пыток, а потом даже покинуть дом, главная улица все еще будет слишком далеко от него, чтобы добраться хоть до кого-то, кто мог бы оказать помощь.

Камера пыток, подумал Мэтью. Очень подходящее название. Похоже, эта комната создавалась специально, чтобы здесь можно было в угоду своему извращенному удовольствию пытать четырех бедолаг одновременно. Интересно, почему выбрано было именно такое количество? Так выпали кости? Или «4» было счастливым числом Матушки Диар? Пока он размышлял, он одновременно потел и трясся от ужаса, по телу друг за другом пробегали волны то жара, то холода. Светловолосый молодой человек тем временем спрятал пистолет под плащ и повернулся к стене рядом с дверью, закрыв глаза.

— Как вы меня нашли? — спросил Мэтью.

Глаза блондина и не думали открываться. Отвечать он тоже не собирался.

— Вы следили за цирком? — вновь попытался Мэтью. — Матушка Диар отправила вас сторожить его? Как она узнала, что я могу оказаться там?

Никакой реакции не последовало.

— Да эти уроды глухие! — выкрикнул Рори с нервным смешком. — Глухие и тупые, мать их!

— Зато, очевидно, читать они умеют. По крайней мере, некоторые из них, — Мэтью вдруг сообразил, с какой стороны еще можно попытаться зайти. — Итак, Матушка Диар читает «Булавку», верно?

Светловолосый молодой человек лишь вздохнул.

— Пошел ты, блонди! — злобно выкрикнул Рори. — Что, сожрал на ужин тарелку мужских яичек и теперь такой крутой?

Даже на это не последовало никакой реакции. Рори сокрушенно вздохнул и опустил голову.

— Черт возьми, Мэтью, — нервно усмехнулся он. — Попали мы с тобой.

— Они не собираются нас убивать. Если бы они хотели, мы были бы уже мертвы, — Мэтью не понравилось, как прозвучали эти слова, вылетевшие из его собственного горла. Кровавые следы на полу комнаты говорили о том, что иногда даже смерть гораздо предпочтительнее, чем медленная и мучительная пытка… неважно, какую именно технику пытки здесь используют. Мэтью попытался не дать своему воображению разгуляться и представить, что именно здесь могут вытворять с людьми, хотя его мозг уже готов был проявить поразительную изобретательность.

Прошел, быть может, час, в течение которого светловолосый надзиратель лишь единожды встрепенулся и покинул комнату примерно на пятнадцать минут. Во время его отсутствия Мэтью и Рори попытались вырваться из пут или расшатать стулья, но в обоих случаях потерпели неудачу: их похитители и будущие мучители расстарались на славу. Когда так и не назвавший себя светловолосый молодой человек вернулся, на губах его сверкала тонкая самодовольная улыбка: он, разумеется, понимал, что узники попытаются спастись, и знал, что им это не удастся.

Дверь снова открылась. Тело Мэтью содрогнулось, его посетила вполне осознанная, оформившаяся мысль: все, это конец. Двое мужчин, которых он уже видел прежде, внесли маленький круглый столик и небольшой стульчик, поставив их между Мэтью и Рори. Затем в камере пыток появился новый человек — его Мэтью никогда прежде не видел.

— Привет, ребятки, — сказал он, одарив своих узников широчайшей улыбкой, обнажив большие белые зубы. Он был одет в светло-серый костюм с белым жилетом. С собой у него наличествовала черная кожаная сумка, которую он поместил на стол. — Меня зовут Нодди. А вас?

— Наши имена вы уже знаете, — ответил Мэтью.

— И то верно. Просто стараюсь быть вежливым, — он нырнул рукой в черную сумку и извлек оттуда кусок зеленой ткани, тут же растянув его на столешнице. — Мэтью Корбетт и Рори Кин. Два непоседливых молодых человека, — его рука снова опустилась в черную сумку, и он начал медленно и методично выкладывать на ткань самые разнообразные инструменты, которые заставляли волосы на затылке Рори и Мэтью вставать дыбом.

Сияя в свете ламп, первыми наружу показались небольшие клещи, затем к ним присоединился тонкий металлический стержень с рыболовным крючком на конце, следом на ткани оказалось несколько пар щипцов, а после свет увидели различные острые предметы явно из одного набора с похожими ручками из слоновой кости. Некоторые из этих инструментов походили на миниатюрные копья. На этом Нодди не остановился: он выложил на ткань еще один металлический стержень, заканчивающийся острыми зубцами, а затем некий серебряный предмет, оканчивающийся маленьким зеркальцем квадратной формы. Этот парад ужасов завершили два набора тонких палочек, увенчанных кожаными ремешками и крючками.

— Мои красавицы, — с любовью возвестил этот человек, и добавил. — Я дантист.

Мэтью почувствовал, как капельки пота стекают по его лицу. Нодди, судя по виду, было уже далеко за пятьдесят, а может и шестьдесят. Полный человек с пухлыми щеками и красноватым лицом. Лысый, но по бокам закручивались локоны белых волос. Он носил аккуратно постриженную козлиную бородку и очки с круглыми линзами, немного увеличивающими его карие глаза. Расположение морщинок на лице Нодди указывало на то, что он очень много смеялся, стало быть, имел веселый нрав. Пожалуй, этот человек вполне довольствовался своим положением. Мэтью беспокойно отметил, что руки их будущего мучителя были небольшими в сравнении с остальными частями тела, но довольно жилистыми. Самое то, подумал молодой человек, для работы с зубами.

— Скажите ей, что я готов, — сообщил Нодди молодому блондину, который незамедлительно покинул комнату и закрыл за собой дверь. Затем Нодди, широко ухмыляясь, вновь сосредоточил свое внимание на двух прикованных к стульям юношах. — Погода в последнее время совершенно чудовищна, не находите?

Внезапно ни Мэтью ни Рори не захотели открывать рот.

— О, да будет вам! — почти обиженно воскликнул Нодди. Он поправил свои очки, съехавшие почти на кончик носа. — Я вам так скажу со всей откровенностью, — продолжил он, садясь на стул и устраиваясь поудобнее, пошевелив ягодицами. — Все начинают говорить. Неважно, какими сильными и выносливыми люди себя полагают и насколько бережно хранят свои секреты… все в итоге рассказывают всё, — его густые брови подпрыгивали, пока он говорил, подчеркивая каждое предложение, как знаки препинания. — Это, как принято говорить, лишь вопрос времени. И потери крови. О, дорогуши! Вы думаете, что кто-то с ее богатством мог бы нанять слуг, чтобы иногда чистить эту комнату от крови, не так ли?

И каким мог быть правильный ответ? Никаким. Мэтью остался молчаливым. Рори потерял контроль и рванулся в своих путах в тщетной, отчаянной попытке освободиться. Нодди смотрел на него так, словно наблюдал за стараниями угодившей в капкан собаки.

Затем дверь снова открылась. Прибыла хозяйка дома.

Матушка Диар — на самом деле ее звали Мириам — была одета в малиновое платье с черными рюшами спереди. Ее грубые рабочие руки были скрыты черными кружевными перчатками. Хлопковое облако ее волос украшали золотые заколки, которые Мэтью прекрасно помнил. Она была такой же, как тогда, на Острове Маятнике — твердой, с мощным телом, с нескрываемым выражением превосходства на лице, как мамаша в публичном доме, посягнувшая на роль королевы бала, только на этот раз присутствовали три существенных различия: оба ее лягушачьих глаза почернели и опухли, как, впрочем и все ее и без того огромное лицо. Недавно она получила от кого-то целую серию хороших ударов.

— Наш Мэтью, — сказала она, но голос ее был холодным и плоским, а слова вылетали сквозь стиснутые маленькие шлифованные зубки. Глаза ее под темными капюшонами век сдвинулись в сторону Рори. — И ты, — она издала цокающий звук, полный разочарования. Ее взгляд вернулся к Мэтью. — Понравилось представление?

— Понравилось, — Мэтью изо всех сил старался не показывать в своем голосе испуг. Пожалуй, это потребовало таких усилий, на которые не был способен даже Черный Дикарь. — Не думал, что вы и это место уже под себя подмяли.

— Мои люди наблюдают за множество мест, дорогуша. Потребуется некоторое время, чтобы созвать их всех из доков и с дорог. Мои люди проходят через каждый экипаж и досматривают каждую повозку под видом констеблей. Ищут Плимутского Монстра, который может пытаться избежать правосудия, которого так заслуживает.

— Хорошая идея. Вы явно не хотите, чтобы этот сукин сын сбежал.

— В точку. Так уж вышло, что являюсь большой поклонницей «Булавки». Там я прочла о Черном Дикаре, на которого ходила посмотреть на прошлой неделе. Кстати, особенное удовольствие мне доставил клоун. И тогда я подумала… хммм… он очень сильно напоминает того африканского гиганта без языка, твоего друга с обезображенным лицом, которого мы держали в клетке на Острове Маятнике. Я подумала… если ты не уверен в том, что приключилось с тем самым гигантом, то, наверняка, придешь сюда, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки. К тому же я уверена, что таких дикарей не так уж много. Что ж, — она пожала плечами. — Когда мы оккупировали дороги и доки, взяли под наблюдение весь Уайтчепел, я подумала… стоит послать людей и на улицу Давз-Уинг. Пусть следующие несколько ночей они там побудут и посмотрят в оба. И видишь?

Мэтью сохранил молчание.

— Я восхищаюсь человеком, которые преследуется законом Лондона и законом Профессора Фэлла и который выбирает скрываться в толпе, чтобы посмотреть цирковое представление, — сказала Матушка Диар с легкой ухмылкой. Но иногда в сложных ситуациях мы все можем не суметь мыслить трезво, верно?

Мэтью ничего не сказал. Его взгляд скользил по множеству пугающих инструментов, разложенных на столе.

— Да, — продолжила Матушка Диар. — Ты правильно боишься их, дорогой Мэтью. Какой беспорядок ты устроил на Острове Маятнике! Господи, этот прекрасный замок и почти треть всего острова… была погребена в море. Ты хоть представляешь, чего это стоило Профессору?

— Представляю, — решил, наконец, ответить Мэтью. — Он уполз куда-то зализывать раны и некоторое время сидел в подполье, а в это время в городе на арене появился новый игрок. Он обозначает свою работу дьявольским крестом, и этим утром он…

— Порезал Черноглазое Семейство, убив их всех и украв «Белый Бархат». Да, я была там сегодня в полдень, — ее глаза обратились к Рори. — Точнее, мне стоило уточнить: убив всех, кроме одного. Где же ты был, дорогуша?

— Он был со мной, — ответил Мэтью.

— О! И кто-то из вас имеет отношение к смерти Фроста и Уиллоу рядом с таверной «Три Сестры»?

Мэтью вновь промолчал, а Рори опустил глаза в пол.

— Ну, конечно, вы оба имеете! Или… к примеру… вы оказались втянуты в эту историю, так ведь? Потому что Фрост и Уиллоу были заколоты мечом. Этот кинжал, который был у тебя в плаще, разумеется, хорош, но такую работу он бы с моими людьми не проделал, верно?

У Мэтью во рту пересохло. Вся жидкость из его тела, казалось, испаряется вместе с потом. Он прекрасно понимал, к чему вела Матушка Диар. Плащ.

— Джулиан, — обратилась она. — Принеси мне эти вещицы, будь так добр.

Светловолосый молодой человек, ожидавший прямо за дверью, вошел, в одной руке неся листок бумаги, на которой был записан вызов, брошенный Профессору Фэллу, а во второй — маску Альбиона.

Матушка Диар взяла оба предмета. Она обмахнулась листком, словно веером, выражение ее лица не изменилось ни на йоту с того момента, как она появилась в этом помещении.

— Этот стишок… смехотворно драматичен, — сказала она. — И никакого значения ни для кого не имеет.

— Дантон, возможно, думает иначе, — ответил Мэтью.

Она перестала обмахиваться на секунду. Затем снова начала.

— О, простите, джентльмены, — обратился Мэтью к четверым мужчинам в комнате. — Теперь вы знаете, что настоящее имя Профессора — Дантон Идрис Фэлл. А еще знаете, что он мулат, и Матушке Диар придется убить вас за то, что вы теперь в курсе этой информации.

— Мне выйти? — спроси Нодди с заметным беспокойством. Небольшие капельки пота заблестели у него на лбу.

— Разумеется, нет, — ответила Матушка Диар, продолжая обмахиваться. — Мы сейчас оставили такие секреты позади, потому что, как я сказала, они не имеют никакого значения, — она улыбнулась своей лягушачьей улыбкой нервничающему дантисту. — Но не стоит трепать языком попусту, Теодор. Он не желает стать всеобщим достоянием.

— Вы можете рассчитывать на меня, как и всегда.

Внезапно Рори выпалил:

— Что вы собираетесь с нами сделать?

Мэтью поморщился. Он явно не хотел получать ответ на этот вопрос в ближайшее время.

Матушка Диар проигнорировала его.

— Судя по метке на твоей руке, — она кивнула на руку Мэтью. — Ты стал членом Семейства. Какая прелесть! Молодой джентльмен из Нью-Йорка прибыл в Лондон, чтобы превратиться в уличный мусор! Просто чудесная история!

— Вы считали Семейство уличным мусором, когда от имени Профессора Фэлла позволили им продавать «Белый Бархат»?

— Я думаю, мне все же лучше выйти, — сказал Нодди.

— Оставайтесь на месте! — резко прикрикнула она. А затем продолжила притворно нежным голосом. — Мэтью, это все бизнес. Каждый делает свое дело. В бизнесе нет ни хороших, ни плохих. Есть просто прибыль или убытки. Ты это понимаешь?

— Я понимаю, что в «Бархате» есть какое-то наркотическое вещество, которое вызывает чудовищное привыкание и превращает людей в безумных зверей.

Нодди сказал:

— В самом деле, мне стоит…

— Тш-ш-ш! — шикнула она на него. — Вы слышали вещи и похуже, но просто затыкали их пломбами, — некоторое время она молча смотрела на Мэтью, словно выказывая уважение, затем повторила. — Бизнес. На улицах огромное количество марок джина, Мэтью. Множество других. Почему не создать один, который… скажем… будет содержать особый ингредиент, чтобы этот продукт нашел свое незыблемое место на рынке? И ведь люди любят его, Мэтью! Они не могут им насытиться! Они сбивают руки в кровь и стирают ноги до костей, готовы взяться за любую грязную работу, только бы получить маленький глоточек. Страдание и отчаяние этих людей — ужасны. И мы позволяем нашим бедным маленьким покупателям совершить побег. От реальности. Причем за совсем небольшие деньги, в самом деле. Что же в этом плохого?

Мэтью кивнул.

— Все. «Бархат» приносит куда больше страдания и отчаяния, чем забирает, а вся плата уходит в активы Профессора Фэлла.

— Я слушаю, но не слышу ничего, что бы делало наше предприятие таким плохим. Мы создали продукт и создали на него спрос. Мы контролируем рынок этим зельем и, следовательно, мы…

— Вскоре не сможете вы ничего контролировать. Этот игрок, который напал на Черноглазое Семейство, взял себе образец вашего наркотика и вскоре сможет скопировать его, вывести точную формулу.

— Меры будут приняты, я тебя уверяю.

— Уверяйте не меня, а Профессора Фэлла. Этот склад на самом деле был под вашей ответственностью, не так ли? И когда выяснится, что он был разграблен — если это еще не выяснилось — он может пригласить вас на обед, и главным блюдом станет ваша голова… запеченная с яблоками.

Один из присутствующих мужчин совершил ошибку, издав короткий смешок. Он быстро подавил его, сделав вид, что прочищает горло, но глаза Матушки Диар ожгли его так, что человек невольно опустил голову и отступил на несколько шагов.

Когда она вновь сосредоточила внимание на Мэтью, то продемонстрировала приторно-ликерную сладость во всем ее грязном свете. Она подняла маску Альбиона и поводила ею перед лицом молодого решателя проблем.

— Кто он?

Мэтью знал, что рано или поздно они к этому придут. Господи, какие же тугие ремни! Тот, что обвивается вокруг груди… от него почти невозможно дышать.

— Альбион. Кто он? И где он? Ты видишь эту запекшуюся кровь? — она повернула маску в своих толстых пальцах, чтобы показать ему. — Это его кровь, или кого-то из моих людей?

Мэтью понял, что когда люди Матушки Диар нашли тела Фроста и Уиллоу, оба их пистолета уже были украдены, поэтому она не могла знать наверняка, что Альбион был ранен.

— Рори, тебе есть, что сказать?

К удивлению Мэтью, Рори мужественно молчал, продолжая смотреть на инструменты дантиста блестящими от страха глазами на бледном, вспотевшем лице.

Матушка Диар вздохнула.

— Мэтью, послушай меня. Я собираюсь задать тебе эти вопросы еще раз, а после этого доктор Нодди приступит к работе. Когда он начнет, его уже нельзя будет остановить. Он наслаждается своей работой. Так что: кто такой Альбион?

Мэтью с трудом сглотнул. Он услышал, как Рори сделал то же самое.

— И где он? — она подождала несколько секунд, прожигая в нем дыры взглядом, а затем испустила тяжелый вздох. — Хорошо. Нодди, поработайте сначала над Мэтью.

После этого изречения двое мужчин подались вперед. Один сжал ноздри Мэтью хваткой железной руки, а второй надавил ему на горло. У него не было никакой возможности держать рот закрытым. Перед тем, как Мэтью сумел сжать зубы, Нодди успел поместить в его рот какую-то конструкцию, напоминающую металлические распорки. Мэтью попытался рвануться, но путы держали крепко. Казалось, уголки его губ вот-вот разорвутся. Острые зубцы металла уперлись в мягкие ткани, твердый каркас предотвращал саму возможность закрытия рта. Мужчины взяли за кончики кожаные ремни, свисавшие с приборов дантиста, с обоих концов и потянули их к шляпкам гвоздей, вбитых в спинку стула. Когда кожаные ремешки закрепились на шляпках, голова Мэтью оказалась полностью обездвижена.

Как только все было готово, рот Мэтью остался широко раскрытым и, казалось, даже растянутым, молодой человек понял, что у него нет никакого шанса оказать сопротивление. Конструкция, которую в него поместили, даже имела специальный прибор, прижимавший книзу его язык.

Двое мужчин отступили, освобождая доктору Нодди пространство для деятельности.

— Что ж, давайте-ка посмотрим, — произнес дантист с улыбкой. — Джулиан, ты не принесешь мне сюда фонарь, пожалуйста?

Просьба была выполнена. Нодди использовал инструмент с прикрепленным к нему небольшим зеркалом.

— Это небольшое изобретение позволит мне тщательно осмотреть твои зубы и оценить масштаб работы. Оно было придумано доктором Норткаттом несколько лет назад, чтобы предупредить последствия столбняка, — сказал он. — А еще им пользовались, ухаживая за умалишенными пациентами в лечебницах. — Мэтью почувствовал, как уголок небольшого зеркальца постукивает по его зубу. — Люди, — фыркнул доктор Нодди. — Никогда не уделяют должного внимания зубам, а стоило бы. Жаль, в самом деле. У дантистов огромное будущее, я в это свято верю. О! Похоже, у нас здесь небольшой кариес у самой десны, внизу, слева. Похоже, только начинается. В остальном… хороший наборчик, — он убрал зеркало и посмотрел в расширенные от страха глаза Мэтью.

Улыбка Нодди приняла зловещий вид.

— Боль — основная проблема, — хмыкнул он. — Из-за нее люди боятся ходить к дантисту. Рот… зубы… десны… так чувствительны к травмам. Я рассказывал Матушке Диар однажды… мне кажется, мужчины сильнее чувствуют боль своими деснами, чем даже своими яичками. Серьезно, я в этом уверен. Отрежь мужчине яйца, и он, разумеется, закричит, но боль быстро проходит. А стоит начать вырывать ему зубы один за другим и забивать пломбами лунки… как я уже сказал вам, все начинают говорить.

— Смотри за этой процедурой очень внимательно, Рори, — посоветовала Матушка Диар. — Если тебе есть, что сказать, я предлагаю тебе сделать это сразу.

Рори не ответил.

Поток крови с силой застучал у Мэтью в ушах. Лицо его загорелось, но остальное тело дрожало от холода и страха, а еще от беспомощности. Он давил на ремни всеми силами, которые только у него были, но попытки не принесли никакого результата. Слезы злости наводнили его глаза и побежали по его щекам. Ничего нельзя было сделать, и никто не придет сюда, чтобы спасти его.

Нодди поднял со стола клещи. Он поднес ко рту «пациента» маленькое зеркало и еще раз осветил область своей работы, Джулиан помог ему фонарем. Клещи проникли в рот Мэтью и стукнулись о передние зубы, и молодой человек почувствовал, как они захватили зуб в нижней левой части его челюсти.

В следующую секунду он услышал собственный стон.

— Спокойно, — сказал дантист. — Мы вытащим его уже через мгновение.

Глава 30

Рука Нодди двинулась с неожиданной силой.

Мэтью услышал треск зуба. Услышал и почувствовал, как зуб отрывают от корня, а затем давление и боль буквально разорвали его челюсть на части, хрустящий звук все не смолкал, пока запястье Нодди резко изгибалось, а клещи двигались назад и вперед резкими рывками.

— Упрямый, — заметил Нодди.

У Мэтью началась паника, но никакого сопротивления он оказать не мог. Он не мог двигаться, не мог закрыть рот. Единственное, что он был способен делать, это с нечеловеческой силой сжимать подлокотники своего стула пальцами. Его язык пытался сопротивляться, но никакого толку с этого не было. Боль была такой сильной, что, казалось, левая половина лица вот-вот взорвется. А затем с финальным поворотом руки Нодди, клещи покинули рот, зажимая в себе окровавленный зуб. Кровь хлынула в рот Мэтью, и у него не было никакого выбора, кроме как проглотить ее.

— Прекрасный образец, — сказал Нодди, поднося зуб к свету, чтобы рассмотреть его. Внезапно он нахмурился и посмотрел на него внимательнее. — Вот ведь! — воскликнул он. — Вот это я даю, Господи! Тысячи извинений, Мэтью. Я извлек не тот. Этот зуб находился позади того, который я намеревался достать. Ладно, давай это исправим, — он бросил зуб на зеленую ткань и без лишней задержки вновь погрузил клещи в рот своей жертвы.

Куда я могу уйти? — спросил Мэтью сам себя мысленно, услышав, как очередной зуб трещит под давлением жестокого инструмента. — Что сделать, чтобы закрыться от этого? Сбежать в «Галоп», где играл в шахматы? Или вернуться в дни работы с Хадсоном в конторе? Прогуляться мысленно по Бродвею с Берри под руку? Да… определенно, туда. Солнечный осенний день… когда холмы покрываются золотыми и красными красками…

— Еще одно упрямое чудовище, — хмыкнул Нодди. — Глубоко засел.

… наша беседа легка, солнце сверкает в окнах, не о чем волноваться, совершенно не о чем, ничто не мешает беседе, ее рука скользит в мою ладонь, и в мире не существует никакого Профессора Фэлла…

— Ах! — зуб был вырван последним яростным поворотом запястья дантиста. Еще больше крови наполнило рот Мэтью. Боль начала пульсировать в такт сердцебиению. Он закашлялся и лихорадочно схватил ртом воздух, опасаясь задохнуться собственной жизненной жидкостью.

— Глотай, — настоятельно посоветовал Нодди. — Маленькими глотками, понемногу за раз. Да, это тот самый зуб, который мне был нужен. Видишь небольшую точку прямо здесь? Со временем она могла тебе доставить множество неудобств.

…я держу Берри за руку, мы неспешно идем с нею по Бродвею, разговариваем о пустяках, ни о чем особенном, но при этом движемся к совместному будущему… хорошему будущему… свободному от ужасов и насилия… да, это будет хорошее будущее…

— Перед тем, как мы продолжим, — обратился Нодди к Матушке Диар. — Могу я получить свое вознаграждение немного загодя? Это бы сняло мое напряжение.

Сквозь расплывчатую красную пелену Мэтью увидел, как женщина жестом дала знак своим людям, один из которых послушно покинул комнату. Нодди не торопился, вытирая клещи о зеленую ткань.

— Теперь, когда у нас есть нужные лунки, — сказал он, любовно рассмотрев свои пыточные орудия. — Мы можем исследовать их более тщательно.

Он принялся один за другим поднимать угрожающего вида инструменты с ручками из слоновой кости.

— Тебе есть, что сказать, Рори? — спросила Матушка Диар.

Мэтью постарался выкрикнуть «Нет!», но сконструировать такое простое слово у него не получилось: звук вышел похожим на тот, что издавал бы лишенный языка воин Га.

Рори молчал.

— Твое время тоже близится, юный сэр, — насмешливо сказала она ему. — Мы не убьем Мэтью, потому что Профессор Фэлл захочет с ним поговорить. Для полновесного развлечения у нас есть ты, кусок уличного мусора, не представляющий никакой ценности. Мы можем совершенно не сдерживаться в том, что будем делать с тобой, и после того, как развлечемся всласть, мы с тобой покончим. Если будешь сотрудничать, то умрешь быстро, тебе просто пустят пулю в мозг. Если же нет, тебе придется пройти через адское пламя и молить самого Дьявола о смерти. Слышишь меня?

Рори ничего не сказал.

— Ты всегда был идиотом, — фыркнула она. — Ах, вот и ваше утешение, Теодор!

Мужчина вернулся, держа в руке маленькую синюю бутылочку, которую на вытянутой руке протянул дантисту. Нодди откупорил «Бархат» и сделал большой глоток. После этого он закрыл глаза и приложил бутылку к сердцу.

— Превосходная партия, — блаженно произнес он.

— Да. С прошлого вторника.

— Я мог бы поинтересоваться, что за химикат делает его таким… лучшим успокоительным в мире, но я…

— Но вы должны работать, — многозначительно оборвала его Матушка Диар.

— Соверрррршенно верррно, — ответил Нодди с радостным энтузиазмом. Он сделал еще один большой глоток ядовитого пойла, закупорил бутылку и отставил ее в сторону. — Ну, хорошо… давай-ка посмотрим… думаю, надо использовать вот это.

Мэтью не мог разглядеть, какой инструмент выбрал его мучитель. Пот жег ему глаза и капал с подбородка. Он чувствовал запах собственного страха — горький и животный. Жидкость, льющая из открытых ран в деснах прямо ему в горло, вновь заставила его закашляться и поперхнуться. Капли крови вылетели изо рта.

— Это просто неприемлемо! — злобно воскликнул Нодди. — Это один из лучших моих костюмов! Если ты мне его испортишь, тебе придется заплатить за чистку!

Матушка Диар сквозь зубы процедила:

— Я куплю вам новый чертов костюм! Не отвлекайтесь!

Инструмент остановился напротив передних зубов Мэтью.

…Бродвей прекрасен осенью… на холмах легкий туман… лодки на реке… и Берри, идущая прямо рядом со…

Его подхватил и унес черный смерч. Это был толчок агонии, разлитый по черепу и простреливший шею и плечо. Стул затрещал, когда тело его содрогнулось, стянутое ремнями, причем дернулся он так, что едва не вывихнул обе руки. Он услышал умирающее эхо сдавленного крика.

— Похоже, я достал до кости, — сказал Нодди. — В этот раз возьмем немного правее.

И снова — ужасная, горящая боль пробежала по челюсти, черепу и плечам. Это заставило тело Мэтью выгнуться и задрожать так сильно, что стул, похоже, вот-вот мог разломаться на части. Эхо крика снова долетело до него, его угасающий разум воспринял это как далекий, чужой звук. Ему показалось, что кто-то поднял его и сбросил в яму, у которой не было дна.

— …приходит в себя, я полагаю, — он услышал, как Нодди произносит эти слова. — Да, он очнулся. Открой глаза, Мэтью. Мне нужно узнать твое мнение.

Глаза Мэтью открылись, но тут же закрылись снова, обожженные потом. Когда он постарался снова, мир показался ему игрой угасающего света и пляшущих теней. А на деле перед ним был лишь блестящий кусок металла в форме миниатюрной лопатки, который держали у него перед лицом.

— Стоит ли попробовать вот это? — спросил Нодди. — Это нужно, чтобы убрать абсцесс из десны.

— Я все скажу, — услышал Мэтью голос Рори. Друг жалобно всхлипнул.

Мэтью попытался покачать головой из стороны в сторону, но это было невозможно. Он постарался закричать: «Нет!», но у него вышло нечто среднее между воем воина Га без языка и неким прусским ругательством… или элементом некоего мертвого, никому ныне неизвестного наречия.

— Кто такой Альбион? — голос Матушки Диар звучал грубо и отрывисто, как удары дубинкой.

Мэтью услышал собственные рыдания. Его рот горел огнем, все лицо словно было охвачено пламенем.

— Вы перестанете пытать его, если я расскажу?

— Говори.

— Его зовут… прости, Мэтью, ради Бога, прости. Его зовут Арчер. Он судья.

— Арчер? Уильям Атертон Арчер?

Рори промолчал. Но своим измученным болью воображением Мэтью представил, что друг кивнул в знак согласия.

Молчание длилось долго. Мэтью слышал, как дантист снова откупоривает бутылку с «Бархатом» и делает глоток.

Матушка Диар тихо произнесла:

— Я не знаю, откуда ты взял это имя. Я подозреваю, что Мэтью со своим высоким образованием и хорошим знанием законов и нужных людей мог упоминать его при тебе. Но если ты ожидаешь, что я поверю, что нацепивший на себя маску правосудия псих, прозвавший себя Альбионом и расхаживающий по городу, убивая шестерок Профессора, это Арчер, то я, скорее прыгну в Темзу, полную шоколада с вишневым сиропом! Будь проклят ты, твоя мертвая мамаша, твои чертовы оболтусы из банды и каждый дюйм твоей гребаной кожи, который я живьем с тебя сдеру! — в своей едва контролируемой ярости она нависла над ним своей огромной фигурой. — Тео, на этот раз прекращайте игры и покажите, что такое больно.

Инструмент снова скользнул Мэтью в рот. Он нашел одну из кровоточащих дыр, оставшихся на месте зуба.

— Богом клянусь, это правда! — закричал Рори. — Альбион — судья! Я клянусь всеми…

Очень легкое движение стержня с наконечником в виде лопатки заставило нервы Мэтью ощутить такую боль, которую он не испытывал никогда в жизни. Его тело изо всех сил рванулось в своих путах. Кости его челюстей словно обожгло сатанинским огнем. Он позволил себе издать мучительный крик, который эхом вернулся к нему десяток раз, отразившись от холодных каменных стен. У него было ощущение, что железный шип загнали глубоко в челюстную кость, и теперь он крутится там, кроша ее на кусочки. Его безумные усилия убежать в мир своего воображения, где он прогуливается по Бродвею рука об руку с Берри, на этот раз оказались тщетными. От этого — нельзя было сбежать.

Голоса угасали, затем становились снова четкими. Глаза Мэтью приоткрылись, возвращая его в этот искаженный мир.

— …говорю правду, — упорствовал Рори. Его голос звучал так, словно он вот-вот разрыдается. — Это судья Арчер. Идите в больницу на Кейбл-Стрит и сами увидите.

— Эта рана, которую он получил, угрожает жизни? — спросила Матушка Диар притворно бесстрастным голосом.

— Да. Рана очень серьезная.

— Хм, — протянула она.

Пробка из бутылки с «Бархатом» снова была извлечена. Нодди шумно выпил, промокнул губы и закупорил бутылку снова. Матушка Диар кивнула:

— Джулиан, ты и Харрисон — идите в госпиталь на Кейбл-Стрит. Выясните, кого принесли туда прошлой ночью с огнестрельным ранением. Это должен быть мужчина примерно сорока или сорока двух лет от роду, светловолосый, аристократического вида. То есть, точно не такой оборванец, которых они там обычно принимают. Его должны были принести туда два молодых человека. Спросите, какое имя у них значится в записях.

— Мы не называли им имя, — сказал Рори. — Мы сказали медсестрам, что не знаем.

— Твоя история звучит все интереснее, Рори, но если ты лжешь, чтобы смягчить свою судьбу, можешь быть уверен, что заплатить тебе за это придется очень жестоко. И, молодой человек, я очень изобретательна в жестокости.

— Все правда, как я и сказал.

— Посмотрим. Я знаю, как выглядит Арчер, поэтому мне стоит прокатиться. Нодди, вытащите эту штуку изо рта Мэтью. Затем идите наверх. Там есть еще одна бутылка вашего любимого джина в кухонном шкафу, но знайте, что, возможно, я захочу, чтобы вы продолжили, так что сохраняйте работоспособность.

— Да, конечно. Покорнейше благодарю.

— Мы должны вернуться в течение часа, — Матушка Диар со своими людьми покинула комнату. Прежде чем Нодди повиновался приказам женщины и убрал похожий на миниатюрную лопатку инструмент в сторону, он угрожающе поводил им у Мэтью перед ноздрями в знак предостережения. Затем он расстегнул ремешки, держащие голову узника, отцепил их от шляпок гвоздей и вытащил распорки изо рта жертвы.

— Процедура закончена. По крайней мере, на время, — сказал Нодди. — Возможно, нам предстоит проделать еще кое-какую работу чуть позже. И, я так полагаю, очередь настанет для следующего пациента, — он кивнул в сторону Рори, затем снова начал складывать свои инструменты в кожаную сумку. — Держите зубы в чистоте, джентльмены! Люди слишком беспечно к этому относятся, о чем потом жалеют! Если не будете чистить зубы, они испортятся. Это я говорю всем своим пациентам, — он поднял сумку, забрал синюю бутылку, которая к этому моменту уже почти опустела, и отставил своих узников одних, закрыв за собой дверь.

В наступившей тишине Рори сказал:

— Я должен был это сделать.

Мэтью сплюнул кровь на пол, добавляя свежих красок этой картине.

— Я не мог позволить им продолжать измываться над тобой, понимаешь? Я хочу сказать… кем бы я был после этого?

Мэтью подумал, что, пожалуй, успел потерять в весе не меньше трех фунтов, учитывая то, как сильно он вспотел. Его челюсть и вся левая сторона лица все еще горела от боли, мышцы шеи и плеч чувствовали себя так, будто их растянули до треска и почти оторвали от костей, а желудок сводило судорогами от боли. Кровь, вытекшая изо рта, кровавыми ручейками сбегала по груди. От одного воспоминания об этой мучительной боли было достаточно, чтобы тело его задрожало с новой силой.

— Я не мог! — продолжил Рори. — Ты из Семейства! Как я мог позволить им продолжить делать это с тобой и держать рот на замке?

— Семейство… — пробормотал Мэтью. Его голос был почти неузнаваем, даже для него самого. Левая сторона лица, похоже, начинала распухать. Он старался держать свой язык подальше от двух кровоточащих дыр, на месте которых недавно были зубы. Он чувствовал себя таким слабым и выжатым, что, похоже, мог свернуться в клубок, чтобы протолкнуться в миниатюрный ящик или даже в одну из этих клятых синих бутылок.

— Не было никакого смысла продолжать храбриться! — сказал Рори. — Это не по-человечески.

Мэтью снова сплюнул кровью и сделал глубокий, но прерывистый вздох. Выдохнув, он заставил себя выдавить:

— Согласен.

— Серьезно?

— Они не собирались останавливаться, пока не получили бы то, что им было нужно, — его речь становилась все менее внятной, как будто он пытался говорить с полным перьев ртом. — Господи, помоги судье Арчеру.

— Ты думаешь, они убьют его на месте?

— Нет, но они заберут его из больницы. Фэлл захочет, чтобы его привели, — Мэтью откинул голову назад, не обращая внимания на гвозди. Почувствовав их острый укол в голову, он невольно содрогнулся, кровавый приступ тошноты скрутил пищевод. Когда спазм закончился, все, чего Мэтью был способен желать, это провалиться в иллюзорную спасительную тьму обморока. Он сейчас был не сильнее разорванной тряпки. Но даже в этом состоянии он не мог перестать думать о том, что счет жизни Рори пошел на минуты. Когда Матушка Диар вернется, Рори будет обречен.

Мэтью принялся оглядываться вокруг, ища хоть какую-то надежду освободиться. Он попытался сдвинуть стул. Невозможно. Небольшой круглый столик тоже ничем помочь не мог. Масляные лампы чадили на стенах на расстоянии в целый континент. Он постарался высвободиться из сдерживающих руки ремней. Когда стало ясно, что, несмотря на мощные рывки, они не ослабились ни на дюйм, он вложил все остатки сил, чтобы сорвать ремни с лодыжек. Те тоже не двинулись.

Рори начал тихо посмеиваться.

— Да что с тобой? — Мэтью было тяжело говорить и шевелить своими поврежденными челюстями. — Что смешного?

— Ты. И эта твоя война со стулом и ремнями. Даже в том состоянии, в котором ты находишься, все равно сопротивляешься. Это достойно восхищения, Мэтью, но это и глупо.

— Почему?

— Нас сюда привели, как коров на убой. Ты знаешь это, это ведь ясно. Ну… я считаю, меня здесь точно забьют, как скотину. Так что лучше береги свои силы. Нет смысла бороться с тем, что ты не сможешь победить.

— Должен быть выход!

— Я представляю, сколько раз такие же упрямцы, как ты, говорили это, сидя на твоем же месте. Или думали так, по крайней мере. Вся эта кровь на полу… множество неудачников, вроде нас, попадали в эту комнату и умирали, — он шумно втянул воздух, задержал его и выдохнул с некоторым облегчением. — У меня было достаточно проблем с зубами, и я не хочу заработать еще, прежде чем с меня шкуру спустят.

Язык Мэтью упрямо тянулся к дырам, оставленным на месте зубов. Вкус крови во рту был отвратительным. Он подумал, что его снова вырвет, но огромным усилием заставил свой желудок успокоиться.

— Несладко тебе пришлось, — посочувствовал Рори. — Потерять два зуба и пройти через все это… и все ради чего? Ты ничего не должен этому клятому судье! Черт, да посмотри, в какой переплет ты из-за него угодил! Мне надо было заговорить сразу, как они только эту сраную клетку запихнули тебе в рот!

— Я обязан ему шансом выбраться, — ответил Мэтью. Он осознавал, что совсем скоро он и вовсе не сможет говорить. Похоже, его собственная версия столбняка ползла все выше по его лицу, захватывая мышцу за мышцей.

— Может, к тому времени… — проклятье, как же трудно было говорить! — К тому времени, как они доберутся туда… он уже покинет Уайтчепел… в другой госпиталь…

И, возможно, это уже случилось сегодня, понадеялся он. Возможно, Стивен настоял, чтобы его отца перевезли. Или сам забрал его в частную больницу. Да! Такая возможность точно существовала! По крайней мере, это было то, на что можно было надеяться.

— Ну, если ты так считаешь, — скептически хмыкнул Рори. — Все равно, из-за него ты попал в беду. И теперь, похоже, я в нее угодил. Причем, сам себя туда затащил. Или, может, это случилось, потому что я встал во главе Семейства. Или эта сделка между Миком Эбернати и этой старой сукой положила начало этому дерьму! — он ненадолго замолчал, а затем сказал. — Впрочем, это все неважно. Так суждено. Иногда ты сворачиваешь с верного пути, иногда правильный путь уходит от тебя. Неважно, почему так произошло. Слушай, Мэтью, мне очень нужно поссать. Не возражаешь?

— Не стесняйся, — безразлично бросил Мэтью, а сам продолжал напряженно размышлять. Это была смертельная игра в шахматы, которую он думал, что проиграл еще до того, как сделал первый ход. — Что нам надо сделать… — пробормотал он с неимоверным усилием. — Так это набить тебе цену.

— Мне? Мои органы и кости, может, чего-то и стоят для расхитителя могил. Но это все, что у меня есть.

Мэтью мог прийти лишь к одному решению, и оно было весьма неубедительным, но попробовать стоило.

— Я ей заплачу, — решил он.

— Что?

— Заплачу ей, — повторил Мэтью. — Деньгами. Деньги… они их ценят.

— У тебя где-то тайник спрятан, что ли?

— Договорюсь с ней. Заплачу ей… из агентства «Герральд». Я что-нибудь придумаю.

Рори не ответил. Голова у Мэтью кружилась. Он закрыл глаза и, вздрогнув, открыл их снова, тут же осознав, что на какое-то время потерял сознание. Он лишь не знал, надолго ли.

— Ты очнулся? — спросил Рори.

— Да.

— Ты уснул, похоже… я решил, что тебе это нужно.

— Надолго? — теперь мышцы Мэтью окаменели настолько, что каждое слово давалось с трудом.

— Может, минут на пятнадцать.

— Я ей заплачу, — сказал Мэтью, как будто пытался проверить эту свою идею на прочность. — Как… выкуп. Она это оценит.

— Может, и оценит, — сказал Рори, но голос его был безразличным и казался совсем далеким. — Знаешь, — продолжил он. — Я никогда не уходил из Уайтчепела дальше, чем на десять миль. За всю свою жизнь, представляешь? Ты много путешествовал?

— Лучше бы не путешествовал.

— А я бы хотел путешествовать. Мир посмотреть. Когда остаешься в одном месте слишком долго, тебе кажется, что это и есть мир. А потом ты забываешь, как много всего еще есть вокруг. Он чертовски большой, не так ли?

— Большой, — согласился Мэтью.

— Морское путешествие… — пробормотал Рори. — Вот, что бы я хотел испытать.

— Вот уж, чего бы я больше не хотел испытывать.

— Плыть на корабле! Да уж! Ничто в мире не сравнится по своей широте с синим океаном, когда ветер развевает твои волосы, и они вьются вокруг тебя, как паруса! Я бы так хотел это почувствовать. С трудом могу представить себе, каково это: смотреть вокруг и не видеть ничего, кроме воды. Некоторых это пугает до чертиков. А мне… мне бы это понравилось, я считаю.

— Заплачу выкуп, — как заведенный, повторял Мэтью. — Это точно оценят.

— Какой из себя Нью-Йорк?

— Он, как… дом.

— Пожалуй, что так. Хорошо бы посетить место, которое ощущается, как дом. Я бы хоть мимо прошел. Проездом заглянул бы. Проездом из ниоткуда в никуда. Хотел бы я, чтобы меня взяли в морское путешествие.

— Возьмут, — сказал Мэтью.

— Они убьют меня, когда она вернется, — ответил Рори спокойно, что дало Мэтью понять следующее: его друг уже отчаялся и уже принял свою судьбу, полностью лишившись силы духа. — У тебя не получится сделать меня для них настолько ценным, чтобы они передумали меня убивать. Это была хорошая мысль, но ничего не выйдет. Хотя я и благодарен тебе за попытку.

— Мы выберемся отсюда, — пообещал Мэтью.

— Мы… да, но разными способами. Только об одной вещи хочу тебя попросить, Мэтью… как брат брата. Слышишь меня?

— Да.

— Если сможешь… выясни, кто убил их всех. И заставь того, кто за это в ответе, заплатить сполна, Мэтью. Я серьезно. Заставь их заплатить.

— Мы это выясним вместе.

— Нет, — возразил Рори. — Нет, не вместе.

На некоторое время он погрузился в молчание, а затем снова рассмеялся.

— Что? — нахмурился Мэтью.

— Забавно. Забавно до колик. Что именно ты останешься последним членом Черноглазого Семейства и будешь нести наше знамя. Выясни, кто отдал этот приказ, Мэтью. Разыщи того монстра, который все это устроил.

— Мы сделаем это вместе.

— Ты такой же упрямый, как твои чертовы зубы! — огрызнулся Рори, хрюкнув. — Послушай… я не очень смыслю в Библии и всякой такой штуке, но мне кажется, сейчас было бы неплохо помолиться. Или исповедаться. Ты меня выслушаешь?

— Да.

— Хорошо. Ну… я обращаюсь к Богу. Я сожалею обо всех плохих вещах, что натворил. Надеюсь, Ты сейчас слышишь меня, несмотря на огромную кучу людей, которые взывают к Тебе так же, на пороге смерти. Надеюсь, Ты не останешься глух ко мне. Прости, что я украл ту лошадь у человека, который дал мне работу. Его сыну нравилась эта лошадь, он назвал ее Сэнди, она была песочного цвета… а я продал ее одному парню возле борделя. Ну… может, он решил потом эту лошадь на ипподром отправить, я не знаю. Мне жаль, что я отдубасил Джоуи Коннора прямо на глазах той девочки, я просто рисовался. А еще мне жаль, что я украл деньги у Мэри Келлам и сбежал, хотя сказал ей, что вернусь к ужину. Прости меня за… за все это. Прости, что я позволил этой ужасной зависимости овладеть нашим Джошем. За то, что продолжал продавать этот чертов «Бархат», хотя знал, что он творит с людьми. Теперь, если я отправлюсь в Ад, значит, туда мне и дорога. Потому что я знал, что «Бархат» не такой… не такой, как любое другое пойло в Лондоне, и закрывал на это глаза. Так что если мне предстоит сойти в Ад, я пойму это и не буду возмущаться. Но… послушай… я искренне надеюсь, что остальные — не попали в Ад. Я был их лидером, я в ответе за все. Они просто исполняли то, что я им говорил. Так что… не вини их за все и не посылай их в Ад за то, что я сделал.

Рори затих. Мэтью даже не старался заговорить.

— Я хочу попросить еще об одной вещи, — продолжил Рори, но голос его теперь звучал еще слабее. — Присмотри за Мэтью. Присмотри за ним, слышишь? Он реально хороший парень, и у него есть много важных дел. Присмотри за ним, чтобы он смог найти того ублюдка, что отдал приказ убить мою семью, и чтобы он заставил этого гада с черным сердцем накормить собой ворон. Я думаю… это все, что я хотел сказать.

И в самом деле, больше он ничего не говорил.

Мэтью вновь потерял сознание и вновь очнулся. В моменты ясного ума он репетировал то, что скажет, когда откроется дверь. Выкуп за жизнь Рори. Деньги он достанет в агентстве «Герральд». Определенное количество, которого хватит, чтобы Рори остался жив. Он сможет это сделать. Матушка Диар примет такое условие, потому что это бизнес. Это для нее прибыль. В этом был смысл.

Его язык осторожно ощупал отверстия во рту в левой задней части челюсти.

Матушка Диар должна согласиться на предложение, она не глупая. Далеко не глупая. Прибыль есть прибыль… неважно, как…

Дверь открылась.

Матушка Диар вошла в комнату с Джулианом и еще одним мужчиной, держащимся у нее за спиной.

— Послушайте меня! — выпалил Мэтью, но его голос был сильно искажен из-за опухшего лица. — Я могу…

Матушка Диар подняла пистолет, который держала в опущенной руке и выстрелила прямо в центр лба Рори Кина.

Выстрел был оглушающим. Синеватый дымок начал роиться по комнате.

Джулиан накинул черный кожаный мешок на голову мертвеца и туго завязал его вокруг шеи. Дважды.

Мэтью больше не было в комнате. Его тело было все еще там, да, но разум его вновь потянулся к Берри, туда, на Бродвей, под дуновение холодного бриза и мягкого солнца ранней осени.

— Альбион у нас, — сказала Матушка Диар, но он едва ли мог ее слышать. — Молодой человек, две медсестры и доктор пытались нас остановить. Мы заставили их сожалеть о своем поведении, — она передала все еще дымящийся пистолет Джулиану. Второй человек начал освобождать тело Рори от оков.

Молодой человек, подумал Мэтью. Стивен? Они убили сына Арчера? Он не мог говорить. Он онемел, но, к своему собственному удивлению, понял, что плачет.

— Ну-ну, — произнесла Матушка Диар с ноткой материнского тепла. — Тебя заберут наверх. Вычистят тебя, дадут нормальную одежду. Чашечка теплого чая будет очень кстати. Или что-нибудь покрепче, если захочешь. Нодди говорит, что какое-то время тебе нельзя будет жевать. Мы подготовим тебя десятидневной поездке. Будем останавливаться в гостиницах по пути, и тебе нужно будет вести себя очень хорошо. Если будешь хорошим мальчиком, будешь вознагражден. Я имею в виду, что тебе не следует доставлять нам никаких хлопот, потому что нам не хотелось бы убивать никого, кто не имеет отношения к нашим делам. Мы ведь не варвары. Мы разумные люди.

— Арчер, — сумел прохрипеть Мэтью. — Вы убьете его?

— Разумеется, нет. Профессор захочет развлечься и с тобой и с Мистером Честь-И-Справедливость. Как я уже говорила, ты очень ценен. А его цена, — сказала она, приподняв свой подбородок и кивнув в сторону тела Рори. — Заключается в том, чтобы кормить моих собак. Они очень любят жевать кости. И не надо так на меня смотреть, Мэтью. Я скажу, что впереди тебя ждет то, чего ты и сам ждешь с нетерпением.

— Что же… это может быть?

— Хадсон Грейтхауз и Берил Григсби уже на пути к Профессору. Они прибудут к нему раньше нас. Так что, видишь? Впереди тебя ждет желанное воссоединение.

Мэтью закрыл глаза. Ни одно, даже самое острое лезвие, не могло ранить его сильнее, чем это.

Все, казалось, было потеряно.

— Давай-ка вытащим тебя отсюда, — сказала Матушка Диар. — И приведем тебя в цивилизованный вид. Начнем?

Джулиан начал освобождать Мэтью от пут. Не было никакого смысла наносить удар, хотя Мэтью и думал об этом в первый миг. Он просто знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Придется подождать, придумать какой-то план, уповая на…

…на что?

На чудо?

— Спасибо, — сказал он Джулиану, когда тот помог ему подняться на ноги. Равновесие ему удержать не удалось, и молодой блондин в темно-зеленой треуголке поддержал его, не дав упасть. Его вывели из комнаты с покрытым кровью полом в коридор. Обернувшись на затянутое кожаным мешком лицо мертвого друга, Мэтью был совершенно уверен, что глаза Черноглазого Семейства — возможно, всех его членов, которые ныне стали духами Лондонской твердыни — были устремлены на него. На последнего выжившего члена их семьи.

Глава 31

На четвертый вечер Джулиан Девейн постучался в дверь лишенной окон, но в остальном, впрочем, просторной комнаты Мэтью и приказал ему переодеться к ужину. Девейн сообщил, что юному сэру не пристало ужинать в одиночестве в своей комнате, к тому же Матушка Диар желает, чтобы он разделил с ней вечернюю трапезу ровно в восемь часов.

Как Мэтью мог ответить отказом на такое приглашение? С того момента, как его вывели из камеры пыток, он жил в роскоши. По большей части одного и того же сорта, но в роскоши. Его комната, возможно, была копией королевской опочивальни какого-нибудь персидского принца со всей вычурной красотой резной деревянной мебели и штор с ослепительными узорами. Пол устилал огромный яркий ковер. В день узнику полагалось три приема пищи, которые, конечно, на пиршества бы не подали, но в целом каждый прием был вкусным и плотным.

Случайный стук в дверь иногда вырывал его из раздумий: это чернокожий слуга приносил ему миску яблок или персиков. Как только Мэтью принимал угощение, слуга молча удалялся, закрывая дверь.

Во второй раз ему приносили плетеную корзину, в которой содержались различные философские памфлеты, фолианты произведений известных поэтов и драматические пьесы таких авторов, как Томас Мидлтон, Джон Флетчер и Фрэнсис Бомонт, чья работа «Филастр или Кровью истекает любовь» привлекла внимание молодого человека. Ему предоставили темно-синий шелковый халат и три новых костюма — два черных и один серый — все отличного качества. Они появились в его комнате аккурат после того, как Мэтью побывал на осмотре у доктора Нодди, любезно применившего хлопковую примочку с болеутоляющим и продезинфицировавшего лунки от удаленных зубов.

Ему также дали серебряные карманные часы, чтобы следить за временем. На задней крышке имелась гравировка: «Моему дорогому Филиппу от его верной Каролины». Мэтью невольно задумался, не почил ли дорогой Филипп беззубым и не вывалились ли эти часы у него из кармана по пути в могилу.

Ужин в восемь с Матушкой Диар? Он не видел ее с того самого момента, как она освободила его из подвала, застрелив Рори в лоб. В чашку чая, которую ему дал, опять же, один из чернокожих слуг, должно быть, было что-то подмешано, потому что он потерял сознание в небольшой чайной комнате рядом с кухней, а проснулся уже здесь, с карманными часами дорогого Филиппа на подушке, которые показывали без восемнадцати минут полдень. На следующее утро со стуком в дверь к нему явилась копия лондонской «Газетт» и не только миска измельченных отрубей с сахаром и сливками, но и небольшая чашка шоколадного пудинга, на дне которого он нашел вишенку.

Когда наступило восемь часов, Мэтью умылся, оделся в один из своих новых черных костюмов — траурных, как он сам их называл — со светлой, накрахмаленной рубашкой, белым шейным платком, черным жилетом, белыми чулками и новой парой черных ботинок, которые подходили ему по размеру, но все же требовали разноски. Побриться возможности не было, потому что здесь, как и в любой другой тюрьме, бритвой его никто вооружать не собирался, как и никаким другим инструментом с острым лезвием — все такие предметы были просто убраны из пределов досягаемости. Мэтью рассматривал возможность использовать стекло карманных часов и маленькие металлические стрелки в качестве оружия, но к чему это? Чем это все кончится? Нет, лучше продолжать следить за временем и лелеять мысль о том, как он заставит этих людей расплатиться за убийство Рори Кина.

Он расчесал волосы, почистил зубы и приложил немного лекарства, выданного доктором Нодди, к левой стороне челюсти, осторожно поместив его на лунки. Примерно без пяти восемь раздался стук в дверь. К этому моменту Мэтью был уже готов.

Энергичный и исполнительный Девейн и контрастирующий с ним полумертвый и ленивый Харрисон повели его по длинному коридору, а после — вниз по широким ступеням на нижний этаж, украшенный не хуже любого персидского дворца. Мэтью подумал, что для уроженки Уайтчепела Матушка Диар весьма неплохо устроилась в жизни.

Но внимание молодого человека привлек легкий дух, на деле явившийся тяжелым бременем. Он знал, что не было смысла притворяться, будто сейчас он медленно движется к своей собственной казни от руки Профессора Фэлла. Страшно было даже подумать, какой изощренный способ расправы придумает этот человек. А ведь Хадсона и Берри тоже схватили люди Профессора… как же с этим быть? Он не мог ничего придумать, хотя весь извелся от волнения почти до седых волос. Так или иначе, результат был один: Мэтью Корбетт был абсолютно беспомощен. Оставалось лишь надеяться, что оба его близких человека будут еще живы, когда он сумеет до них добраться. Поэтому пока что он решил проживать момент за моментом, пока эти моменты у него остались, и принять все условия — надо отметить, довольно неплохие условия — в которых он оказался: чистая комната, новая одежда, корзины с фруктами, чистая вода, карманные часы и возможность содержать себя в чистоте и аккуратности. Это была тюрьма, да, и тринадцать шагов до виселицы еще предстояло проделать в дальнейшем… но пока условия сильно отличались от Ньюгейта.

До него донесся пряный аромат жареной оленины.

— Мэтью! — поприветствовала Матушка Диар, расплывшись в улыбке в освещенном множеством свечей помещении. Она сидела за обеденным столом в комнате, которая была намного более комфортабельной и уютной, чем Мэтью мог себе представить. Она вполне походила на столовую богатой матроны, которая держала свою удачу в коробках и прятала в шкаф, управляла активами множества богатых клиентов, достойных благотворительных организаций, а также которую поддерживали богатые племянники и частые выигрыши на скачках. В этой комнате было столько дуба, что можно было соорудить из этого военный корабль с пятьюдесятью пушками! Полированный стол блестел в свете свечей, располагающихся на двух канделябрах, как и серебряные приборы, которыми он был сервирован. Позади стола находилась дверь в кухню. Пара тяжелых темно-красных штор была опущена, скрывая вид из окна, которое, как предполагал Мэтью, выходило на задний двор. Когда молодой человек занял место рядом с Матушкой Диар, на которое она ему указала, Девейн вышел из комнаты. Харрисон же встал на страже у порога и, видимо, планировал пробыть там до конца ужина.

Матушка Диар одобрительно окинула своего гостя взглядом.

— Отлично выглядишь сегодня. Хорошо отдохнул, я полагаю.

— Верно подмечено. И благодарю за комплимент, — Мэтью решил на этом ужине вести себя со всем доступным ему очарованием, но было важно не переборщить с лестью. Матушка Диар выбелила лицо и использовала голубые тени для век, что сделало ее внешность еще более отталкивающей, чем когда либо, хотя недавние травмы выглядели немного лучше. Сегодня на ней было розовое платье с красными рюшами спереди, а ее мужские руки укрывали красные кружевные перчатки.

Мэтью заметил, что перед Матушкой Диар лежат богатые серебряные столовые приборы, в том числе внушительный нож для мяса, в то время как ему не дали и детской ложечки.

— Я рада, что ты смог присоединиться ко мне, — сказала она. — А теперь позволь мне задать тебе вопрос. И ответить лучше честно. Тебе нужно, чтобы охранник стоял здесь в течение всего ужина? Я спрашиваю, подразумевая, что мои люди опасаются, будто ты можешь устроить тут… сцену.

— Мне не нужен охранник, — он бросил быстрый взгляд на Харрисона. — У меня нет желания пытаться сбежать или причинять вам какой-то вред. Я хочу увидеть Берри и Хадсона в целости и сохранности и убедиться, что с ними хорошо обращаются.

— Слова джентльмена, коим ты всегда мне и представлялся. Харрисон, ты можешь нас покинуть.

— Да, матушка, — кивнул он и выскользнул прочь.

Матушка Диар подняла небольшой серебряный колокольчик со стола и позвонила в него. Двое черных слуг в черных костюмах с белыми рубашками, белыми шейными платками и в белоснежных перчатках вошли в комнату. Один из них был размерами не меньше Хадсона Грейтхауза и выглядел на редкость органично в своем наряде. Таким образом, Мэтью осознал, что охранники, так или иначе, будут поблизости, ведь эти слуги уйдут не дальше кухни, которая находится прямо за дверью.

— Давайте начнем, — сказала женщина, и слуги подчинились команде.

Тот, что был больше размером, предложил Мэтью приборы. Он положил ему такой же нож, как у Матушки Диар. Он и впрямь задержался на несколько секунд, нависнув над молодым человеком, как грозовое облако? Возможно. Но затем слуга ушел, Мэтью положил себе на колени салфетку, второй слуга тем временем принес им по бокалу красного вина, и первым блюдом, которое объявила Матушка Диар, был голубиный суп с порцией голубиной крови в соуснице, чтобы по желанию добавить блюду аромата.

— Я намереваюсь, — произнесла Матушка Диар, когда выпила свой бокал вина и расправилась с супом. — Преподать тебе урок экономики. Я чувствую, что должна объяснить, почему Рори нет с нами.

— Прямой выстрел в мозг, знаете ли, может заставить человека опоздать на ужин, — ответил Мэтью, изучая полную крови соусницу несколько секунд, после чего решил, что суп, пожалуй, прекрасен и без добавок.

— Пойми, Мэтью, дело исключительно в экономике. Мы уезжаем утром с первыми лучами солнца в десятидневную поездку. Рори отжил свою пользу. Кормить его в течение всего путешествия при учете его полной бесполезности будет пустой тратой средств.

— Я понял, — только и ответил Мэтью. Ее бережливое отношение невольно заставило его задаться вопросом, уж не приготовлен ли этот голубиный суп из тех самых голубей, что сидели и ворковали в стропилах на складе Семейства? Что-то взбаламутилось и завопило внутри него от одной мысли, что Рори умер, потому что эта богатая криминальная и, возможно, сумасшедшая женщина не захотела потратиться на голодный паек ему на ужин. Мэтью с трудом заставил себя проглотить крик и запить его глотком вина. Прошлого не вернешь. Рори больше нет…

— Надеюсь, что так. Нам предстоит поддерживать тесное общение в последующие десять дней, поэтому я решила, что, если у тебя есть какие-то вопросы по поводу безвременной кончины мистера Кина, стоит прояснить их прямо сейчас.

Мэтью кивнул. Его разум был где угодно, кроме настоящего времени и места.

— Могу я спросить, где судья Арчер?

— Он в другом месте, получает медицинский уход, чтобы суметь подготовиться к нашему путешествию. Он отправится в отдельной карете.

— Он ведь не лишился зубов, правда?

Ее улыбка выглядела кривой и совершенно безобразной.

— Конечно, нет. Я хочу, чтобы он предстал перед Профессором в добром здравии. Кстати сказать, стишок был напечатан в последнем выпуске «Булавки». И Лорд Паффери заявил, что Альбион и Плимутский Монстр продолжают терроризировать Ист-Энд.

— Что лишний раз доказывает, что вам не стоит верить всему, что читаете, — у Мэтью возник еще один вопрос, который потребовал от него более тщательной и осторожной формулировки. — Я надеюсь, больше никто не пострадал, когда судью Арчера забирали из больницы?

— Доктора, который пытался помешать нам, пришлось оттолкнуть. К несчастью он сломал руку. А из нахальных медсестер я дурь выбивала собственными руками.

А что насчет молодого человека? — думал Мэтью. Это был Стивен или кто-то другой? Рыбачить в столь опасных водах было страшно, ведь паруса этой хищной женщины могли угрожающе развернуться в сторону сына судьи Арчера.

— И, — продолжила она с ложкой, наполненной сдобренным кровью голубиным супом. Матушка Диар с удовольствием проглотила суп и облизала губы. — Пришлось преподать урок хороших манер одному юноше, который вмешался. Ему, возможно, неплохо досталось, но, думаю, он не пропадет — как минимум, до больницы ему добираться не пришлось, мы и так застали его там.

— Это тоже был кто-то из докторов? — решил рискнуть Мэтью, стараясь держаться максимально непринужденно.

— Нет, он ждал в коридоре. А почему ты спрашиваешь?

Мэтью пожал плечами и сделал глоток вина. Знала ли Матушка Диар, что Стивен является сыном Арчера? Если, конечно, в потасовке действительно пострадал именно он. Так или иначе, Арчер мог проделать хорошую работу, сохраняя происхождение Стивена в тайне даже от информаторов Фэлла и Матушки Диар.

— В последнее время вокруг творится слишком много насилия, — поморщившись, сказал он. — Мне не нравится, что страдают даже невинные сторонние наблюдатели, которым просто не повезло оказаться рядом.

— Когда невинные сторонние наблюдатели суют свой нос в мои дела, они уже не считаются сторонними наблюдателями, — ответила она. — Мы не причинили никому серьезного вреда, так что можешь успокоиться.

Принесли второе блюдо — вяленое мясо с икрой копченой трески. Вдобавок подали блюдо свежего хлеба и новые бокалы вина.

— Я видел резню на складе, — сказал Мэтью. — А также заметил тот факт, что «Бархат» был украден. Вы знаете, кто в ответе за это?

— Новый игрок на арене.

— Да, он подписывает свою жестокую работу дьявольским крестом. Вы знаете его имя?

— Нет, не знаю.

— Серьезно? — Мэтью посмотрел на нее через край бокала. — Ваша сеть информаторов потерпела неудачу?

— Этот новый игрок до сих пор умудряется скрывать свою личность, — ответила она со злобным прищуром. — Но будь уверен, мы его отыщем. Со временем.

— Похоже, он знает гораздо больше об операциях Профессора, чем Фэлл знает о нем. Может это быть кто-то, кто вышел из-под его крыла? Так, между прочим, теряется контроль над империей.

Матушка Диар начала намазывать икру на ломтик хлеба.

— Если Профессор каким-то образом пребывает не в самом боевом настроении в последнее время, то заслуга это исключительно твоя: ты натворил тот еще беспорядок, можешь гордиться собой. Потеря дома на Острове Маятнике ранила его очень глубоко, а уничтожение товара, соглашение о котором мы заключили с испанцами, очень сильно подорвало его финансовое положение.

— Прошу простить, но я ему отчего-то совсем не сочувствую, — отозвался Мэтью. — Так что, я полагаю, как только мы доберемся до его нынешнего обиталища — где бы оно ни находилось — он тут же убьет меня?

Она добавила кусочек вяленого мяса прямо поверх икры.

— Я не узнавала, каковы его намерения по этому поводу. Я могу лишь сказать, что он чрезвычайно на тебя зол. Как эта злость покажет себя, я не имею ни малейшего понятия.

Мэтью понял, что пытка от доктора Нодди — настоящее наслаждение в сравнении с тем, что может придумать Фэлл. Он уставился на огонь свечей в канделябре, стоявшем ближе всего к нему, и подумал: момент за моментом, и у каждого момента есть свое пространство.

— Что приводит меня, — рассудительно подметила Матушка Диар. — К вопросу, который я хочу задать тебе. Что ты знаешь о человеке по имени Бразио Валериани?

Мэтью тоже взял себе кусок хлеба и вспомнил, как механическая фигура Профессора на Острове Маятника объявила своим неживым голосом: Я ищу одного человека. Его зовут Бразио Валериани. Последний раз его видели во Флоренции год назад, с тех пор он пропал. Я его ищу. В данный момент это все, что вам надлежит знать.

Молодой человек также помнил цену, которую Фэлл был готов заплатить за то, чтобы кто-то удовлетворил его запрос: Тому, кто укажет мне местонахождение Бразио Валериани, я заплачу тысячу фунтов. Десять тысяч я заплачу тому, кто мне его доставит. Силой. Если будет необходимо. Вы — мои глаза и мои руки. Ищите и да обрящете.

Мэтью ответил с на этот раз притворным, пусть и сильно характерным для него безразличием.

— Я знаю, что он итальянец.

— Очень остроумно, — осклабилась она. — Конечно же, ты понятия не имеешь, почему Профессор разыскивает этого человека, не так ли?

— Я не уверен, что мне это действительно интересно.

Безобразная улыбка Матушки Диар сделалась еще шире, и внезапный блеск дикости промелькнул в ее лягушачьих глазах.

— А следовало бы, — прошипела она. — Всему миру следовало бы. Ты хоть представляешь себе, какими исследованиями занимался Профессор?

— Я помню, он говорил мне, что интересуется… как он это назвал… что-то вроде особых форм жизни.

— Он изучал биологию, — подсказала она. — Изучал различные формы жизни во всей их полноте и многообразии. Он был — и остается — особенно вдохновлен морскими обитателями.

— Да, я помню, что он говорил и об этом, — сказал Мэтью. — Как он выразился, у него есть интерес к «созданиям из другого мира». Это объясняет осьминога, пристрастившегося ко вкусу человеческих голов, — по какой-то причине он сейчас пожелал воздержаться от икры, да и в целом аппетит у него пропал.

— Я вот, что тебе скажу, дорогуша, он очень умный человек. Он говорил со мной обо всех этих вещах очень давно, и у меня от этих заумных тем так разболелся мозг, что я провела с головной болью еще два дня, не вставая с кровати. Его разум за гранью моего понимания.

— Как и за гранью моего, я полагаю.

— Я бы не стала делать поспешных выводов. На самом деле, он сказал, что насладился твоей компанией… пусть и довольно короткое время. Ему понравилось беседовать с тобой.

— Рассуждал в основном он, я только слушал, — Мэтью знал, что Матушка Диар имеет в виду ту беседу, в которой Фэлл рассказывал о том, как убили его двенадцатилетнего сына, что, собственно, и толкнуло его на путь в криминальный мир, захват коего Профессор начал, решив расквитаться не только с теми мальчишками, которые забили Темпльтона до смерти, но и со всеми их семьями. Успех этого… мероприятия и его новообретенное воображение по части преступлений — глубоко укоренившаяся жажда власти, которую приходилось сдерживать до этого высвободившего ее инцидента — привлекла к нему множество банд местных хулиганов, и именно оттуда выросло преступное королевство Профессора.

— Итак, — кивнул Мэтью. — Так зачем же на самом деле Профессор хочет найти Бразио Валериани? Я полагаю, это как-то связано с морскими обитателями? У этого человека во владениях находится какой-нибудь говорящий дельфин?

Она издала тихий смешок.

— Во владении Валериани находится кое-что другое: информация, которая нужна Профессору. С морскими обитателями она не имеет ничего общего, но… в каком-то смысле она затрагивает глубины. И также включает в себя интерес Профессора к формам жизни, — она склонила голову, словно прикидывала, как далеко может зайти этот разговор. Ее лягушачьи глаза моргнули, и Мэтью понял, что она уже достигла конца этой конкретной дороги. — Нет, думаю, лучше ему рассказать тебе об этом самому, если он захочет.

— Вы хотите сказать, что это… что бы это ни было… может повлиять на весь мир?

— Я хочу сказать, что мир уже не будет прежним.

— Очаровательно, — буркнул Мэтью, и у него появилось ощущение, что от одного разговора об этом в комнате сгустились тени.

Тем временем подали главное блюдо. Оленина, все еще шипящая и едва снятая с огня, аппетитно блестела на огромном коричневом блюде. Следом занесли тарелку вареного нарезанного картофеля, морковь и миску печеных яблок.

Слуги разрезали оленину, приготовили тарелки, подали новые бокалы с вином и снова покинули комнату.

Несмотря на свои воспоминания об огромном питомце Фэлла, которому в качестве главного блюда подали голову доктора Джонатана Джентри, у Мэтью вновь проснулся аппетит от одного вида этого деликатеса, поэтому он решил приступить к трапезе.

Матушка Диар некоторое время наблюдала за ним, ее веки чуть опустились, и затем она, вздохнув, сказала:

— Ты уже слышал историю Профессора. Хочешь услышать мою?

Мэтью понял, что, несмотря на вопросительную интонацию, это было, скорее, заявлением. Он боялся услышать то, что это огромное существо может рассказать ему, но надеялся найти в этой истории нечто, что поможет ему поумерить гнев Фэлла.

— Конечно, — ответил он с вежливой, но кратковременной улыбкой.

Она отпила немного из своего нового бокала, затем устремила взгляд на самое его дно, как будто воспоминания ее укоренились там, в последнем глотке вина.

— Меня родила хозяйка борделя, — начала она. — В Уайтчепеле, не дальше трех кварталов от того места, где располагался склад Черноглазого Семейства. Того дома больше нет. Он сгорел дотла… довольно давно. Когда мне было шесть, моя мать заставила меня работать… не проституткой, нет. Я выполняла легкие поручения по хозяйству, чаще всего занималась стиркой. Моя мать — Доротея — была хитрой деловой женщиной с железной хваткой, но вот образована была не очень хорошо. Ей приходилось действовать по наитию. Она называла себя Доротея Дарлинг, и точно так же ее называли остальные. Одна из матерей местных девок была школьным учителем. Она начала учить и меня: научила читать, давала уроки правильного английского языка. От нее я получила… много разных знаний и навыков.

Она покрутила на свету бокал с красным вином в задумчивости.

— Бурные были времена, Мэтью, — хмыкнула она, глаза ее подернулись дымкой воспоминаний. — Моя мать верила в то, что от клиентов не будет отбоя… ее заведение всегда было готово к настоящей вечеринке. На некоторые вечера она даже приглашала музыкантов. Конечно, мы были под кулаком одной местной банды, и моей матери приходилось платить за защиту, но таковы были правила игры, и она приняла их. Иногда ей говорили, что платить нужно не только деньгами… но и это входило в правила игры. Я помню этот дом в деталях, словно побывала там только вчера. Два этажа… белые шторы на окнах… комнаты разных цветов… клубнично-красная, полночно-синяя, насыщенно зеленая… солнечно-желтая… там было очень красочно! Мы поддерживали там чистоту. Ну… хочу сказать, я поддерживала. Все эти стирки, уборки, постоянная смена белья день за днем. На самом деле, этим местом можно было гордиться. Моя мама не нанимала двухпенсовых шлюх на работу, ни одной из ее девочек не было меньше шестнадцати. Если одна из них залетала, ее не выкидывали наружу. Обычно ребенка отдавали в церковь, никого не душили и не топили после рождения и не хоронили на заднем дворе, как это делают в некоторых публичных домах. У нас были высокие стандарты.

— Ваш отец тоже принимал участие в этом… бизнесе? — спросил Мэтью.

— О, не-е, мой папа… — Матушка Диар глотнула вина и нежно отставила бокал в сторону. — Нет, мой отец, — заговорила она нарочитым тоном леди. — Был мне неизвестен. Моя мать никогда не упоминала его, когда я была ребенком. Но… позже…

На некоторое время она замолчала, устремив почти невидящий взгляд в пламя свечей.

— Позже, — продолжила она. — Когда моя мать начала терять рассудок… она рассказала мне о моем отце.

Мэтью невольно напрягся. Он подумал, что теперь рассказ вступил на опасную, скользкую дорожку, и лучше ничего не говорить теперь, а прикусить язык и просто слушать.

— Это началось с мелочей, — вновь заговорила Матушка Диар. — Она начала забывать какие-то детали. Путалась в цифрах. Оговаривалась в именах. У нее появился очень тревожный нервный тик на лице, от которого начала смазываться речь. А потом стали появляться язвы. Сначала на теле, а затем и на лице. И они не заживали. Ее девки начали разбегаться, а те, кто заменял их, были явно ниже классом. Как и клиенты. Моя мать начала носить вуаль, чтобы скрыть эти страшные отметины, видеть их могла только я… и я скажу тебе Мэтью, что по сей день я жалею, что не могу забыть их. Плоть так легко… портится, не правда ли?

Он не ответил.

— Портится, — повторила она и продолжила уже более тихим голосом. — Мою мать стали знать как Грязную Дороти из-за ее плачевного состояния. Под вуалью… ее лицо было все изъедено. Болезнь проникла ей под череп и в мозг тоже. Наш дом начал превращаться в руины. Банда захотела выгнать ее, сказали, что она расстраивает им дела. Они дали ей неделю, чтобы собраться и уйти… но куда мы могли податься? Мне было одиннадцать лет, Мэтью, а ей было тридцать семь. Куда мы могли пойти? В богадельню? В ночлежку для нищих? В церковь? Ну… такая возможность, конечно, была, но…

Она оставила эту фразу незаконченной и снова приложилась к бокалу. Ее взгляд, проникающий в неопределенную точку пространства сквозь расставленные на столе яства, дал Мэтью понять, что она больше не находится здесь, в этой комнате. Сейчас грозная Матушка Диар была просто отчаявшейся одиннадцатилетней девочкой, вынужденной выживать в мрачных кварталах Лондона, в этом мире ужасов с безумной матерью, которая, похоже, болела проказой.

Она заговорила вновь.

— В последнюю ночь… дом был почти пуст. Даже самые грязные шлюхи сбежали от нас. Я думаю… я даже помню парочку из них… вечно пьяные и грязные, лежащие в своих кроватях. Я помню… как выглядел дом. Шторы были порваны и потускнели, краска на стенах запаршивела и пошла трещинами… начала отваливаться. И моя мать бродила со своей вуалью среди всего этого, как животное, из последних сил противившееся своей судьбе. Она остановилась очень внезапно. Была молчалива, но я знала, что она смотрит на меня через свою вуаль. «Ты», она подняла свою тонкую руку с узловатыми пальцами и повторила, «ты». Затем она спросила меня, не хочу ли я узнать, кем был мой отец. Я не заговорила, потому что боялась ее. Но… она все равно мне все сказала.

Губы Матушки Диар болезненно сморщились. Ее глаза лишь на несколько секунд задержались на Мэтью перед тем, как снова сделаться отстраненными.

— Она сказала, что мой отец приходил к ней в течение трех ночей. На первую ночь он появился в образе черного кота с серебряными когтями. На вторую ночь — как жаба, которая потела кровью. А на третью… в комнате посреди ночи… он явился в своем истинном образе, высокий и худой, греховно красивый с длинными черными волосами и черными глазами, в центре которых горел красный огонь. Падший ангел, как он сам себя назвал, и он сказал, что подарит ей ребенка, который будет ее радостью… но все же придется заплатить кое-какую цену за это — так он сказал — потому что радость в его мире ведет к страданию. Моя мать сказала… что этот демон пообещал ей богатство и красоту с рождением этого ребенка… пообещал музыку и свет. Но… по прихоти Ада все это отберут, все исчезнет, разрушится и испортится… потому что именно так действовали в его мире. И он сказал, чтобы она наслаждалась, пока может, пока с нее не спросят плату за эти услуги.

Искаженный рот сморщился еще сильнее.

— Она сказала не точно так, Мэтью. Ей было все тяжелее говорить. Она не могла толком говорить, потому что губ у нее уже не было. Но я поняла, что она имела в виду. Затем она сказала, что я родилась точно тогда, когда рассчитывал демон, причем все произошло быстро, как выстрел из пушки. И с того дня начал отсчитываться день до расплаты. Тогда она открыла бутылку с китовым маслом и вылила его мне на голову… на мои прекрасные рыжие волосы, которые так нравилось расчесывать нашим девушкам, когда я была маленькой. Она размазала масло мне по шее и лицу, часть плеснула мне на спину и на передник платья. Остальное пошло на то, чтобы стать масляной лужей на полу, и затем с жутким криком она разбила о пол фонарь, и масло охватило пламя. Я думаю… я была в шоке. Такой бы термин ты для этого использовал, Мэтью? Шок? Или, может… я просто думала, что моя мама очнется от этого дурмана в любую минуту. Что она придет в себя, кинется обнимать меня… и я позволила бы ей обнять меня, даже несмотря на то, что к тому времени мне смотреть-то на нее было страшно.

Мэтью заметил, что она дрожит. Всего долю мгновения она не могла справиться с собой, но затем все же взяла себя в руки.

— Я сказала: «не надо, мама!», потому что я видела, как она все глубже погружается в место, откуда уже не сможет выбраться, и как я могла помочь ей? «Не надо, мама!», говорила я, но она не слышала меня больше. А потом… она меня ударила. Она была сильной женщиной даже тогда. Она ударила меня, и я упала. Следующее, что я увидела… это как она хватает меня за лодыжки и поднимает… а потом она подняла меня прямо над огнем и закричала кому-то, что пришло время забрать меня. Она кричала так громко, что у меня едва не лопнули уши… я попыталась пнуть ее и выбраться из рук. У меня получилось, и я поползла от нее прочь через комнату. Я схватила шторы, чтобы потушить огонь, который успел перекинуться мне на волосы… но масла было слишком много. Оно было повсюду. Занавески занялись, пол тоже был в огне. Я помню его жар, помню, как быстро разрасталось пламя. И прямо там, среди чада и огня я увидела, как моя мать начала танцевать, нарезая круги по комнате, как жутко она прислушивалась к музыке, играющей этажом ниже. Я знала… знала, что ее уже нельзя спасти, поэтому пришлось спасаться только самой. Это была ужасная минута, Мэтью, минута, когда я увидела ее танцующей в пламени и поняла, что придется оставить ее здесь. Тогда внезапно вуаль слетела с ее лица… оно было все съедено… ни носа, ни рта… болезнь сожрала ее буквально до костей. Она нагнулась, и обе ее руки погрузились в пламя… масло на ее руках загорелось… синее пламя, я очень хорошо его помню… и она перенесла этот огонь на свое лицо, словно хотела таким образом смыть с себя эту заразу.

Матушка Диар замолчала. Она уставилась в пространство, ее рот частично раскрылся. Мэтью слышал, как тяжело и отрывисто она дышит.

— И… что произошло потом? — осмелился спросить он.

Несколько секунд прошло, прежде чем Матушка Диар очнулась от своего дурмана: до этого она сидела, не мигая, не разговаривая и не делая больше ничего. Наконец, она взяла вилку и зацепила ею кусок оленины. Она хорошо рассмотрела его, прежде чем коснуться мяса губами.

— Я выбралась из той комнаты и из того дома, — сказала она. — Он сгорел дотла, прежде чем кто-то додумался позвать бригаду с ведрами для тушения. Никому не было дела до Грязной Дороти. Они были рады, что от этого дома остался только пепел. Я немного пострадала в том пожаре. Мои волосы сгорели… моя кожа головы… была повреждена. Другие ожоги со временем зажили. Меня отнесли в больницу — не на Кейбл-Стрит, той больницы тогда не было — и я… ну… я выжила, — она посмотрела на Мэтью со слабой улыбкой перед тем, как положить в рот кусок оленины. Ее маленькие зубки начали усердно работать, перемалывая мясо.

— А ваша мать погибла в том пожаре?

Она проглотила еду и сделала большой глоток вина перед тем, как ответить.

— Конечно. Я слышала много чего о моей несчастной матушке после этого пожара. В местной таверне поговаривали, будто ее обгоревший череп отыскали в руинах. А самая лучшая история, которую о ней сочиняли — о, даже «Булавка» постыдилась бы печатать такое! — была о том, что она в виде призрака предстала перед владельцем таверны «Серый Пес», которая находилась неподалеку, и ее призрак сказал ему, что кто прикоснется к ее черепу, тому повезет в любви и в деньгах. Так что после этого владелец «Серого Пса» переименовал свою таверну в «Счастливый Череп». Сам череп он поставил у себя на стойке и позволял своим клиентам его лапать. Он был там даже тогда, когда тридцать девять лет спустя я купила эту таверну и назвала ее «Гордиев Узел» после истории, которой я особенно насладилась, услышав подробности. Моей первоначальной задачей было выкупить это место, разбить этот череп на кусочки и выбросить вместе с прочим мусором, — она осклабилась, глядя на Мэтью. — Мне никогда особенно не везло в любви, но с деньгами повезло колоссально… так что я люблю деньги… и у меня есть на то причины. Такая вот у меня история.

— Несчастливое детство, — сказал Мэтью.

Она пожала плечами.

— У большинства оно несчастливое в том или ином смысле. Меня забрала женщина, которая работала в доме моей матери, и научила меня манерам, правильной постановке речи. К тому моменту, как я поправилась, она уже стала хозяйкой борделя сама, и к своим поздним годам добилась больших успехов в деле. Я выросла в атмосфере бизнеса, а позже в моей жизни появился Профессор, и мы прошли через многое — через огромное количество тяжелой работы. Я помогала ему всем, чем только могла, чтобы его империя росла. Он же помог мне перебраться в другой район, и там я по-прежнему блюла интересы Профессора в делах и управляла заведениями в угоду его планам. Одним из публичных домов, которые мне тогда встретились, был дом, которым впоследствии завладел молодой задира по имени Натан Спейд. О! — она прижала свой толстый палец к нижней губе. Ее лягушачьи глаза расширились. — Ты же уже знаешь это имя, не так ли?

Мэтью позволил себе слабую улыбку. «Натан Спейд» — именно так звучало имя его маски, которую ему пришлось некоторое время носить на Острове Маятнике в марте.

— Натан Спейд умер, — сказала Матушка Диар. Она подняла вилку повыше. — Да здравствует Мэтью Корбетт! — вилка опустилась с огромной силой, обозначив выбор ее следующего куска мяса. От ее удара задрожал, казалось, весь стол.

Мэтью сделал глоток вина. Куда бы они ни собирались в десятидневную поездку, путешествие явно предстоит не из легких в компании Матушки Диар и ее банды головорезов. Но дальше… в конце этих десяти дней… там будет ждать Профессор.

Действительно, да здравствует Мэтью Корбетт, подумал он с усмешкой. Да здравствует Берри Григсби, да здравствует Хадсон Грейтхауз и да здравствует судья Уильям Атертон Арчер, столь же известный как Альбион.

Они будут собраны все вместе в этом загадочном змеином логове через десять дней, и затем станет ясно, сколько останется жить каждому из них.

Момент за моментом, подумал Мэтью. Каждый в своем пространстве.

У него было много предметов для раздумья, множество ментальных преград и страхов за судью Арчера и за двух человек, которые проделали столь долгий путь, чтобы отыскать его. Доведется ли ему еще хоть раз взять Берри за руку и прогуляться с ней по Бродвею прохладным осенним днем?

Сейчас… ничего хорошего ситуация не предвещала.

Мэтью решил, что он закончит все, что есть у него на тарелке и возьмет вторую порцию. Он собирался есть медленно, кусочек за кусочком, и когда будет подан десерт, он и его съест. Если больше ничего он сделать не может, стоило хотя бы почувствовать, что такое быть гостем очень богатой Матушки Диар. Да и мало ли, что еще может быть выяснено за простым разговором?..

Он поднял свой пустой бокал.

— Не желаете ли откупорить еще бутылку?

Глава 32

— Чувствуешь это? — спросила Матушка Диар. Она глубоко вздохнула, ноздри ее раздулись. — Море.

Мэтью чувствовал соленый аромат Атлантики, звучавший в холодном ветре, что свирепствовал на улице и яростно бил в шторки на окнах кареты. Он чувствовал себя сонным, потому что этот — десятый — день его путешествия казался непомерно долгим, ибо начался с первыми лучами солнца и все не желал заканчиваться, хотя несколько часов назад уже опустилась тьма. Обычно на закате экипаж останавливался в гостинице. На этот раз — нет, стало быть, как понимал Мэтью, логово Фэлла находилось уже совсем близко.

Он снова закрыл глаза. За это время он порядком устал от Матушки Диар и от ее безвкусных нарядов с разноцветными рюшами, а также от яркого макияжа, делавшего ее жабий внешний вид еще более абразивным. Мэтью чувствовал к ней некоторое сострадание после истории о Грязной Дороти, которую она рассказала, однако в нынешний реалиях Матушка Диар была хладнокровным убийцей и сострадания не заслуживала. Мэтью прекрасно понимал, что если бы Фэлл обещал хорошее вознаграждение за его смерть, вторая пуля, которая была бы пущена в пыточной камере дантиста, попала бы ему в лоб после Рори Кина.

Это было трудное и утомительное путешествие, в течение которого, правда, Мэтью ожидало маленькое приятное открытие: Харрисон Коупланд носил с собой маленький шахматный набор и сам был необычайно хорош в этой игре: он выиграл у Мэтью восемь раз из девятнадцати. Четырежды они сыграли вничью. Полдюжины других людей, сопровождавших Матушку Диар в этой поездке, занимали два дополнительных экипажа. Иногда они наблюдали за игрой, иногда отворачивались, показывая полное отсутствие интереса, и уходили в угол, где открывали бутылку рома или вина. Джулиан Девейн, сидевший в карете рядом с Матушкой Диар и Мэтью, был неизменно прохладен и держался с характерной для него бесстрастностью, по большей части оставаясь молчаливым. Пленнику он уделял столько же внимания, сколько луже на земле. У Мэтью было чувство, что Девейна не интересует особенно ничего, кроме исполнения фактических заданий от Матушки Диар. Быть может, только унижать пленников?..

Иногда ночью Коупланд или Девейн выступали в качестве его охранников. На следующую ночь были обязательно уже другие два человека…

На вторую ночь стало понятно, что Мэтью даже не попытается убеждать. После этого охранникам сообщили, что его можно свободно выпускать прогуливаться неподалеку от гостиницы без слежки. Молодому человеку также позволили принимать пищу в одиночестве, и никто не обыскивал его после, потому что было ясно: у него нет намерений спрятать нож и позже ударить им кого-то. Мэтью собирался в этом караване добраться до логова Фэлла, потому что это гарантировало хотя бы минимальную безопасность Хадсону и Берри, а одно неверное движение со стороны Мэтью могло повлечь за собой то, что им обоим перехватят глотки и отправят на корм собакам, как иногда поступали в ситуациях, у которых обнаруживались ненужные свидетели.

Некоторые владельцы гостиниц и таверн знали Матушку Диар и ее людей по именам, что свидетельствовало о том, что она со своим эскортом проезжала по этому маршруту несколько раз — множество раз? — до этого. Все вели себя так, будто ко всему привыкли. Это была простая деловая поездка, и гостиницы и таверны были только рады принять Матушку Диар с ее деньгами. Она делала записи о своих тратах в небольшой книге, и ее привычка облизывать кончик карандаша страшно раздражала Мэтью.

После того, как они выехали из Лондона, облака истончились, и несколько солнечных лучей все же тронули землю. По окружающему пейзажу Мэтью сделал вывод, что они двигаются на северо-запад в направлении Уэльса — к этому заключению он пришел на третье утро, сидя напротив Матушки Диар и Девейна в карете, которая подскакивала на каждой кочке каменистой дороги. В какой-то момент молодым человеком овладели воспоминания, от которых у него перехватило дыхание.

— Что такое? — резко встрепенувшись, спросила Матушка Диар.

— Ничего, — ответил он. — Просто задремал, а кочка разбудила меня.

Но на самом деле он вспоминал, как ехал в карете с двумя людьми, намеревавшимися убить его во время дела Королевы Бедлама. Оба они также работали на Профессора Фэлла.

Один из них сказал: Мы не разбрасываемся талантами. У нашего покровителя есть прекрасная деревенька в Уэльсе, где людям дают образование и правильные понятия о жизни.

Итак… они направляются в Уэльс. К деревне Фэлла, где Мэтью, надо думать, будут вбивать правильные понятия о жизни силой.

Он чувствовал море. Это заставляло его вспомнить о том, как Рори озвучивал свои желания отправиться в морское путешествие, и о том, что на деле этот молодой человек никогда не чувствовал этого соленого аромата, потому что не выбирался далеко за пределы своего района. Это заставляло задуматься о том обещании, что он дал Рори: выяснить, кто приказал убить членов Черноглазого Семейства, кто устроил эту резню. А еще это оживляло в памяти страшный звук выстрела, оборвавшего жизнь друга. По крайней мере, дважды в день в течение последнего времени он просыпался ото сна с памятью об этом выстреле. Просыпался в холодном поту.

Иногда во время приемов пищи он слышал, как Матушка Диар храпит в соседней комнате. Временами через стену доносилось страдальческое сонное бормотание этой женщины, которая в детстве пережила страшный кошмар. Но сидя напротив нее в мягком желтом освещении кареты… он никогда не забывал, кто она теперь и на что способна.

Возница вдруг резко выкрикнул что-то.

— Ах! — улыбнулась Матушка Диар, взглянув на Мэтью. — Мы уже близко.

— Деревня Фэлла, — кивнул Мэтью.

Ее губы удивленно изогнулись, а брови приподнялись.

— Ты очень умный молодой человек, — одобрительно цокнула языком она. — Я уверена, что никто из нас тебе об этом не рассказывал. Как ты догадался?

— Пусть это останется моим секретом, — решил ответить он, чтобы уязвить ее.

— Тогда ты также знаешь, как она называется?

— Чистилище, — ответил он.

Она рассмеялась.

— Прекрасный Бедд. С двумя «д».

— Очень романтично, но грамматически совершенно бессмысленно.

— Это не оригинальное название, а лишь его транскрипция, — усмехнулась она. — В дословном переводе оно значит «Прекрасная Могила».

Это заставило его распрямиться и замолчать на несколько мгновений, но он быстро взял себя в руки.

— Его собственная, как я понимаю?

— Его врагов. И тех, кого он хочет там видеть. Окажешься там, и крышка захлопнется… но для кладбища там довольно живая атмосфера.

— Чудесно, — ответил Мэтью, не скрывая сарказма.

Послышался щелчок плети возницы. Лошади двинулись, карета качнулась вперед и назад. Проклятая деревня, должно быть, слишком близко, подумал Мэтью. Он посмотрел налево, в сторону моря, отодвинул занавеску и осмотрелся.

Легкие гранулы тумана метнулись ему в лицо. Запах морской соли, сорняков, водорослей и рыбьей чешуи становился все сильнее. Конечно, Профессор, который сильно интересовался жизнью морских обитателей, захотел бы обустроить свою прекрасную могилу на морском побережье. Вокруг было темно, но в небе наблюдалось слабое свечение — возможно, в двух милях отсюда — хотя расстояние было рассчитать назвать точно. Мэтью взял с собой серебряные карманные часы, некогда принадлежавшие ныне почившему дорогому Филиппу, и, взглянув на них, заметил, что время едва лениво перевалилось за восемь. Лошади, похоже, были порядком истощены, но храбро и упорно продолжали двигаться дальше. Мэтью отпустил штору и откинулся на спинку кресла, понимая, что его тело запомнит каждый шов этих неудобных сидений.

Вздохнув, он сказал:

— Похоже, он оставил для нас свет.

— Не только для нас. Там процветает ночная жизнь. Это маленькое сообщество функционирует, как дóлжно.

— Сколько там людей?

— О… по последним подсчетам… пятьдесят три, кажется. Добавь туда своих друзей и судью Арчера. И себя, разумеется. Пятьдесят семь.

— Разве планируется, что я стану постоянным обитателем этого места? И мне привьют здесь правильные жизненные принципы?

— Это решать Профессору, — ответила она. Ее плоский тон и смертельный взгляд пресекли все последующий вопросы, которые Мэтью хотел бы задать.

Быстрый взгляд на Джулиана Девейна тоже ничего не дал, поэтому Мэтью отвел глаза от своего безмолвного конвоира и уставился в пол.

Карета медленно тронулась. Что-то, что мешало ей проехать, похоже, было успешно устранено. Раздался выстрел: похоже, возница отправил сигнальный огонь, обозначая прибытие. Эти придурки все продумали, почти обиженно сказал Мэтью про себя. Хотя в глубине души он понимал, что как бы он ни хотел, чтобы они были придурками, они ими не были. А ведь иначе так легко было бы иметь с ними дело!

Через несколько минут карета остановилась. Мэтью услышал лязг цепей, что, возможно, было шумом открывающихся тяжелых ворот. Затем карета вновь набрала скорость и опять поехала по дороге, которая изогнулась влево в направлении моря. Прошло, кажется, не более четверти минуты, когда кулак возницы обрушился сверху, и карета остановилась с грохотом.

— Мы прибыли, — констатировала Матушка Диар.

— На выход, — скомандовал Девейн и указал пальцем на дверь слева.

Мэтью подчинился. Он вышел и увидел перед собой то, чего никак увидеть не ожидал.

Поприветствовать вновь прибывших вышел небольшой оркестр. Два скрипача, аккордеонист и девушка яркой внешности, игриво позвякивающая бубном. Все они были хорошо одеты, выглядели здоровыми и полыми сил. Выражения их лиц нельзя было назвать ни слишком веселыми, ни мрачными — скорее, они испытывали здесь нечто, походившее на… безропотный комфорт. Мелодия была веселой и живой, но звучала в ней некая самоуверенная, пришитая гордость. Тем временем количество зрителей, пришедших поприветствовать прибывших в освещенную фонарями деревню, выросло до тридцати. Всем им не терпелось встретить возницу и пассажиров, и Мэтью был первым, кого они увидели. Мужчины снимали свои треуголки в знак приветствия, женщины учтиво приседали. На лицах местных жителей блестели улыбки, хотя Мэтью казалось, что взгляд их чем-то затуманен. Несколько членов этого странного приветственного комитета выглядели и вовсе отстраненно, и смотрели так, словно их умы были протертыми сланцами.

Так вот, какова из себя эта Могила, подумал молодой человек, когда Девейн немного подтолкнул его вперед. Мэтью прекрасно знал, каково это — потерять память после удара по голове. Он полагал, что наркотики могут сделать примерно то же самое, либо попросту погасить в человеке стремление к свободе и превратить эту «прекрасную могилу» в Райские Врата.

Он быстро оглядел всех людей, которых видел перед собой. Старшим в этой группе был человек, вероятно, лет шестидесяти от роду. А самой юной была девушка с бубном. Нет, тут же поправился он, заметив в центре площади женщину, прижимавшую к груди младенца. Рядом с ней стоял мужчина, держащий на руках маленького мальчика около шести лет, чтобы тот мог хорошо рассмотреть прибывших.

Когда вторая карета этого каравана взметнула пыль и остановилась на площади, жители тут же обратили на нее свое сомнительное внимание, продемонстрировали рассеянные улыбки, автоматические приседания и помахивания треуголками. Во втором экипаже было еще четверо головорезов Матушки Диар. Небольшой оркестр заиграл снова.

Высокий, худой человек, одетый в куртку из оленьей кожи и серую шапочку подошел к Мэтью, Матушке Диар и Девейну. Мэтью мгновенно увидел, что его взгляд не отличается такой же рассеянностью, как взгляды большинства жителей. Нет, глаза этого человека были острыми. Внешностью он обладал непривлекательной и держал на виду мушкет с коротким штыком под стволом. Он перекинул оружие так, что оно опасно смотрело прямо на молодого решателя проблем из Нью-Йорка.

— Добро пожаловать в Прекрасный Бедд, — обратившись к Мэтью, он заговорил с сильным акцентом. Правда, ничто в его виде не указывало на доброжелательность. Даже само приветствие было произнесено в жесткой, угрожающей манере. Тем временем этот неприветливый человек повернулся к Матушке Диар и Девейну. — Добрый вечер.

— Добрый вечер, мистер Фенна. У нас много багажа с собой.

— Да, мадам. Сколько прибывших?

— Четверо уже вышли. Еще одна карета с другой четверкой прямо позади. Доктор Белиярд уже прибыл с пациентом?

— Нет, мэм, еще нет.

— Уверена, он вот-вот прибудет.

— Я позабочусь о вашем багаже. Куда вести вот этого? — Фенна кивнул в сторону Мэтью.

— В гостевой дом «Крылатка». Или он уже занят теми двумя, которых я прислала ранее?

— Нет, мэм, там свободно. Их перевели в другое место.

— Берри и Хадсон? — Мэтью посмотрел на женщину. Ему не понравилось, как прозвучало это «перевели в другое место». — Где они?

— Здесь, в комфортном окружении, — она одарила его легкой зубоскальной улыбкой, от которой по коже бежал холодок. — Джулиан, ты проводишь Мэтью в гостевой дом? У меня еще есть здесь дела.

— Я хочу видеть моих друзей! — сказал Мэтью. В этот момент прибыла третья карета. Музыка с ее дружелюбным безумием заиграла снова.

— В гостевой дом, — повторила Матушка Диар для Девейна. А затем повернулась к Мэтью. — Располагайся. Если захочешь что-нибудь поесть, иди в таверну на другой стороне площади, — она пальцем указала ему направление. — Ночью там открыто. Можешь хорошо поужинать, выпить бокал вина, расслабиться, — она отвела от него взгляд и обратилась к мистеру Фенна. — Он наверху?

— Да, мэм. Работает, как всегда.

— Он захочет видеть меня сразу.

— Да, мэм, — ответил Фенна. Он адресовал Мэтью уничтожающий взгляд, говоривший, что если бы было дозволено, он с удовольствием разнес бы мозги юного выскочки своим мушкетом. На то, что шанс появится, он явно надеялся до сих пор. Затем Фенна и Матушка Диар отправились прочь через площадь из белого камня. Толпа встречающих начала понемногу редеть, и музыка прекратилась. Пистолет, который Девейн извлек из-под своего плаща, уперся Мэтью в ребра.

— Прогуляемся? — хмыкнул он. — Иди прямо и поверни направо на следующей улице.

— Ты же знаешь, что в этом нет необходимости.

— Мне нравится чувствовать оружие в руке. Вперед.

Мэтью подчинился. Теперь у него появилась возможность более четко обрисовать себе впечатления от этой опрятной маленькой тюрьмы. Да, именно тюрьмы, подумал он, сознавая, что другого смысла у этого места быть не может. Тюрем в последнее время пришлось повидать немало, но эта, пожалуй, была худшей из всех, так как пленяла не тело, а разум… тем не менее, здесь было чисто, люди ходили свободно, и веселый свет фонарей лился из окон. Казалось, никого здесь не беспокоило, что человека ведут по улице к гостевому дому под дулом пистолета.

В поле зрения попало еще четыре улицы, расходившиеся от главной площади, а после делившиеся и разветвлявшиеся на еще более мелкие прожилки дорожек. Все здания были одноэтажными, большинство из них строилось из белого камня, хотя некоторые были пестрыми: бело-серыми или бело-коричневыми. Большинство домов имело крыши из темно-коричневой черепицы, но встречалось и несколько соломенных. Все, разумеется, сделано из местных материалов, подумал Мэтью. Он видел места, где в стенах имелись залатанные бреши — возможно, залатанные не единожды. Это придавало домишкам какой-то особенный уют, но при этом создавало определенное впечатление и о возрасте строений. Стоило приглядеться, и становилось понятно, что стены уже не раз чинили и красили заново. Во всей атмосфере этого места присутствовало что-то средневековое, и о внутреннем убранстве местных жилищ воображение строило самые разные предположения.

Из каменных дымоходов вверх тянулись легкие завитки белого дыма, которые лениво поднимались в усыпанное звездами небо. Когда дыхание холодного ветра подхватило запах дыма и разнесло его во всех направлениях, Мэтью поймал острый, землистый аромат, который он никогда не слышал раньше. Торфяные пожары, подумал он. Деревня, похоже, находилась в непосредственной близости от болот и торфяников.

На углах улиц стояли столбы, удерживающие на крючках горящие фонари, и под ними висели уличные знаки на эмалированных табличках. Мэтью отметил, что, повернув направо, он попал на Лайонфиш-Стрит[81], тут же подумав, что название всех улиц здесь, так или иначе, имеют отношение к морским существам. С Девейном, держащимся у него за спиной, Мэтью миновал небольшое здание, отмеченное знаком «Больница Прекрасного Бедда». Далее находилось всего четыре дома — по два на каждой стороне улицы. Затем Лайонфиш-Стрит изгибалась вправо и предположительно вела обратно к площади. Свет фонарей бросал отблески на стену серокаменного здания высотой двенадцать футов с каменным парапетом наверху. Полуразрушенная башенка наводила на мысль, что давным-давно это строение было крепостью — где-то в туманах истории. Щербатый вид каменной кладки навеял Мэтью особенно неприятные воспоминания, и челюсть с вырванными зубами отозвалась тупой болью. Там, на парапете находился человек, держащий мушкет. На первый взгляд показалось, что он собирается взять пришельцев на прицел, однако сейчас его взгляд был устремлен куда-то поверх крыш домов, к морю. Мэтью заметил, что слева и справа здесь тянется высокая стена. Он понял, что она, вероятно, окружает всю деревню, а сама деревня занимает не более трех или четырех акров.

Он не преминул отметить десятифунтовые пушки наверху, направленные на море, и молодой человек был уверен, что это не единственный такой оружейный пост.

— Вот, — сказал Девейн, поведя своим пистолетом вправо.

Это был дом, мало отличающийся от остальных: одноэтажный, из бело-коричневого камня с крышей из темно-коричневой черепицы с несколькими квадратными окнами и одним небольшим круглым окошком над дверью. Света оттуда не исходило.

— Там не заперто, — сказал Девейн.

Мэтью вошел. Первым его порывом было резко броситься на своего конвоира из темноты, но молодой человек понимал, что порыв этот совершенно глуп, поэтому постарался отбросить его прочь.

— Шаг назад, — скомандовал Девейн в открытую дверь. — В верхнем ящике письменного стола слева найдешь, чем зажечь фонарь, — он потянулся к фонарю, висевшему на настенном крюке рядом с дверью, и буквально бросил его Мэтью, который на миг замешкался и едва не выронил брошенный предмет, лишь в последний миг сумев совладать с непослушными пальцами. — Одежду тебе принесут, — сказал Девейн, не обратив никакого внимания на возню своего узника. — Человек, который придет, будет вооружен, предупреждаю на всякий случай. Не создавай неприятностей.

— Я и не…

Девейн отступил и закрыл за собой дверь, не дослушав Мэтью и оставив его в одиночестве и в темноте (если не считать тот свет, который мягко струился из окон домов).

— …собирался, — договорил Мэтью, потому что оставлять фразы незавершенными он не любил.

В ящике он нашел еще два фонаря, которые поджег с помощью своего. Свет разгорелся и распространился по комнате, и Мэтью решил пройтись, чтобы оглядеть свою новую тюрьму. В доме был кабинет и спальня. Обстановку с мебелью можно было охарактеризовать вернее всего, как спартанскую, но здесь, безусловно, было комфортнее, чем на устланном соломой полу Ньюгейтской тюрьмы. На кровати лежал матрас из гусиных перьев, в гостиной стоял небольшой письменный стол, а перед красивым большим камином располагалось два резных стула. У очага присутствовали необходимые предметы для растопки.

Мэтью прошелся и внимательнее изучил мебель: очаг сильно почернел, а на письменном столе виднелись царапины, но никаких других признаков, что кто-то когда-то жил в этом месте, не наличествовало. Он проверил ящики письменного стола, но там оказалось пусто. Примерно так же обстояли дела со шкафом в спальне: кроме куска хлопковой ткани там не было ничего. Мэтью отметил, что на двери не было замка, а так же здесь отсутствовала задняя дверь. Конечно же, подумал он, нельзя же позволить гостям Профессора Фэлла забаррикадироваться от своего хозяина!

Несмотря на переутомление и сонливость, Мэтью захотел хорошенько осмотреться в деревне. Он потянулся, услышав и почувствовав хруст собственных позвонков, наклонился, дотронулся до пальцев ног несколько раз, чтобы разогнать кровь по затекшему телу. Затем он взял один из фонарей, оставил второй гореть, натянул плащ и вышел на улицу, где холодный осенний ветер свирепствовал в раю Фэлла.

Желтая луна была почти полной. В окнах мелькнуло несколько огней, но с течением ночи новых светящихся окон не прибавлялось. На Лайонфиш-Стрит никого из прохожих не было, а в окнах местной больницы царила непроглядная темнота. Двигаясь вдоль по улице, Мэтью невольно задавался вопросом, что же натворили жители Прекрасной Могилы, чтобы стать узниками здесь, и, если они были врагами Фэлла, то почему Профессор просто не устранил их?

Молодой решатель проблем свернул на улицу, направленную к стене, и уже в следующий миг услышал оглушительный грохот морских волн. Он опустил фонарь и продолжил свое исследование территории. Вскоре он достиг широких ворот, собранных из тяжелых железных прутьев, за которыми не было видно ничего, кроме чернильно-черной темноты. Мэтью осторожно попробовал толкнуть ворота, не желая производить лишнего шума, способного привлечь охрану, и обнаружил, что — разумеется — ворота были заперты. Неудивительно. Но что там, за воротами? Просто море, грозные звуки которого можно услышать даже отсюда? Или же продолжение улицы? Если так, то куда она ведет? Что ж, ему придется ждать восхода солнца, чтобы это выяснить.

Мэтью вернулся по тому же пути, но вскоре еще раз свернул, освещая себе дорогу фонарем, после чего очутился на главной площади. Карет здесь уже не было — вероятно, их увезли куда-то в соответствующее место, а лошадей отвели в хлев. У колодца стояли и переговаривались двое мужчин. У обоих на плечах были мушкеты с зафиксированными под стволами штыками. Они бегло окинули Мэтью взглядами, тут же решив не тратить на него свое время, и вернулись к разговору. Мэтью понял, что, вероятнее всего, эти двое были охранниками, патрулировавшими деревню всю ночь, но, казалось, увидев молодого решателя проблем, разгуливающего по улице, они решили, что поводов для беспокойства нет. Через стекло квадратного окна белокаменного здания, в котором, похоже, располагалась основная таверна, пробивался теплый желтый свет. Над дверью висела вывеска с названием «Знак Вопроса?»… что ж, вот оно, подумал Мэтью, чувство юмора Профессора Фэлла в действии. В ту же минуту молодой человек решил, что обязан посетить это место.

Внутри таверна была совсем небольшой, но хорошо освещенной и чистой, с семью столами и барной стойкой. Два столика были заняты. За одним сидела компания из трех мужчин, которые вели тихий разговор. Похоже, эти люди только недавно вернулись с дежурства, либо сейчас у них был перерыв. Тоже охранники, подумал Мэтью, отметив их лежащие на стуле мушкеты. Второй стол занимал один мужчина, который, похоже, уснул над своей опрокинутой глиняной чашкой, из которой темная жидкость мерно капала на половицы. Мэтью занял ближний к стойке столик, откуда удобно было наблюдать за остальными.

— Да, сэр? — обратился трактирщик, невысокий лысеющий мужчина с огромным носом, подошедший прямо к Мэтью.

— Могу я заказать что-нибудь поесть?

— Кухня закрылась несколько минут назад, но напитки мы подаем всю ночь.

— О… — Мэтью вдруг осознал, с какой проблемой столкнулся. Если Фэлл пичкает жителей своей Прекрасной Могилы наркотиками — а это для Мэтью уже не вызывало сомнений после первого же впечатления от толпы, которая вышла встречать его карету — то наркотик мог быть подмешан во все: в еду, в вино, в эль или даже в воду. Даже в самом невинном супе или бульоне может оказаться одно из смертоносных зелий, занимавших достойную страницу в записях Джонатана Джентри. Мэтью очень хорошо вспомнил то, что Профессор сделал на Острове Маятнике, после чего Джентри был обеспечен быстрый доступ на небеса. Фэлл приказал Джентри записать все собранные и разработанные им формулы ядов и наркотиков, после чего сам доктор стал бесполезен.

Разумеется, формула наркотика, превратившего «Белый Бархат» из простого джина в сильнодействующее средство, затуманивающее разум, также пришла из этой самой книги с записями доктора. Мэтью подумал, что, возможно, здесь, в Прекрасной Могиле используют более слабый вариант того же самого средства? И как избежать попадания в эту ловушку, если всё здесь, возможно, отравлено этим наркотиком?

— Вы желаете бокал вина, сэр? — спросил хозяин таверны.

— У меня нет денег.

— О… вы ведь приехали с Матушкой Диар сегодня вечером, не так ли? Я не сумел выйти встретить вас, я был здесь. Уборка перед ночной сменой, знаете ли.

Мэтью кивнул. Он подумал, что даже вода, которой здесь моют стаканы, могла быть отравлена. Наркотик при желании можно было втравить даже в глину, из которой выжигают местную посуду, и сделать так, чтобы средство активировалось при попадании жидкости… и с тарелками так же. Похожую хитрость применили соратники Фэлла несколько лет назад в Филадельфии, и привело это к плачевным результатам.

— Денег и не нужно, сэр, — сказал трактирщик. Его голубые глаза смотрели очень дружелюбно. — К вам есть доверие.

Мэтью взглянул на трех охранников, пьющих их деревянных кружек. Скорее всего, такие использовались только для охранников, и запас напитков для них тоже хранился специальный, неотравленный. Другим посетителям, вероятно, такого не предлагали.

— У нас есть крепкий яблочный эль, если хотите, — предложил хозяин таверны.

— Благодарю, но я думаю, я просто посижу здесь и отдохну некоторое время.

— Может, тогда желаете воды?

— Нет, ничего, спасибо, — решил Мэтью. Мужчина кивнул и вернулся к своей ночной работе.

Я здесь, как пойманная рыба в котелке, подумал Мэтью. Нельзя было доверять ни еде, ни напиткам, иначе наркотик, который могут туда добавить, превратит его в безвольного идиота. А что насчет Берри и Хадсона? Они находятся здесь довольно давно, они должны были что-то есть и пить. Неужели они уже впали в зависимость и теперь бесхитростно подчиняются приказам? Впрочем, очевидно, препарат не полностью подавляет волю к побегу, ведь иначе зачем охранникам оружие? Может, доза для каждого рассчитывается индивидуально, в зависимости от того, насколько тяжким было его преступление против Профессора?

Задумавшись об этом, Мэтью невольно попытался просчитать, сколько сумеет пробыть здесь, отказываясь от воды и пищи, как вдруг услышал сердитый голос, доносившийся с улицы. В «Знак Вопроса?» явились двое: мужчина и женщина, которые явно не находились под чарами, извлеченными из аптечки Фэлла.

Женщине было на вид чуть больше тридцати. Высокая, хорошо сложенная и довольно привлекательная. У нее были яростные темные глаза и эбеново-глянцевые черные волосы, собранные в высокую прическу на макушке и каскадом спадающие на плечи. Полноватые губы имели ярко-красный оттенок и сейчас выплевывали целый огненный поток слов на итальянском языке — явно бранных, поэтому уши Мэтью покраснели от смущения, даже несмотря на то, что перевода он не знал. Женщина была одета в темно-синее платье с белой отделкой вокруг воротника, на плечи был накинут атласный белый пиджак.

Ее спутник был низковат ростом — по крайней мере на три дюйма ниже ее самой — и носил черный костюм с жилетом того же оттенка. Свои седые волосы он сзади завязал красной лентой. Из черт лица внимание к себе привлекали его тонкие серые брови, острое лезвие носа и взгляд, полный крайнего беспокойства, которое делало и без того заметные на его нарумяненном лице морщинки глубже.

Пока женщина продолжала вываливать на своего спутника поток брани, тот картинно заламывал руки, в то время как взгляд его словно бы искал путь к бегству. Трое охранников прекратили свой разговор, толкнули друг друга в бок и ухмыльнулись, посетитель, уснувший за соседним другим столом, поднял голову на несколько дюймов, но слабая шея не удержала ее навесу, поэтому лоб со стуком снова врезался в столешницу.

Женщина схватила ртом воздух, набираясь сил для нового потока ругательств, которые казались невидимыми ножами, наносившими мужчине удар за ударом. Он приложил одну руку к сердцу, а другую ко лбу и в пошатнулся под ее натиском, как будто мог вот-вот упасть в обморок.

В следующий миг эта бестия увидела Мэтью, и ее черные глаза устремились на него с силой, которая почти в буквальном смысле переломила ему позвоночник. Женщина указала на него пальцем.

— Ты! — закричала она так, что в таверне, казалось, задрожала вся мебель. — В тебе может быть какой-то толк. Ты играешь на инструменте?

— Простите?

— На инструменте! — ее руки сжались в кулаки и поднялись вверх, готовые захватывать мир. — Sono circondato da idioti totali![82] — прорычала она. — На музыкальном инструменте! Ты играешь?

Ее итальянский визг был слишком далек от латыни, которую он изучал, однако смысл ее слов молодой человек уловил. Полным идиотом он себя не считал, а она, вероятно, его точку зрения не разделяла. Он вздохнул.

— Piget me nego.

Сожалею, но нет.

Она перестала кричать. Молчание, распространившееся по помещению, было тяжелым, как ее акцент.

Она повернулась к своему спутнику и прямо ему в лицо заорала на смеси английского с итальянским, при это сила ее напора могла запросто сдуть мясо со скелета:

— Как я должна петь Прозерпину, Дафну, La Fortuna и La Tragedia без аккомпанемента? — ее голос поднялся на опасную высоту. — Это инсульт! Это комедия! Это полное безумие, e un vaiolo su questa intera idea![83]

— О, мой Бог! — вдруг воскликнул Мэтью, неожиданно поняв, кто это.

Она повернулась к нему, глаза ее сверкнули.

— Si, можешь взывать к Господу! Позови его сюда и попроси привести оркестр ангелов, потому что только так я буду петь эту проклятую партию!

— Вы… — выдохнул он. — Вы же…

Она отбросила назад волосы и чуть отвела голову, словно собралась атаковать своим острым подбородком.

— Алисия Кандольери! — объявила она с воинственной красотой, хотя ее имя он и так уже знал.

Перед ним стояла похищенная оперная прима, и, похоже, что ее действительно похитил почти что любовник-пират, как и писали в «Булавке», и этот бедный ублюдок, видимо, откусил кусок больше, чем мог прожевать.

Глава 33

Госпожа Алисия Кандольери кружила вокруг стола Мэтью, как пантера.

Когда внезапно она остановилась прямо напротив его стула, она требовательно спросила:

— Что ты обо мне знаешь? А?

— Я знаю, — спокойно ответил он. — Что вы можете заставить любой вопрос звучать как требование.

— Ты должен также знать, что я звезда!

— В Италии, да. В Лондоне и многих других городах тоже, я уверен. Здесь… вы, похоже, просто очень громкая и грубая женщина, которая ищет себе оркестр.

— Ты только посмотри, как этот со мной разговаривает! — она обожгла глазами своего напудренного компаньона, который, как полагал Мэтью, был ее управляющим. Он вспомнил, что в «Булавке» говорилось, что не только сама знаменитость была похищена, но и кое-кто из ее свиты.

Тем временем мадам Кандольери прищурилась, не дождавшись реакции от своего растерявшегося спутника, и вновь обратила пламенный взор на Мэтью:

— Questo deve avere le palle di ottone per andare con la sue orecchie in ottone!

Мэтью разобрал что-то про железные яйца и железные уши. Он пожал плечами.

— Почту это за комплимент. А теперь… почему бы вам не присесть и не успокоиться?

— Успокоиться? Успокоиться?! — дива сморщила пухлые губки, грудь ее, казалось, раздалась в размерах, и Мэтью с трудом удержался от намерения схватиться за край стола, чтобы ближайший крик этого средиземного циклона не сдул его к дальней стене. Но затем набухающий бюст опустился, губы расслабились и избавились от морщинок праведного гнева, дива склонила голову набок, словно пыталась рассмотреть сидящего перед ней молодого человека под другим углом. — Кто ты такой, черт возьми?

— Говорите и в самом деле, как Персефона, — заметил он, вспомнив, что это было еще одним именем Царицы Аида, правда он не имел ни малейшего понятия, какую оперу она должна была исполнять.

— Si. И я, наверное, скорее, проговорю всю свою партию, чем буду петь ее без оркестра. Как тебя зовут?

— Мэтью Корбетт. А вас? — последний вопрос он адресовал ее запуганному управляющему.

— Его зовут fango[84] за то, что втянул меня в это! А в лучшие свои времена его звали Джанкарло ди Петри.

— Здравствуйте. Как поживаете? — обратился Мэтью к мужчине, который напоминал дрожащий кусок нервов и, похоже, не собирался удостаивать молодого человека ответом.

— У него все simplicimente eccellente![85] — ответила мадам Кандольери. Она бросила взгляд своих темных глаз на трех охранников, которые возобновили свою беседу, затем отодвинула стул от стола Мэтью и села, небрежно и почти по-мужски расставив ноги, что больше ассоциировалось с какой-нибудь развязной крестьянкой, чем с оперной звездой. — Уфф! — вздохнула она. — Что за место, а!

— Я прибыл не более часа назад.

— А мы здесь уже… ради всего святого, сядь ты уже, Джанкарло! — приказала она, и ее несчастный спутник опустился на ближайший стул. — Мы здесь уже восемь дней, — продолжила мадам Алисия. — Или прошло уже восемь недель? Madre Maria, я с ума сойду! — она прищурилась. — Ты один из них?

Рука примы указала в сторону охранников.

— Нет. Меня привезли сюда точно так же, как и вас.

— Это был обман! Джанкарло, Розабелла и я были приглашены к графу… как там называлось это место? — она грозно обратилась к своему управляющему.

— Кентербери.

— К графу Кентерберийскому, — продолжила она. — Затем мы отправились в изнуряющее путешествие по дороге, на которой едва не поломали спины! Лошади бежали все быстрее, и быстрее, и я посмотрела в лицо человека, который представился доверенным ambasciatore[86] графа, и сказала ему: «Scusami,[87] эти ухабы кругом скоро заставят меня… как вы это говорите… освободить воду?», потом попросила: «Скажите кучеру остановить карету в следующей таверне и позвольте мне сделать это, это займет всего минуту». Он кивнул молча, а потом мы просто пролетаем мимо таверны! И мимо гостиницы прямо на пути! Поэтому я немного… ну, ты понимаешь, расстроилась такому неуважению и потребовала остановить карету немедленно! Можешь себе представить, что этот человек мне ответил?

— Например, «Заткнись»? — предположил Мэтью.

— Esattemente![88] Это совершенно верно! Тогда я потребовала снова, чтобы он остановил эту чертову карету сейчас же! Я так… охххххх, я так злюсь, когда вспоминаю об этом, что хочется что-нибудь бросить… у меня красная пелена перед глазами встает, как тогда. Я хотела просто выпрыгнуть из этой кареты. Я пригрозила, что так и сделаю, если мне не дадут высвободить воду… и знаешь, что этот человек сказал мне, Алисии Кандольери?

— Что-то вроде «Ну так писай прямо здесь?» — спросил Мэтью.

— И снова правильно! Так знаешь, что я сделала?

— Могу только догадываться.

— Тебе лучше поверить в это, bambino![89] — игриво усмехнулась она. — Я сбросила свои юбки, как будто я какая-нибудь donna dei campi[90] и выпустила все прямо этому наглецу на ноги! Тебе надо было слышать, как он завизжал, готова поспорить, Сенетта не орал громче, когда ему яйца отрезали! И тогда — тогда — этот мужик покраснел и начал ругаться, как мальчишка-моряк, и вдруг достал пистолет из своей дорожной сумки! Направил его прямо мне в лицо и сказал, что если бы Профессор Фэлл не хотел меня, меня следовало бы застрелить еще раньше, потому что он совершенно непримиримо презирает оперу! — она фыркнула, как мог бы фыркнуть бык, сжала кулак и на мгновение замерла, словно размышляя, сплюнуть или не сплюнуть на пол. — Если я еще раз увижу этого мужика, я его наизнанку выверну и отобью ему почки! Мы провели весь день в несущейся карете, а потом прибыли в какую-то Богом забытую гостиницу в деревне, где на мили вокруг не было ни огонька и где нас никто не ждал. И тогда я поняла, я действительно поняла… что ни на какое представление к графу Кентерберийскому я не попаду.

— Решительно нет, — кивнул Мэтью.

— Трактирщик! — требовательно закричала леди, напугав мужчину так сильно, что он выронил все деревянные кружки, которые собирался расставить на полке. — Мы тебе здесь, что, брёвна? Принеси нам три бокала красного вина! И чем крепче, тем лучше!

— Эм… не уверен, что это хорошая идея, — предупредил Мэтью.

— Почему это? Я хочу выпить! Единственная приличная вещь, которую я здесь нашла, это красное вино!

Мэтью задумался нал этим. Если мадам Кандольери и была одурманена наркотиком, то она никак этого не показывала. На деле и ди Петри не выглядел опьяненным или лишенным воли, хотя и трясся от каждого слова примы, как слабое деревце под сильнейшими порывами ветра.

— Когда состоится ваше представление? — спросил Мэтью.

— Через четыре дня, в маленьком сарае, который они здесь называют театром.

Мэтью понял, что Профессор Фэлл, видимо, отдал приказ, чтобы мадам Кандольери, ее управляющий и ее служанка не были отравлены наркотиком ни через еду, ни через питье — по крайней мере, до представления. Он представил себе, какой эффект может препарат оказать на волю дивы, на ее память и ее способности в целом. Правда, надо сказать, что наркотик может быть модифицирован, чтобы оказывать различное влияние и, возможно, эффект его накапливается и проявится только через несколько дней. А сразу после представления мадам Кандольери и ее свита, возможно, кардинально переменятся, когда доза достигнет соответствующего количества. Поэтому, возможно, некоторые порции вина трактирщик подаст из неотравленных запасов. Что касается его самого, то Мэтью понимал, что не сможет достаточно долго продержаться без еды и питья.

— Какие у тебя проблемы с вином? — спросила мадам Кандольери, когда им принесли три деревянных кружки. На взгляд Мэтью все они выглядели абсолютно одинаково. Когда хозяин таверны предложил ему одну из кружек, молодой человек протянул руку и взял самую дальнюю, которая, по идее, предназначалась даме. На лице трактирщика не отразилась никакого страха, он не издал никакого шума, лишь слегка удивился подобной нелогичности, только и всего. Возможно, подумал Мэтью, все порции отравлены в одинаковой мере, и наркотик просто окажет свое влияние позже. Либо никакого яда и не было вовсе, и в кружках наличествовало только вино.

— Нет проблем, — сказал он и дождался, пока хозяин таверны отойдет, чтобы задать следующий вопрос. — Вы знаете что-нибудь о Профессоре Фэлле?

— Нет, кроме того, что он преступник с большими руками.

— Простите?

— Я думаю, мадам использовала метафору и имела в виду, что у этого человека большие амбиции, — осторожно предположил ди Петри, после чего сделал опасливый глоток вина.

— О… да, амбиции у него и вправду большие. Вы его видели? Пытались поговорить о представлении?

— Не видела. Его запрос пришел из другого куска его рта.

— За него говорили его люди, — перевёл ди Петри, осмелев.

— Понятно, — отозвался Мэтью. — Но я вынужден отметить, что здесь вы содержитесь как заложники. Вас похитили. Зачем вам устраивать представление перед своим похитителем?

Она пожала плечами.

— Это то, что я делаю. И мы не пробудем здесь слишком долго, в этом я уверена. Однажды дорогой граф, который написал настоящее приглашение, заплатит выкуп, и мы вернемся к нашему обычному… как вы это называете… programma.

— Расписание, — подсказал ди Петри.

Мэтью сделал очень осторожный и маленький глоток вина. Если внутри и было нечто, отравляющее мозг, он не мог вычислить это. Но он понимал, что и безо всякого наркотика разум мадам Кандольери был затуманен. Ведь никакого выкупа назначено не было. По какой-то причине Профессор Фэлл привез ее сюда, в свою деревню ходячих мертвецов и, похоже, не имел намерения отпускать ее.

— Если позволите сказать, — начал ди Петри, явно спрашивая у своей примы разрешения вставить слово. Она махнула рукой в знак того, что он может развязать свой язык. — Ни синьора Кандольери, ни я не видели этого человека-профессора, но… это очень странно… в первый день, когда мы прибыли сюда, он послал человека, чтобы к нему привели Розабеллу. Она пошла в его дом. Сказала, что он был очень вежлив. Дал ей кусок ванильного торта и чашечку чая, и они с ним немного поговорили.

Интерес Мэтью обострился.

— Он хотел поговорить со служанкой мадам? О чем?

Дива подхватила эту историю, потому что не хотела находиться вне сцены даже в течение нескольких секунд.

— Розабелла сказала, это было… как вы это говорите… чудно?. Ее привели в большой дом в комнату с книгами и всякими рыбьими принадлежностями, и этот человек хотел услышать про ее жизнь и про ее детство. Он задавал много вопросов о ней самой, и она сказала, что в этом не было никакого смысла.

— Каких вопросов? — Мэтью не желал так просто оставлять эту загадку нерешенной.

— О ее семейной истории. Какое она могла иметь значение для него? Вопросы о ее матери и отце… особенно о матери… и она сказала, что он весьма заинтересованно слушал все, что она рассказывала о своем кузене Бразио.

Мэтью уже собирался сделать глоток вина, но имя заставило его вздрогнуть и замереть.

— Бразио Валериани?

— Si, — черные глаза дивы прищурились с подозрительностью. — Un momento! Откуда ты знаешь это имя?

— Я знаю, что уже некоторое время Профессор ищет его. Полагаю, мать Розабеллы — тетя Валериани?

— Si. Что ты имеешь в виду, говоря, что профессор ищет его? Зачем?

— У него есть что-то, что нужно Фэллу, — ответил Мэтью. — Но, что это, я не знаю.

— Мой Бог! — неожиданно воскликнул ди Петри, не спрашивая разрешения. Глаза его округлились. Было очевидно, что он весьма прозорливый человек, потому что сумел разглядеть суть дела. — Вы хотите сказать… мы были похищены, просто потому что этот… Профессор Фэлл ищет кузена Розабеллы?

— Impossibile![91] — мадам Кандольери вновь вспыхнула, и голос ее зазвучал угрожающе громко. — Это же чистое безумие! Нас привезли сюда с целью получить выкуп за меня, вот и все!

Мэтью решил, что сейчас не время давить на этот вопрос. Он отметил, что три охранника начали прислушиваться к разговору.

— Какими бы ни были причины Профессора, — покачал головой он. — Я уверен, что как только выкуп выплатят, вы будете свободны, — он ощутил укол стыда за эту подлую ложь, но тут же осознал, что легкий огонек страха, который дива скрывала за маской злости, пропал. На деле она была чрезвычайно хрупкой и ранимой натурой, и носила свою маску строгости, скандальности и злости, как судья Уильям Арчер носил свою. Ей пришлось поверить в то, что требование выкупа было выдвинуто, и деньги скоро доставят.

ди Петри, так или иначе, поймал взгляд Мэтью через край своей кружки и немо передал сообщение: Я понимаю, что вы хотите сказать, и она тоже.

Мэтью обратился к синьоре:

— Я не очень сведущ в опере, но рад буду поприсутствовать на вашем выступлении.

Он поднялся.

На лице дивы застыло растерянное выражение.

— Аккомпанировать собираются два скрипача, аккордеонист, девушка с бубном и двенадцатилетний мальчик, у которого было четыре урока игры на трубе, и это будет… как бы это сказать… феерично, — нервно усмехнулась она.

— Доброй ночи, — только и ответил Мэтью им обоим. ди Петри приподнял кружку с вином, а дива склонила голову буквально на долю дюйма.

Мэтью взял свой фонарь, покинул «Знак Вопроса?» и остановился на площади. Холодный ветер взвился и завыл вокруг него. Деревня в этот ночной час казалась спокойным, мирным местом, всего в нескольких окнах виделся свет свечей, все маленькие домики, удивительно похожие друг на друга, сонно укутывали своих хозяев. Это место, безмятежно лежащее под звездами, было таким непохожим на шумный Лондон и даже на Нью-Йорк.

Безмятежно? — подумал Мэтью. Разумеется, это было иллюзией. Вся деревня была маской Профессора Фэлла. Она выставляла его добрым управленцем, интересующимся благополучием своих подопечных, каждый из которых сделал что-то: перешел ему дорогу или вызвал его любопытство. Эта опрятная и чистая тюрьма могла быть выражением идеи милосердия Фэлла или быть его лабораторией для дальнейших экспериментов на благо его предприятий. Что касалось его самого, Мэтью был уверен, что дни его сочтены. Он надеялся лишь, что его оставят в живых еще на несколько дней, чтобы он мог увидеть, как мадам Кандольери выйдет на сцену. Когда Фэлл вытянет всю необходимую информацию из Альбиона, Уильяма Арчера тоже можно будет счесть покойником. А что насчет Берри и Хадсона?

Он был готов проклинать Хадсона за то, что тот втянул Берри во все это, но он прекрасно понимал, что Берри буквально силой пробила себе дорогу на корабль. Это разрывало его на части… то, что она здесь, ранило его в самое сердце, потому что он не сумел уберечь ее, но ведь это все же значило, что, несмотря на страшнейшую ложь, которую он наговорил ей, она любила его настолько сильно и самозабвенно, что готова была пересечь Атлантику в поисках его. А теперь, когда они оба в смертельной опасности, стоит ли ему сорвать собственную маску и рассказать ей, как сильно он любит ее и — если в этой Прекрасной Могиле есть священник — стоит ли попросить ее руки, чтобы вместе уйти в вечность?

Он был уверен, что у Профессора Фэлла и Матушки Диар от этого на глаза навернутся слезы сентиментального умиления — прямо после свадьбы они поведут их на плаху, чтобы отсечь головы им обоим на площади… или отравят их свадебным тортом… или другим изощренным способом, который придет в голову Профессору Фэллу.

Мэтью также был уверен, что Фэлл будет смотреть прямо ему в глаза в момент убийства. И, вероятнее всего, первыми через страшные муки он заставит пройти Хадсона и Берри.

Проклятье!

Он почувствовал, что совершенно бессилен изменить будущее, как был бессилен схватить и задушить ветер, который, невзирая ни на что, в этой тихой отравленной наркотиком деревне, кружил вокруг него с бешеной скоростью.

Мэтью плотнее закутался в плащ и понуро побрел обратно в дом на Лайонфиш-Стрит. Интересно, а крылатки не ядовитые? Он не имел понятия.

В доме он нашел свою сумку, в которой доставили новые костюмы и рубашки, которые для него заказала Матушка Диар. На комоде в спальне рядом с умывальником в небольшой баночке лежал зубной порошок, несколько зубочисток, кусок мыло, пара свежих белых мочалок и бритва.

Мэтью знал, что Профессор Фэлл был уверен в его благоразумии. Да и вряд ли он использует бритву, чтобы перерезать себе горло, до того, как увидит Берри и Хадсона и получит некоторые ответы. Но использовать бритву по назначению сейчас было бы в самый раз.

Он заметил также, что ему принесли закупоренный стеклянный кувшин воды и белую чашку — все это стояло на туалетном столике.

Он хотел поблагодарить Профессора Фэлла за радушное гостеприимство и планировал сделать это на следующий же день. Лицом к лицу. Без масок между ними.

Глава 34

Солнце медленно восходило в небе, пророча безоблачную и столь желанную ясную погоду. Мэтью оделся в свой серый костюм и жилет, после чего почти час провел в ожидании. Кровать была довольно комфортной, но дискомфорт в его разуме позволил проспать не больше трех часов: примерно раз в четверть часа он просыпался, и мысли еще долго не давали ему вновь погрузиться в сон.

Пока солнце протягивало свои лучи по половицам комнаты, Мэтью молча наблюдал за ними, сидя на стуле. В окне он видел случайных прохожих, неспешно бредущих по улицам. Он задумался о том, как было организовано это место. Были ли здесь команды рабочих? Занимались ли они такой работой, как уборка улиц, починка стен, зодчество, были ли здесь плотники, извозчики и прочие? Разумеется, за всеми здесь наблюдали люди Фэлла: если предположение о наркотиках оказалось верным, то за такими работниками нужен был глаз да глаз. Чем люди здесь зарабатывают себе на пропитание? Развито ли здесь садоводство? Выходят ли стражники на охоту? Рядом находилось море, но была ли возможность отправиться на рыбалку с этого берега: судя по звуку, волны бились о крутые скалы, и вряд ли лодки можно было так просто спустить на воду. Возможно, поблизости имелась некая защищенная гавань или пляж?

Мэтью подумал, что на Прекрасный Бедд были затрачены немалые усилия. Из своего небольшого расследования, мотивированного природным любопытством, прошлой ночью он выяснил, что это место было чем-то похожим на средневековую крепость. Как Профессор Фэлл получил власть над этой территорией? Может, она просто была заброшена много лет, а Фэлл приобрел ее в собственность — интересно, в каком количестве ему принадлежит здешняя земля? — и перестроил все. Вполне в его силах было сделать такое. Но идея держать здесь людей как узников… это было, как сказала мадам Кандольери, полным безумием. Хотя с Профессором Фэллом всегда имело место что-то, что в конечном итоге могло показаться полным безумием, но он не гнушался никаких методов, чтобы достичь своих целей.

Мэтью боялся.

Он чувствовал страх на языке, как самое горькое из вин. Он старался держаться подальше от бутыли с водой, хотя горло уже горело от жажды. Пока он умывался и брился, используя данную ему воду, он невольно задавался вопросом, мог ли отравиться через кожу. Страх опускался все ниже в грудь Мэтью, обвивался кольцами вокруг его сердца и принимался сжимать его, намереваясь раздавить. Тотально увязнуть в хватке Фэлла — уже достаточно печальная перспектива, но неужели Берри и Хадсон тоже…

А ведь скоро эта участь постигнет и судью Арчера, если карета, которая должна была доставить его сюда, уже не приехала (например, рано на рассвете), и его тайно не забрали в какой-нибудь амбар, не дав состояться встрече с оркестром, а позже тихо не перерезали ему горло. Есть ли здесь какой-то городской глашатай, возвещающий о вновь прибывших? И как, к примеру, в Прекрасную Могилу добираются новости с Большого Света? С помощью гонцов, доставляющих новости, проезжая по определенным маршрутам? Это, пожалуй, была единственная догадка, не лишенная смысла.

Он рассеянно повернулся к двери, среагировав на стук. Сердцебиение Мэтью участилось, и он почувствовал, как пот выступает у него в подмышках.

— Заходите, — хрипло сказал он.

За ним послали Джулиана Девейна. Молодой блондин сегодня был одет в табачно-коричневый плащ поверх костюма, а на его голове была темно-зеленая треуголка, намеренно наклоненная набок. Этим утром он предпочел не угрожать пистолетом — ограничился лишь устрашающе строгим лицом и холодным взглядом серых глаз.

— Пора, — только и сказал он.

Мэтью поднялся со стула.

— Профессор может подождать. Я хочу видеть своих друзей.

— На самом деле, я здесь, чтобы отвести тебя к ним. Сначала к девушке.

Мэтью приготовился к испытанию воли. На несколько секунд его выбило из колеи, но он понял, что Фэлл не спешил вогнать шип ему в мозг.

— После тебя, — хмыкнул Девейн, картинно придерживая дверь.

Мэтью надел свои плащ и треуголку и вышел из дома на ярко освещенную солнцем улицу, хотя порывы холодного ветра все равно казались острыми, как уколы ножа. Девейн держался в нескольких шагах позади него, пока они не добрались до площади, а затем он поравнялся с ним и принялся идти рядом, указывая нужное направление. В лучах яркого дневного света Мэтью более детально разглядел крепостную стену, что защищала деревню: она явно была очень старой, сложенной из грубого серого камня. Мэтью насчитал шестерых охранников с мушкетами на патрульных постах, но допускал, что могли быть и другие, просто не попавшие в поле зрения. В конце дороги — около ста ярдов к юго-востоку — проглядывались большие, массивные деревянные ворота с небольшой гауптвахтой слева. За стенами невозможно было разглядеть ничего.

Они вышли на площадь. Несколько человек пожелали Девейну доброго утра, но он проигнорировал их. Мимо проехал вагон, груженный дюжиной бочек. Мэтью отметил, что они были гораздо меньше тех, что содержались на складе Черноглазого Семейства со смертельным пойлом внутри. Интересно, подумал молодой человек, этот наркотик, который они называют джином, делается прямо здесь? Такие ящики могут производиться где угодно, но почему они отличаются размером от других?

Мэтью заметил пару женщин и маленького мальчика, подметающих улицу. Два упитанных и хорошо одетых мужчины увлеченно разглядывали витрину магазина, над которым висела вывеска «Товары Общего Назначения». Они были вовлечены в какой-то разговор, предметом которого могла быть как погода, так и политика Парламента. Лица их чуть разрумянились от холода, но в них не читалось и намека на тревогу по поводу того, что они являются здесь вечными узниками в крепости Фэлла.

На другой стороне площади Девейн увлек Мэтью на улицу с вывеской Редфин-Стрит. Здесь небольшие домики с черепичными крышами также соседствовали с домами, у которых крыши были соломенными, но из всех труб поднимался легкий дымок. Некоторые строения были окружены аккуратным белым забором, отделяющим одно жилище от другого. В этом месте ощущалась какая-то поддельная, искусственная идиллия: как в лесу, в котором слишком тихо и не слышно даже птичьего пения. Тихо было и здесь…

Чуть дальше навстречу Мэтью и его конвоиру вышла женщина средних лет в синем платье. Она двигалась по улице так, будто танцевала с невидимым партнером. Завидев Девейна и его узника, она медленно и грациозно присела, как это принято в менуэте. Милая рассеянная улыбка, которой незнакомка одарила первых встречных, не смогла вызвать у Мэтью никаких чувств, кроме ужаса: глаза женщины были пустыми, не выражали ничего. Она смотрела на Мэтью и Девейна, но словно не видела их, а свой танец посвящала только ветру и никому другому. Эта женщина обитала где-то в ином мире, и смотреть на это было жутко.

— Шагай, — строго приказал Девейн, когда Мэтью начал замедлять шаг.

Женщина продолжала двигаться в танце и какое-то время еще оставалась в поле зрения. Мэтью отметил, что она была очень худой, и платье висело на ней очень свободно, несмотря на плотные завязки. Он невольно подумал о том, что если отрава выжгла ее сознание практически полностью, оставив лишь страсть к танцу, то, возможно, она будет продолжать танцевать, пока не упадет замертво.

— Вот нужный дом, — объявил Девейн и двинулся вперед к домику с соломенной крышей и бледно-голубой рамой на окне. Он повернулся к Мэтью и произнес с недружелюбной улыбкой. — Я буду ждать здесь.

Мэтью подошел к двери. Его сердце вновь бешено заколотилось в груди. Он поднял руку, чтобы постучать…

…и в следующее мгновение дверь открылась, и девушка с копной медно-рыжих волос, мысли о которой не оставляли его последние несколько месяцев, бросилась в его объятия.

— Я видела, что ты идешь! — полушепотом выдохнула Берри прямо ему на ухо. — Я не могла дождаться! Они сказали мне, что кто-то приехал, но я вынуждена была остаться здесь… но я бы выбралась на улицу, чтобы встретить тебя, если б только знала… мне сказали остаться внутри, и я не…

— Тш-ш-ш, — качнул головой он, нежно приложив палец к ее губам и посмотрев в ее глаза впервые за эти мучительно долгие три месяца.

Она выглядела уставшей, с синеватыми кругами под глазами, выражение которых также было измученным. Они все еще были глубоки, как бездонные водоемы, но сейчас чьи-то грубые ботинки словно взбаламутили ил на их берегах. С другой стороны, подумал он, она была все так же дико, самобытно, непревзойденно красива. Ее волевые черты лица, ее аккуратный носик, усыпанные веснушками щеки, ее непослушные локоны рыжих волос, переливающихся в свете утреннего солнца, бодрящий лимонный аромат, тепло ее тела, близость ее губ… он чуть не пошатнулся и не завалился на спину от головокружительного, пьянящего чувства, охватившего его рядом с ней. Она только плотнее прижалась к нему, и он обнял ее еще крепче. Так они и стояли некоторое время: сердце к сердцу, и их слитые воедино тени падали к самым мыскам ботинок Девейна.

— Давай пойдем внутрь, — предложил Мэтью. Его голос был одновременно бодрым и чуть ослабевшим от эмоций. Слезы начали жечь ему глаза. Он сморгнул их, потому что они выдали бы Берри его страх, а Мэтью не мог — не должен был — показывать ей ничего подобного.

Обитель Берри не сильно отличалась от его собственной, за исключением того, что в своем очаге она разожгла огонь. После того, как дверь закрылась, Мэтью просто не сумел отпустить ее руки.

— Я до сих пор не могу поверить, — сказал он. — Что ты здесь, что… я здесь и… о, Господи, как же я рад тебя видеть!

Она снова обняла его, и он обвил свои руки вокруг ее талии. Голова его снова закружилась от пьянящей радости и одновременно от ужасающего страха за ее жизнь.

— Я так сожалею обо всех тех жутких вещах, что я наговорил тебе! — виновато опустив голову, проговорил он. — Ты сможешь когда-нибудь меня простить?

— О каких вещах? — спросила Берри, пока ее руки по-прежнему покоились на его плечах.

— Ты знаешь. О тех… я… впрочем, не стоит это вспоминать, следует отпустить прошлое. Просто пойми, что я преследовал лишь одну цель: я хотел защитить тебя.

— Я понимаю, — сказала она. — Я знаю также, что ты не хотел, чтобы я приезжала сюда.

— Будь моя воля, ни один из вас не оказался бы тут! — он снова посмотрел ей в лицо. Она улыбалась немного грустно, и ему показалось, что ее глаза… они были слишком туманными. Взгляд его поймал наполовину осушенную бутылку прозрачной жидкости — вода, не «Белый Бархат», тут же понял он — на прикроватном столике в спальне. Чашка стояла прямо рядом с бутылью.

— Послушай, — сказал он. — Я не собираюсь сдаваться. Я сделаю все, чтобы вытащить нас отсюда. Тебя, меня, Хадсона, и… и еще одного человека, которого я хочу отсюда вызволить. Так что я знаю, насколько мрачно и безнадежно все выглядит сейчас, и я молил Бога, чтобы ты никогда не оказалась в такой ситуации, но я прошу тебя оставаться сильной и храброй и…

— Да о чем ты говоришь? — спросила она, отойдя на пару шагов назад.

— О ситуации! — повторил он. — О нахождении здесь! Я собираюсь найти способ вытащить нас всех отсюда. Куда они забрали Хадсона?

— Они… — она нахмурилась, и показалось, что по лицу ее пробежала тень, изменившая ее выражение на то, с которым он ее никогда прежде не видел. Мэтью с ужасом понял, что не узнает Берри. — Я полагаю, его отвели в другой дом, который ему любезно предложили.

Мэтью не ответил. Любезно предложили. Ему не понравилось, как это прозвучало. Ее глаза… туманные… расфокусированные… как мутные болота, полные грязи…

— Берри, — наконец, он собрался с силами и взял ее за плечи. — Ты знаешь, где ты находишься?

— Конечно, глупенький, — ответила она с кривой усмешкой, столь же быстро соскользнувшей с ее лица. — Мы находимся в красивой деревне в Уэльсе. А где, ты думаешь, мы находимся, Эштон?

У него во рту уже родился ответ, который вновь провалился обратно, потому что услышанное долетело до него как через слой ваты.

— Что?

— Я спросила, а где, ты думаешь, мы находимся? — она одарила его недоуменным взглядом, а затем снова обняла его и по-сестрински поцеловала в щеку. Она отошла на пару шагов, оставив руки Мэтью хватать воздух. — Я поверить не могу, что ты нашел нас, Эштон! И ты проделал весь этот путь… почему? Они сказали мне прошлой ночью, что утром кое-кто придет проведать меня, но я не знала, кто это может быть. А потом… а потом я увидела тебя в окно, и… я просто не могла удержаться! Ты покинул Нью-Йорк сразу после нас? Но расскажи мне… серьезно… я знаю, что ты не хотел, чтобы я сюда приезжала… и, да, я помню, что ты сказал, что эта поездка — рискованное и отчаянное мероприятие, но… почему ты решил последовать за мной?

Ему захотелось потрясти ее, чтобы разбудить. Захотелось прокричать: посмотри на меня! Посмотри на меня и скажи, кто я, но он не сделал этого, потому что боялся. Он думал, что должен быть теперь очень осторожен — в самом деле осторожен — потому что, огромное количество эмоций, пробежавших по ее лицу, напоминали гром отдаленной грозы. Он вновь посмотрел на бутыль с водой. Наполовину осушена. А сколько еще таких она выпила? И вот теперь он стоял здесь, перед женщиной, которую любил, перед женщиной, с которой — он, наконец, осознал — хочет провести всю жизнь, а она была одурманена настолько, что находилась на краю безумия.

Она видела перед собой Эштона Мак-Кеггерса, глядя на Мэтью, это было совершенно очевидно. Но почему? Почему его? Что этот наркотик заставил ее почувствовать, каким образом затуманил ее разум и отравил зрение?

Он сказал.

— Так… — потребовалось мгновение, чтобы он смог продолжить. Она смотрела на него нетерпеливо и вдруг подалась вперед и взяла его за руку. Если она и способна была разглядеть татуировку между его большим и указательным пальцами правой руки, она предпочла ее не заметить. — Так… — повторил он. — Ты не нашла… — Господи, как же тяжело было говорить с ней вот так! Это был сущий кошмар. Он чувствовал, что вот-вот расплачется, но заставил себя продолжить. — Ты не нашла Мэтью?

— Нет, — ответила она, и глаза ее потускнели. — У нас есть друг здесь… он преподаватель в местном университете, как я понимаю. Его зовут… доктор Идрис. Да, кажется, правильно. Он говорит, что поможет нам найти Мэтью. Хадсон говорил с ним.

— Это Хадсон тебе сказал?

— Нет. Другой человек. Но он сказал, что Хадсон рассказал все доктору Идрису, и доктор пообещал помочь нам. Я его не встречала, но, похоже, он очень хороший человек, раз проявляет такое участие.

— Я в этом уверен, — процедил Мэтью сквозь плотно стиснутые зубы. Его желудок натужно сжался, и молодой человек испугался, что от напряжения его вывернет наизнанку прямо здесь, в этой опрятной и аккуратной гостиной. — Берри… пожалуйста… скажи мне, как вы с Хадсоном добрались до этого места?

— Со мной в Лондоне приключился несчастный случай, — сказала она без заминки. — Я помню… падение. С лестницы, похоже. Я думаю, что ударилась головой. Я помню поездку в карете… помню, как смотрела за мухой на стене. Я помню, что меня кормили с ложки говяжьим бульоном. Но, похоже, я немного путаюсь в воспоминаниях. Моя голова еще не достаточно прояснилась.

— Это Хадсон сказал тебе, что ты пострадала в несчастном случае?

— Нет, другой человек сказал. Тот, про которого я тебе уже упоминала. Его имя… ох, оно странное. Я помню его лицо, но никак не могу запомнить его имя. Ну… я как в тумане, Эштон. Мне кажется, я так сильно волновалась о Мэтью… я просто не могу держать это все в своей бедной голове, — она улыбнулась ему, и это было ужасно, потому что сейчас ее глаза выглядели мертвее, чем когда он только прибыл. — Как это случилось… эта женщина знала доктора Идриса, и она сказала, что он может дать нам убежище, пока я… ну, знаешь… не поправлюсь. А он большой человек с большими связями, и он может помочь мне найти Мэтью, но это может занять какое-то время. Ох! — воскликнула она быстро, и этот звук для Мэтью был сигналом тревоги.

— В чем дело?

— Так странно. Мне на секунду показалось, что ты без очков.

Мэтью опустил глаза в пол. Собравшись с силами, он сказал:

— Мне очень приятно, что ты была так рада нашей встрече.

— Я все еще не могу поверить, что ты здесь! И в этом — еще одна странность. Этот человек… его зовут… Дэнли? Или Дэниел… как-то так… он спрашивал меня, кого бы я выбрала… то есть, к кому бы пошла за утешением, если бы поиски мои были безнадежны. Ну, если бы Мэтью был… понимаешь… мертв. И я сказала ему о тебе.

— Ах… — шумно выдохнул Мэтью.

— А потом, — продолжила она. — Мне начали сниться очень странные сны о тебе. По-моему, я видела во сне твое лицо каждую ночь. Ты приходил ко мне… говорил, что все будет хорошо… ты хотел успокоить меня и просил доверять мистеру Дэниелу и доктору Идрису. Я видела тебя ясно, как днем: ты сидел у моей кровати и говорил со мной. И вот теперь ты здесь! Ах, Эштон! — воскликнула она, вновь бросаясь в его объятия, и в ответ на это по спине Мэтью пробежал холодок. — Я так благодарна тебе за то, что ты приехал!

— Я предполагаю… — с трудом ответил он. — Что когда этот мужчина спрашивал тебя обо мне, он просил описать меня в деталях. Верно?

— Вроде бы, да. Да, он просил. Мне кажется, что да. Впрочем, я уверена, что описывала тебя.

— И я уверен… — пробормотал Мэтью.

— Мы не задержимся здесь слишком долго. Пока что мне нужно поправиться и прийти в себя. А в это время доктор Идрис будет помогать нам. Он знает многих людей, у него много связей, и он может помочь нам найти Мэтью, но это может занять какое-то время.

— Да, — кивнул Мэтью. — Может.

Он прижал ее к себе сильнее, глаза его заблестели от слез, потому что он знал, что должен будет ее отпустить, как только выйдет из этого дома на искрящийся солнечный свет, заливающий это живое кладбище. Он боялся, что если не возьмет себя в руки, то сломается и рухнет на колени прямо посреди улицы, но он не хотел доставить Девейну удовольствие от такого зрелища. И Берри… милостивый Боже! Что, если Берри потеряна для него навсегда?

Но это было явно не то место, где он мог позволить себе поддаться чувствам.

— Мне нужно увидеться с Хадсоном, — мягко сказал он. — Я вернусь к тебе немного позже. Хорошо?

— Да. Пожалуйста. Мы можем вместе поужинать в таверне.

Мэтью сморгнул слезы перед тем, как поцеловать ее в щеку, затем посмотрел ей в лицо, но решил не вглядываться столь пристально, потому что Берри, которую он знал и любил, была здесь только телом, но ее разум и дух находились где-то далеко отсюда.

— До скорого, — сказал он, одарив ее лучшей из улыбок, на которую его только хватило. Он сжал ее руку и тут же отпустил, решительно направившись к двери.

Он потянулся к ручке, когда вдруг услышал:

— Эштон?

Ее голос дрогнул. Он звучал так, будто девушка готовится к прыжку с утеса.

Он повернулся к ней снова.

— Да, Берри?

Ее улыбка показалась на миг и снова погасла. Ему показалось, или лоб ее слегка заблестел от пота? Дикость поднялась откуда-то со дна ее глаз, но быстро отступила: пораженный ум не сумел воспринять реальность.

— Я никогда не слышала, чтобы ты называл Хадсона просто по имени, — сказала она. — Только «Грейтхауз».

Он постарался на скорую руку сочинить ложь, хотя и его собственные мысли расплывались в причудливую кашу.

— Я стараюсь быть менее формальным, чем обычно, — объяснил он.

— О! Я уверена, он будет очень рад тебя видеть.

— Я надеюсь, — он снова улыбнулся ей, она вернула ему улыбку, хотя выглядела эта гримаса, как застывшая кукольная маска, а затем он вышел из этого проклятого дома, подставив лицо холодному ветру и яркому солнцу. Джулиан Девейн выступил из тени и сказал:

— Это был короткий визит.

Мэтью почувствовал, как внутри него просыпается животная ярость. Он напрягся, желая наброситься на Девейна, разодрать ему глотку, вырвать глаза, оторвать голову, использовать свои зубы и заставить этого человека сполна заплатить за все. Фурии Ада начали прорываться наружу из его души, и они почти прорвались… почти… но Девейн сохранял при этом невообразимую невозмутимость.

— Успокойся, Мэтью, — он указал жестом на продолжение Редфин-Стрит. — Твой нью-йоркский друг ждет тебя.

Опустошенный, Мэтью проследовал по указанной дороге. Что еще он мог сделать? Он чувствовал себя здесь еще более невольным, чем когда-либо — даже в Ньюгейте. А еще сильнее сейчас угнетал этот издевательский солнечный свет и чистое голубое небо. Все это напоминало пугающие декорации, насмешку судьбы, пустую оболочку, которой ни до чего не было дела.

— Поверни здесь, — сказал Девейн.

Они свернули налево, на путь, отмеченный знаком Конгер-Стрит, что явно вела к морю. Мэтью понял, куда они направляются, но был настолько ошеломлен состоявшейся встречей Берри, что не заметил высокого двухэтажного здания, стоящего примерно в шестидесяти ярдах у северо-западного края стены. Это был квадратный замок на фоне остальных приземистых домов, сложенный из тех же серых камней, что и стена, и оттого с ним сливающийся, напоминая Мэтью змею, спрятавшуюся в скалах и ждущую свою добычу. Многочисленные окна — некоторые в виде витражей — служили глазами в царство Профессора. На верхнем этаже имелся широкий балкон, на котором стояла фигура в черном облачении, держась руками за перила. Но когда Мэтью и Девейн приблизились, фигура удалилась и исчезла в дверном проеме.

Железные ворота были открыты; на подступе к дому находилась небольшая усыпанная гравием дорожка, по обеим сторонам которой были посажены аккуратно постриженные деревья — все, как на подбор. Похоже, если хоть одно из них как-либо искажалось в процессе роста, его выкорчевывали и пересаживали куда-то в другое место… или избавлялись от него. Профессор и с людьми поступал подобным образом.

Девейн, идущий рядом с Мэтью, уверенно направил его в сторону главного входа, венчавшегося небольшой лестницей в пять ступеней с коваными перилами. Он открыл перед ним крепкую красивую дубовую дверь без колебаний.

— Входи, — сказал он, и больше предпочел ничего не говорить, хотя уже от одного этого слова сердце Мэтью забилось чаще от страха.

Он вошел внутрь. Девейн закрыл дверь у него за спиной. В доме было тихо, но где-то в отдалении слышалось тиканье дедушкиных часов. Здесь пахло серым камнем, чем-то сладким и мускусным. Возможно, каким-то восточным ладаном, подумал Мэтью. Он стоял в узком коридоре, на стенах которого в черных рамках висели картины с морскими обитателями, научные названия которых были подписаны на латыни. Свет, поступающий через чистое стекло окна в конце коридора, был совершенно обыкновенным, а вот витражные окна на втором этаже превращали его в игру желтых, красных и синих оттенков. Черная лестница, устланная синим ковром, переливалась всеми цветами радуги. Два фонаря горели на черном столе у самого входа в дом.

— Возьми один и иди за мной, — сказал Девейн. Он поднял фонарь, Мэтью повторил за ним и последовал по лестнице, но не вверх, а вниз, затем повернул направо вслед за своим конвоиром и уткнулся в еще одну дверь.

— Я думал, что собираюсь повидаться с Хадсоном Грейтхаузом, — пробормотал молодой человек, когда Девейн открыл перед ним дверь в помещение, откуда порхнуло затхлыми ароматами темницы.

— Так и есть.

— И что, его держат здесь, внизу?

— Его держат там, — сказал Девейн с непроницаемым выражением лица. — Где он не причинит вреда самому себе.

Что-то сдавило Мэтью горло изнутри.

— Что вы с ним сделали?

— Идем, — махнул рукой Девейн и начал двигаться вниз по каменным ступеням — таким узким, что Мэтью невольно задумался, как они протащили сюда широкоплечего Хадсона.

Несмотря на то, что он был встревожен и напуган почти до смерти, Мэтью следовал за своим надзирателем вниз, понимая, что другого выхода у него все равно нет. Он подумал, что сейчас удачный момент, чтобы размозжить Девейну голову, и фонарь мог в этом помочь, но что потом? Ничего полезного он сделать не сможет. Поэтому пришлось просто подчиниться правилам и спускаться по лестнице.

Внизу находилась круглая каменная камера, слабо освещенная одним единственным фонарем, висящим на стене на крюке. Фонари, что держали Мэтью и Девейн, помогали, но Мэтью понимал, что в остальное время здесь царила почти кромешная темнота, которая почти что поглощала свет. Четыре деревянных двери располагалось по разным сторонам этой комнаты. Каждая дверь имела прорезь, через которую передавали еду, а также небольшое квадратное окошко, через которое можно было разглядеть то, что происходит в помещениях за дверьми… наблюдать за узниками в камерах. Сейчас все окошки были закрыты.

Девейн подошел к первой двери слева от них. Мэтью остановился.

— Давай же, — хмыкнул он. — Ты же так хотел его увидеть, разве нет?

Мэтью не мог заставить свои ноги двигаться. Собственное лицо сейчас казалось ему сейчас куском глины. Если это не был самый худший кошмар в его жизни, то он просто не знал, что может быть хуже, потому что он прекрасно понимал, что раз Хадсона держат в такой камере, значит, то, что он увидит за дверью, ранит его в самое сердце и выглядеть это будет очень плохо. Его душа разрывалась на части, потому что он был совершенно бессилен помочь своему другу.

Девейн открыл окошко и отошел в сторону.

— Смотри, — сказал он.

Мэтью двинулся вперед.

В лишенной окон камере не было никакого света. Он посветил своим фонарем в дверную прорезь и повернул голову, чтобы осмотреться.

Стены были покрыты каким-то серым мягким материалом. На полу лежало то же самое покрытие. Из мебели — только матрас, что доказывало, что обитатель этой камеры вынужден был постоянно находиться в окружении собственных испражнений. В углу камеры лежала скомканная груда тряпок.

Когда свет проник в помещение, сверток тряпья вздрогнул и пошевелился. Послышался голос, напоминающий плач ребенка, молящего не наказывать его.

— Хадсон, — упавшим голосом проговорил Мэтью. — Я…

Фигура попыталась подняться из своего укрытия. Мэтью заметил, что обе руки прижаты к его лицу, и они не двигались с места, пока Хадсон отчаянно работал ногами, чтобы скрыться где-то около матраса. Словно что-то доставляло ему мучительную боль, узник даже не застонал, а протяжно взвыл, как если бы его душа разрывалась всеми демонами Ада.

— Он боится света, — сказал Девейн. — Он боится голосов. Боится своего собственного имени. Боится почти всего, на самом деле.

Мэтью повернулся к этому человеку. Он чувствовал, что его губы выгибаются в гротескной гримасе оскала, лицо его запылало. В его разуме не осталось больше ничего, кроме желания убить ублюдка, который так спокойно стоял перед ним, наблюдая то зло, что сотворили с Хадсоном Грейтхаузом.

Девейн отошел на шаг, глаза его чуть прикрылись тяжелыми, уставшими веками. Перед тем, как Мэтью приготовился атаковать, Девейн сказал:

— Теперь Профессор Фэлл встретится с тобой.

Глава 35

— Ты слышал, что я сказал?

Глаза Мэтью обыскивали стены в поисках крюка, на котором висели бы ключи от камер.

— Ключей здесь нет, — сказал Девейн, совершенно верно проследив за ходом его мыслей. — Пойдем. Он ждет тебя.

Мэтью сжал зубы так сильно, что мышцы его челюсти щелкнули, и суставы едва не вывихнулись. Казалось, к тому моменту, как его ярость осядет, у него уже не останется целых зубов — все они будут стерты в порошок. Лицо понемногу переставало гореть, но разум и сердце все еще болели от того, что пришлось увидеть в этой камере.

Девейн начал подниматься по лестнице, предварительно закрыв прорезь на двери.

— Лучше всего оставить его в темноте, — сказал он. — После тебя, пожалуйста.

Мэтью поднялся по лестнице, Девейн проследовал за ним по пятам. В холле этот человек забрал у Мэтью фонарь и вернул его, как и свой, на прежнее место.

— Наверх, — прозвучала команда. Мэтью повиновался, потому что сейчас ему было все равно, куда идти и по чьей воле.

На верхнем этаже в еще одном коридоре ему встретилось несколько дверей. И снова на стенах он увидел морских созданий, подписанных на латыни. В конце коридора виднелась открытая дверь. Мэтью мог видеть, что за ней располагается большая комната с огромным окном, из которого проглядывалось чистое небо. Он продолжил идти — шаг за шагом — его ботинки едва ли издавали какой-то шум, ступая по мягкому ковру. Когда молодой человек шагнул за порог, он понял, что оказался в Alma Mater Профессора.

Как он и ожидал, это был рай интеллектуала, потому что на дубовых полках здесь покоилось более трех сотен книг. На полу лежал богатый персидский ковер со сложным рисунком и множеством узоров совершенно разных окрасов: голубой и синий, сине-зеленый, светло-зеленый, темно-серый, фиолетовый и почти черный — почти все оттенки, которые встречались в море. На стропилах под потолком висела черная кованая люстра, у которой было восемь кованых щупалец, как у осьминога, и каждое щупальце держало свечу. Дубовые стены, судя по всему, полировали каким-то специальным воском, потому что они отдавались удивительным блеском. Они также были оформлены различными изображениями морских существ. Но здесь все же морские существа представляли собой, скорее, водных чудищ из страшных сказок или кошмаров: огромный монстр с пятидесятифутовым мечом прямо на уродливой морде пронзал баркас, в то время как члены команды прыгали за борт в попытке спасти свою жизнь. Встречались здесь и библейский левиафан, и Кракен, без труда утаскивающий на дно трехмачтовое судно. На одной из стен были прибиты полки, на которых стояли банки с сохраненными в специальном растворе морскими тварями: крабами, кальмарами, мелкими моллюсками и другими «рыбьими принадлежностями», как рассказывали мадам Кандольери и ди Петри о встрече Розабеллы с Профессором.

Справа располагалась дверь на балкон, который находился примерно на высоте чуть выше крепостной стены. На обширную морскую даль была направлена большая подзорная труба. Солнечный свет сверкал на поверхности воды, и от этих бликов в глазах Мэтью плясали искры.

И там, в центре зала спиной к окну сидел человек за резным письменным столом. Для удобства посетителей рядом со столом стояло два кожаных кресла. Хозяин помещения что-то увлеченно записывал, царапая пером по страницам бухгалтерской книги, открытой перед ним. На своих посетителей он не обратил никакого внимания, просто продолжил писать.

Девейн не издавал ни звука. Как и Мэтью. Пролетающая за окном стая чаек привлекла к себе внимание молодого человека и на время заставила его отстраниться от осознания времени и пространства. Отсюда было видно океан, по которому, похоже, передвигалась пара рыбацких лодок, полных добычи.

Человек все еще не поднимал своего лица, но его тонкая левая рука сделала быстрое движение, которое означало «прочь». Девейн послушно покинул комнату, закрыв за собой дверь, и Мэтью остался наедине с Профессором Фэллом.

Гостеприимный хозяин сегодня был одет в черную шелковую мантию, перехваченную золотым поясом. Золото украшало это простое одеяние также спереди и на манжетах. И хотя комната не нуждалась в дополнительном освещении — достаточно света проникало сюда из окна — у правой руки профессора горела одна свеча. Он продолжал делать свои записи, как будто в комнате не было больше никого кроме него.

Мэтью призвал все свое оставшееся мужество. Он повернулся к Профессору спиной, обошел помещение, рассматривая полки, и начал изучать совершенно чудесную коллекцию. В первые же секунды ему на глаза попались тома Джона Локка «Опыт о человеческом разумении», басни Роджера Лестранжа, «Путешествие в Новую Англию» и «Путешествие на Ямайку» Неда Уорда, несколько антологических альманахов, «Чудеса в невидимом мире» Коттона Матера и…

Издал ли он звук, или это дело только в его воображении? Потому что том, отделанный коричневой кожей, выпавший из рук и резко стукнувшийся о пол, мог заставить издать какой-то звук.

Это был «Малый ключ Соломона».

Мэтью понял, что это уже третья копия этой книги, которую он видел во владениях Профессора Фэлла. Последний экземпляр попался ему на глаза в библиотеке на Острове Маятнике.

Он осмотрел тогда эту книгу, там, на острове, и выяснил, что ней приведены различные ритуалы, а также даны описания, связанные с демонами Ада. Вся иерархия созданий Преисподней была заточена на страницах этой книги.

Эти страницы хранили латинский текст и сложные ксилографии, изображающие отвратительные комбинации человека, животного и насекомого, что были созданы из кипящего гнева преступного мира, воюющего против Небес. Он вспомнил, некоторые имена демонов, которые здесь упоминались: король Ваал, герцог Барбатос, князь Сиир, маркиз Андрас, граф Мурмур, герцог Астарот, президент Кайм, герцог Данталион, а также вспомнил некоторые области их деятельности- повелитель безумия, король лжецов, разрушитель городов, воскреситель мертвых и растлитель достоинства мужчин.

Мэтью вспомнил и то, что внутри этого треснувшего переплета из кожи, напоминающей змеиную, содержались заклинания и ритуалы для вызова этих тварей для собственной выгоды.

Малый Ключ Соломона.

Справочное пособие для вызова демонов, с подробным описанием их полномочий.

Эта копия… третья…

Он вдруг услышал в своем сознании голос Матушки Диар, которая говорила об интересе Фэлла к Бразио Валериани.

Во владении Валериани находится кое-что другое: информация, которая нужна Профессору. С морскими обитателями она не имеет ничего общего, но… в каком-то смысле она затрагивает глубины. И также включает в себя интерес Профессора к формам жизни.

Рука Мэтью уже протянулась, чтобы поднять книгу, но теперь он словно тянулся к дьявольскому змеиному логову.

Он подумал… глубины?

Что могло быть глубже, чем спуск к воротам Ада?

— Вы нашли книгу, которую хотите прочитать?

Голос — шелковый, как мантия его обладателя — зазвучал прямо позади него.

Мэтью колебался. Он сжал руку в кулак, глубоко вздохнул и расслабил ее, а затем повернулся к Профессору Фэллу.

Так же, как и Профессор после того рокового совещания на Острове Маятнике сказал своему подставному Натану Спейду, что он намного моложе, чем ожидалось, так и Мэтью теперь с уверенностью мог сказать, что его далекий враг был старше, чем ему казалось… или, по крайней мере, не моложе. Мэтью помнил автоматический голос, по которому он предположил, что этому человеку примерно около пятидесяти лет, но перед ним сейчас был человек, который стремительно двигался к своему шестидесятилетию, с глубокими впадинами глаз, тонкими морщинками вокруг них и на лбу и белоснежной шапкой волос, которым он позволил расцвести плотными завитками по обеим сторонам его головы, что напоминало крылья снежной совы.

Профессор действительно был мулатом: его кожа имела цвет кофе с молоком. Он обладал очень хрупким телосложением, а ростом был на два дюйма выше Мэтью, который сам вытягивался вверх почти на шесть футов. Но даже если возраст Фэлла находился в непосредственной близости от пятидесяти восьми до шестидесяти (или около того), в присутствии этого человека не было и намека на уют, который создавался вокруг умиротворенных стариков, сидящих в кресле с глиняными трубками в окружении детей и внуков напротив горящего камина.

Плечи Фэлла слегка сутулились, он держал руки сложенными на груди, и на них виднелись синие прожилки вен. Его вытянутое лицо с широкими скулами, было словно обтянуто тонкой кожей, но при этом в его образе чувствовалась сила тигра. Или, если быть точнее и соблюдать профессиональный интерес этого человека, то, скорее, это была сила и угроза, исходящая от медленно кружащей поблизости от окровавленной жертвы акулы. Его тонкогубая улыбка оставалась на грани между юмором и жестокостью, за ней угадывался тусклый блеск зубов. Но дело было в его глазах: в этих темных впадинах словно покоились два светящихся шара, что истинно говорили Мэтью Корбетту о личности, что стояла перед ним.

Они имели оттенок той же дымной янтарной жидкости, в которой содержались образцы его морских тварей, и точно так же пылали. Это были глаза высокоинтеллектуального и одаренного человека, который положил свою жизнь на алтарь науки и обнаружил, в эту самую жизнь вплелись нити жестокости. Месть, которая сделала Профессора жестоким, одновременно питала его и скручивала узлом его внутренности. Это были настороженные, кинжально-острые глаза человека, который сейчас вел себя пассивно, но не оставил своего прежнего стремления к власти, что преследовало его в молодости, и в душе которого прорастают не семена, но целые леса из искалеченных, скрюченных деревьев его мрачных помыслов. Это вместе с тем были глаза в высшей степени цивилизованного человека, который позволил своей примитивной, как рептилия, силе обрушиться и на него самого, и на его мир, и, возможно, эти два клинка он скрестил в последней борьбе за свою бессмертную душу.

Профессор Фэлл, в сущности, был человеком — подумал Мэтью — который однажды получил выбор: умереть в жизни или жить в смерти. Было ли убийство его сына Темпльтона единственным мотивом, чтобы блестящий ученый обратился к дикости и насилию? Возможно, нет. Возможно, убийство просто ускорило процесс горения этого фитиля, и человек, который жил по закону и чтил порядок, вдруг высвободил свою маску из тюрьмы и навсегда отделил себя от мира, который он любил и в котором прославляли живых.

Никто не любил этого человека, подумал Мэтью. Все лишь боялись и уважали его, но никто не позволил ему познать, что такое быть любимым… и эти горящие, дымчато-янтарные глаза Профессора Фэлла сказали Мэтью, что он отверг само это желание много лет назад, надел на себя мантию злодея и с гордостью пронес ее через десятилетия, создавая свою преступную империю.

Тем временем Профессор ждал ответа.

Мэтью пришлось пересиливать себя несколько дольше, чем он ожидал, но, справившись с собой, молодой человек ответил:

— Я не знал, с чего начать.

Взгляд переместился от Мэтью к книге и уткнулся в ее название. Малый Ключ Соломона. Лишь через несколько секунд Фэлл снова посмотрел на молодого человека.

— Идите, присядьте, — сказал Профессор. — Побеседуем.

Он отвернулся, прошел обратно к своему письменному столу, сел и выжидающе посмотрел на своего гостя, как будто собирался брать интервью у местной знаменитости.

Мэтью снял плащ и треуголку, положил их на один из стульев, а затем медленно опустился на сидение, представляя при этом, что ложится на кровать, из которой торчат шипы. Треуголку он нервно переложил себе на колени, хотя это можно было назвать самым нелепым щитом от пистолетной пули.

— Я весьма рад снова видеть вас, Мэтью, — шелковым голосом произнес Фэлл. — Вы выглядите достаточно хорошо, правда, несколько исхудали. Матушка Диар говорит, что вы прошли через череду довольно тяжелых обстоятельств. Ньюгейтская тюрьма… Черноглазое Семейство… хорошая получилась метка, кстати сказать… а потом пришлось пережить короткий визит к суровому дантисту. Но вы ведь умеете выживать, не так ли? О, да, умеете. Это достойно восхищения.

Мэтью почти сказал спасибо, но в последний момент прикусил язык.

— Я как раз собирался позвонить, чтобы принесли кусок ванильного торта и чашечку чая. Могу я предложить вам то же самое?

Мэтью решил, что нет более смысла скрывать свою настороженность.

— Непременно сдобренные каким-то наркотиком? — спросил он.

— Ну, смотря, что считать наркотиком. Сахар? Ваниль? Муку? О, возможно, вы предполагаете наркотиком чай улун. Вы это имели в виду?

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Я знаю, что вам следует что-то съесть — сейчас или позже — иначе вы умрете с голоду. Так почему бы не начать есть прямо здесь, в моей компании?

— Я предпочту отказаться.

Улыбка Фэлла — мягкая на вид — теперь обрела более резкие черты, больше начав походить на оскал.

— То есть, вы полагаете, что смерть от голода и жажды поможет двум вашим друзьям?

— А разве им хоть что-то может помочь?

— Ваш третий друг тоже здесь, — качнул головой Фэлл. — Он прибыл этим утром около четырех часов. Прилежный судья Уильям Арчер, так же известный, как — извините мне этот маленький смешок — Альбион.

Мэтью подумал, что сейчас пришло время бросить его собственный отравленный дротик.

— А дальше вы расскажете мне, что нашли Бразио Валериани, и он спрятан в вашем серванте?

Фэлл замолчал. Улыбка его начала угасать.

Мэтью продолжил развивать свою линию.

— Я полагаю, Розабелла рассказала вам, где его найти? Мадам Кандольери сказала, что ее служанка была весьма впечатлена этой комнатой.

После долгого молчания Профессор сказал:

— А вы времени даром не теряли, не так ли? Вот он, решатель проблем за работой. Мой всадник авангарда все еще в строю, несмотря на то, что конь его пал? Вы ведь гордитесь собой за то, что уничтожили мой дом и мою работу на Острове Маятнике, не так ли? Уничтожили мое наследие, вот, что вы сделали.

— Я считаю, что просто остановил вас от того, чтобы убить множество англичан с помощью пороха, — ответил Мэтью. — Ваш дом и наследие просто… оказались на моем пути.

Его лицо омрачилось, Профессор хотел что-то сказать, но отчего-то передумал. Он кивнул, взгляд его сфокусировался на далекой точке пространства, затем Профессор медленно поднялся со своего кресла, подошел к одной из стен и дважды потянул за шнур, после чего в коридоре за запертой дверью раздался звон колокольчика. Фэлл вернулся на свое место, попутно поставив упавшую книгу «Малый Ключ Соломона» обратно на полку, открыл ящик своего стола и извлек оттуда несколько предметов: блюдце, нож с лезвием, напоминающим коготь ястреба, небольшую белую карточку, кусок голубой ткани и, наконец, маленький стеклянный закупоренный сосуд глубиной в дюйм, на дне которого, похоже, была кровь.

— Я хочу, чтобы вы стали свидетелем этого, — сказал Профессор. Он потратил несколько секунд, откупоривая ножом пробку с кровавого флакона, а затем вылил немного на блюдце.

Мэтью прекрасно понимал, свидетелем чего становится. Профессор Фэлл собирался создать новую кровавую карту, подписать смертный приговор тому, кто ее получит.

Фэлл окунул свой указательный палец в кровь и перенес отпечаток на карту, после чего вытер палец чистой тканью и поднял карточку с кровавой меткой так, чтобы Мэтью сумел оценить ее по достоинству.

— Нравится? — спросил он.

— Видел одну — значит, видел их все, — ответил Мэтью.

— Верно, но человек, которому отправится это послание, никогда не видел ничего подобного. Вы знаете его. Его зовут Гарднер Лиллехорн.

Это имя прозвучало, как удар в живот, но Мэтью постарался не показать никаких эмоций и был уверен, что ему это удалось.

— И что он сделал?

— О… вы не знали? Что ж, это пустяк, как вы могли бы выразиться. Его первое дело, когда он прибыл в Лондон в качестве помощника главного констебля, заключалось в том, чтобы провести обыск складов в доках. Я полагаю, что вы уже осведомлены, что там хранилась партия «Цимбелина», ожидающая переправки в Испанию, и вы передали эту информацию, куда сочли нужным. Я также догадываюсь, кто эту информацию предоставил. Поэтому такая же карточка отправится в путешествие через Атлантику и будет доставлена небезызвестной вам Минкс Каттер, и ей придется заплатить — как и мистеру Лиллехорну — за то, что осмелились забрать то, что им не принадлежит. За то, что наложили руку на мой порох.

Мэтью вспомнил. Фэлл был прав. Минкс рассказала ему, что специальный порох, созданный Профессором, был спрятан на складе и скрыт в баррелях под видом смолы и морских товаров. Он проинформировал об этом и Лиллехорна, и Лорда Корнбери, вернувшись в Нью-Йорк, но думал, что его информация была проигнорирована, и высокопоставленные люди лишь пожали плечами, не желая вмешиваться в это дело.

— Я также предоставил Лиллехорну имена Фредерика Нэша и Эндрю Хальвесторна, — отозвался Мэтью, вспоминая и другие сведения, которые дала ему Минкс о влиятельных особах, которые являлись не последними фигурами в лондонском Парламенте и работали менялами. Эти люди также состояли в компании Фэлла. — Они уже в Ньюгейте?

Фэлл тихо усмехнулся, оценив дерзость Мэтью перед лицом отчаяния.

— Первый здесь, на новом посту мэра Прекрасного Бедда в мое отсутствие. А второй… к несчастью, бедный Эндрю выбил себе мозги выстрелом из пистолета, когда Джулиан не сумел убедить его искать убежища здесь.

— О, вы хотите сказать, что Эндрю вышиб себе мозги, когда Девейн нажал на курок?

— Он был рад услужить.

— Я думал, что он работает на Матушку Диар. А где она?

— Все еще здесь и останется на какое-то время. И… с тех пор, как я стал хозяином — или лучше сказать, руководителем — Матушки Диар, я также являюсь руководителем и для Джулиана Девейна. Ах! А вот и наше угощение! — послышался стук в дверь. — Входите.

Помяни дьявола! — в комнату вошел Девейн собственной персоной, принеся с собой серебряный поднос с двумя небольшими тарелками, на которых лежали куски торта. Также на подносе можно было разглядеть две серебряных ложки, две зеленых керамических чашки и чайник из одного комплекта, сахарницу, и небольшую чайную ложечку, на которой был выгравирован — Мэтью заметил это, когда Джулиан приблизился — дракон с парой горящих инкрустированных драгоценными камнями глаз.

— Поставьте сюда, пожалуйста, — попросил Фэлл, указывая место на столе. — Если вы мне снова понадобитесь, я позвоню.

Девейн покинул комнату, не сказав ни слова и даже не взглянув на Мэтью.

— Я ведь сказал, что ничего не хочу, — возразил молодой человек, когда Фэлл наполнил две чашки. Это был специальный чайник, который вмещал в себя лишь две порции.

— Вы забавляете меня. Вы думаете, что, наливая две чашки, я умудрился отравить лишь одну, находясь под вашим пристальным наблюдением?

— Нет, — качнул головой Мэтью.

— Вот и славно. Угощайтесь тортом.

— Определенно, нет.

Фэлл пожал плечами и сделал глоток из своей чашки.

— Итак, вернемся к карточке. Вам может быть интересно, что мистер Лиллехорн получит метку, поставленную вашей кровью. Она была взята из вашего рта, пока, по словам Матушки Диар, вы потеряли сознание во время визита к врачу. Кстати сказать, у нас здесь есть хороший врач, который может позаботиться о ваших зубах… вы можете поговорить с ним и сходить на прием, чтобы убедиться, что доктор Нодди сделал все чисто и убрал за собой.

Мэтью наблюдал, как Фэлл пьет свой чай. Профессор выбрал один из кусков торта и принялся с наслаждением есть его.

— Что содержится в «Белом Бархате»? — спросил Мэтью.

— Вы уже знаете это. Наркотик из последней тетради с изумительными формулами доктора Джонатана Джентри. У нас здесь есть теплицы со всеми нужными растениями. Доза увеличивалась со временем. Это был деловой эксперимент.

— Похоже, нашелся еще один человек, заинтересованный в этом деле. Матушка Диар рассказала вам, что случилось на складе?

— Рассказала, — уголки губ Фэлла поползли вниз. — Нашелся некий… давайте будем джентльменами и назовем его просто выскочкой… который пришел на территорию — мою территорию — с очевидными великими амбициями. Это была не первая партия «Белого Бархата», которую украли, и не первые мои помощники, которые были убиты в процессе. Кто бы это ни делал, он также убил моего подельника судью Фэллонсби и всю его семью. Он дразнит меня, как и ваш Альбион, убивая других членов, моего… скажем так, круга. Но этот новый человек, если выражаться мягко, оставляет занимательные отметки на лбах своих жертв… отметки бесноватых.

— Бесноватых? — переспросил Мэтью, не припоминая, чтобы слышал этот термин раньше.

— Это кто-то, кто одержим — или верит, что одержим — демоном.

— Что вы имеете в виду под этим «или»? Никто не может быть по-настоящему одержимым, такие вещи не существуют.

Хитрая улыбка, мелькнувшая на тонком лице Профессора, выглядела устрашающе.

— Ох, Мэтью! — выдохнул он. — То, что вы видели в Лондоне… на том складе… то, что вы когда-либо видели за вашу недолгую жизнь… неужели после всего этого вы можете говорить, что такие вещи не существуют? Даже ваша Библия упоминает, что это возможно. Если б вы были моим сыном, я бы посоветовал вам… повзрослеть.

— Ближе всего к демонам из всех земных существ я считаю вас, — Мэтью почти упомянул содержание «Малого Ключа Соломона», но сдержался.

— В своем обучении ужасам, — качнул головой Профессор. — Вы можете найти, что я весьма далек от того, чтобы быть худшим.

— Спорно, — голова Мэтью начала болеть, а во рту пересохло, как в пустыне. Он был голоден и испытывал чудовищную жажду, но не позволил себе взять ни кусок торта, ни чай. — Я хочу знать больше о «Бархате». Его производят здесь?

— Нет, мы производим здесь только секретный ингредиент. Или правильнее будет сказать, один очень талантливый химик производит этот ингредиент здесь. В своей лаборатории в больнице, если хотите знать… а вы всегда хотите. Джин мы покупаем, как и любой другой покупатель, в том же Лондоне. Мы добавляем наркотик уже на месте, и джин отправляется на склады. Это не я решил назвать его «Белым Бархатом». Думаю, это заслуга Лорда Паффери, за что я ему благодарен.

Мэтью испытал небольшое удовлетворение, поняв, что знает секрет, который Фэллу не известен.

— Ваш новый химик, должно быть, занятой человек. Я полагаю, у него ушло немало сил и времени, чтобы воспроизвести формулы Джентри и испытать их на целой деревне?

— Совершенно верно. А также создавать еще более новые вещества и испытывать их на единомышленниках, которых я считаю достойными. Вы уверены, что не желаете кусок торта или чай? Вы выглядите… неважно.

— Я желаю, чтобы Берри Григбси и Хадсон Грейтхауз вернулись к нормальной жизни, — ответил Мэтью.

Профессор допил свой чай. Он взял небольшой кусок торта и отклонился на спинку своего кресла, после чего улыбнулся, глядя поверх Мэтью на выполненную в форме осьминога люстру.

— После Острова Маятника, — произнес он тихо, но янтарные глаза на его тонком лице вспыхнули. — Я провел много времени, представляя, как именно я разделаюсь с вами, когда найду вас. Заметьте, не «если», а «когда» найду. Я знал… когда-нибудь, в один прекрасный день вы вновь попадетесь мне. Я представлял себе… радикальные методы. Утопить вас, четвертовать, заставить вас съесть собственные органы, убить, раздробив каждую кость, отрезать вам голову по кускам, начиная с частей лица, но есть одна вещь, о которой я не подумал, — он сделал паузу на несколько секунд и расплылся в торжественной улыбке. — Я не думал, — продолжил он. — Что смогу так удачно заполучить ваших друзей до того, как доберусь до вас. Это сильно поменяло дело. Это успокоило меня, как вы можете видеть.

— Я вижу лишь монстра, сидящего за письменным столом, — сказал Мэтью, подняв обе руки и потерев ноющие от боли виски. Голова его неприятно плыла. — Вы собираетесь убить меня, и я не могу вас остановить. Но ради всего святого, отпустите этих двоих. Со мной делайте, что хотите, но…

— Я уже делаю с вами, что хочу, — перебил Профессор. — Вы разве еще не поняли? Записи Джентри оставили мне огромное богатство информации о различных наркотических веществах и ядах, большинство из которых помогают манипулировать сознанием и достигать различных эффектов. К примеру, три семени определенного растения — перемолотые и добавленные в еду или жидкость, если их принимать дважды в день — приведут к неминуемой смерти через много дней. Но одно семя того же самого растения, точно так же употребляемое каждый день, даст совершенно другой результат. Вот, что содержит в себе сокровищница Джентри. Яды не обязательно должны быть смертельными, если только нет намерения убить. Которого… в случае мисс Григсби и мистера Грейтхауза у меня нет.

Голова Мэтью и впрямь начала кружиться. Его язык перестал слушаться, а сердце в его груди, казалось, начало биться так бешено, что могло вот-вот лопнуть.

— Вы покраснели, — заметил Фэлл. — А я все думал, когда же это начнется. Теперь слушайте внимательно.

— Вы надышали не в ноты… — выдавил Мэтью, чувствуя, как собственные слова превращаются в неясную абракадабру вместо желаемого «Вы подмешали мне что-то».

— Тише. Слушайте, — Фэлл подался вперед, ближе к столу. — Ваша награда за то, что вы сделали со мной, состоит в том, что вы будете наблюдать, как я уничтожу ваших друзей. А теперь… теперь я бы на вашем месте не пытался встать. Я воздействовал на ваш центр речи и чувство реальности, хотя ваш слух в полном порядке. Если вы попытаетесь покинуть комнату, вам можете случайно оседлать перила балкона, представляя себе, как седлаете коня и скачете, как настоящий всадник авангарда. Слушайте, я сказал!

— Стропила… менять… — сказал Мэтью вместо того, чтобы сказать «Отравили меня». Его рот не повиновался желаниям мозга и выдавал какой-то неясный набор слов, при этом губы казались непомерно тяжелыми, а язык ощущался безвольной подушкой, которая вместо речи извивалась ленивым червем.

— Вода в вашем доме — чрезвычайно сильное средство. Но действует она не через питье. Средство проникает в кожу. Я предполагал, что вы захотите выглядеть джентльменом и предпочтете побриться и умыть лицо поутру. И руки тоже. Правда, эффект достигался чуть дольше, чем я предполагал, но мы еще только тестируем это средство.

— Светить! — выкрикнул Мэтью, чей разум уже успел потерять нить того, что собирался сказать. Комната начала вращаться и растягиваться на огромные расстояния перед глазами. Три Профессора Фэлла восседали на трех креслах за тремя письменными столами.

— Сидите спокойно. Дайте мне продолжить. Мистеру Грейтхаузу давали то, что я называю essential timoris — эссенция страха. Она позволяет ему успокаиваться только во сне, а когда он бодрствует, ему приходится жить в сущем кошмаре. Если бы ему не давали этот наркотик ежедневно, он бы вернулся к нормальной жизни через три или четыре дня, — Фэллы подняли три указательных пальца, которые в искаженном восприятии Мэтью показались тремя железными копьями, тянущимися к бесконечному потолку. — Что касается мисс Григсби, ей давали очень интересное зелье, используя корень растения, позволяющего открыть разум к внушению, что имеет стабильный кумулятивный эффект. Она для вас потеряна навсегда, потому что даже если ей прекратят давать это вещество тотчас же — чего не произойдет — она не сможет выздороветь без постоянного и тщательного применения противоядия, — его тройная усмешка обнажила зубы, похожие для Мэтью на клавиши пианино, янтарные глаза превратились в наполненные пауками дыры на трех лицах. — Вы будете наблюдать, как она медленно впадает в слабоумие, — сказал тройной Профессор. — А в конце ее развитие деградирует до уровня младенца в колыбели, и я могу позволять вам качать эту колыбель время от времени.

Мэтью попытался встать. Он больше не сидел на кресле. Он был погружен в полную смолы яму, все его движения сковывала черная вязкая жидкость.

— Пока вам не стало хуже, — сказал Фэлл. — Вам лучше съесть ваш кусок торта. Там ваш антидот.

С величайшим усилием, сопротивляясь липкой смоле, которая начала возникать прямо из воздуха и проказой налипать на лицо, Мэтью потянулся к куску ванильного торта, который, как он догадался, располагался на среднем столе из трех, что вращались у него перед глазами. Его рука тянулась, тянулась и тянулась, превращаясь в невинную ручку ребенка — столь же неуклюжую и непослушную. Пальцы — длиной в милю — обратились в шипы. Рука сомкнулась на куске торта, который тут же ожил, обратившись в порочного и страшного зверька, пытающегося укусить шипы-пальцы Мэтью. Лица Фэллов раздулись в ухмылке, оползли, стали узловатыми и опухшими. Мэтью не был уверен, на самом ли деле он держит руками кусок торта, потому пальцы его умерли… то есть, окончательно потеряли чувствительность. Затем он поднес странное существо к своему лицу, но не сумел отыскать на нем рот, поэтому сначала ткнул пирогом себе в нос и в глаз.

— Хотел бы я, чтобы доктор Риббенхофф увидел это, — произнесла говорящая бородавка.

Мэтью отчаянно и лихорадочно работал, чтобы откусить хотя бы кусок, и ему казалось, что он преуспел… а может, действительно — только казалось? Он продолжал запихивать неясную массу в свой рот непослушными мертвыми пальцами. Проглотить тоже было очень непросто. Вокруг него начали бегать предметы мебели, смешиваясь в нечто неясное. Солнечный свет, проникающий в комнату из другого мира, разверз ослепительно красную яму, в которую хотел затащить Мэтью.

— Закройте глаза, — сказало корявое безликое чудовище, которое начало вдруг неимоверно разрастаться. Его распирало, из головы выросли щупальца, которые были острыми на концах, как бычьи рога.

Мэтью послушался. Казалось, глаза обернулись и посмотрели внутрь его черепа.

— Вам потребуется около получаса. Я позвоню Джулиану, чтобы он отвел вас в комнату, где вы сможете прилечь. Я хочу, чтобы вы понимали, насколько бесполезно сопротивляться… даже самую малость. Кивните, если понимаете, что я вам сказал.

Мэтью кивнул. Он чувствовал, что голова его опрокидывается назад и начинает качаться вперед и назад, как на лесках — и это было единственным, что удерживало ее на месте, потому что в тот момент он понял, что изначально был рожден без костей. Это была плоть, созданная Профессором Фэллом, и он же может разорвать ее на части.

— Когда вернетесь в ваш дом, вы найдете свежую наполненную бутылку воды. Выпейте столько, сколько сможете. Там будет только вода. Я хочу, чтобы вы были в хорошем состоянии, чтобы явиться на ужин к восьми. Вы и судья Арчер будете моими почетными гостями.

Мэтью почувствовал, как щупальца обвиваются вокруг него, охватывают его тело с огромной силой и начинают давить, а смола ползет по ногам, плотно приковывая их к полу.

Зазвонил колокольчик.

— Нужно было сразу принять от меня пирог, — хмыкнул кто-то над самым левым ухом Мэтью. — Видите, что бывает, когда вы даете волю своему упрямству?

Глава 36

Так и было, подумал Мэтью, лежа на кровати в своем доме, самые худшие мои подозрения оправдались. Все, что только могло случиться с Берри… произошло, и даже нечто более ужасающее — потому что она была жива и медленно умирала, а он ничего не мог сделать, чтобы этому помешать. Где находится книга с формулами Джентри? В доме Фэлла, в больнице под присмотром нового химика Риббенхоффа? Или где-то еще? И даже если он достанет книгу, как же он сможет сделать противоядие для Берри, чтобы без вреда для ее разума вывести наркотик из ее организма?

Он лежал, уставившись в потолок. Голова его все еще болела, а тело била легкая дрожь, но, по крайней мере, ему не казалось, что стены превращаются в неведомых монстров, как это было с комнатой в доме Профессора. Когда Девейн отвел его сюда, Мэтью опрокинул в себя едва ли не половину содержимого бутылки с водой. Он подумал, что, возможно, она все же тоже чем-то отравлена, но узнать это не было никакой возможности. Он был абсолютно беззащитен перед любым ядом Фэлла, который тот выберет для нового эксперимента.

И что насчет Хадсона? В темной клетке, с терзаемым кошмарами разумом… такая судьба была хуже смерти, особенно для человека такой силы. Скорее всего, судью Арчера тоже не обошли стороной эксперименты Профессора, и оставалось лишь гадать, во что превратили его. Если раньше и можно было надеяться на помощь Альбиона, то теперь… безнадежно…

Мэтью прижал ладони к глазам. Ему нужно было думать, хотя мозг его превратился в кашу. Каким чудом может получиться вырваться из Прекрасной Могилы? Перед тем, как освободить его, Фэлл приказал Девейну пойти в таверну и принести что-то существенное, чтобы Мэтью поел после того, как голова окончательно пройдет, хотя сейчас еда была последним, о чем мог думать молодой человек. Он боялся сегодняшнего ужина. Сколько было времени сейчас? Он посмотрел на циферблат часов «дорогого Филиппа»: девять минут четвертого. Мэтью очень хотел снова увидеть Берри, потому что она ожидала, что Эштон Мак-Кеггерс придет, чтобы поужинать с ней этим вечером в таверне, но он не мог вынести того, что она его снова не узнает и примет за другого: сегодняшний его визит она и вовсе сочла воплощением своего сна об Эштоне.

Он вновь спросил себя, каким возможным оружием сможет дать отпор. Была ли ситуация в самом деле настолько безнадежной, или просто нужно было лучше посмотреть, чтобы обнаружить выход, развернуть шахматную доску и взглянуть иначе? Он не мог сдаться. Все они могли быть обречены — так или иначе — но с условиями медленного смиренного умирания он не был готов соглашаться.

Чего мог так страшно желать Профессор?

Мозг Мэтью продолжал работать, если, конечно, работа белки в клетке может быть названа таковой.

Нужное слово пришло к нему. Информация.

Профессор ценит информацию. Особенно касательно одного субъекта.

Местонахождение Бразио Валериани.

Он сел. Его голова еще несколько секунд кружилась, пока не зрение не стабилизировалось.

Он подумал… если можно выяснить что-то у кузины Валериани Розабеллы, что еще не выяснил Фэлл… это может быть достойным оружием.

Стоило попытаться и пойти в таверну. Если мадам Кандольери сейчас там, тем лучше. Если же нет, разумеется, кто-нибудь скажет ему, где найти ее. Или, возможно, стоит поискать ее в театре, где бы он ни находился. Наверное, она там, репетирует свою программу. Если получится отыскать ди Петри, это тоже может сослужить хорошую службу. А, быть может, получится встретиться сразу и со служанкой оперной дивы.

В любом случае, он понимал, что ничего хорошего из пустопорожнего сидения в доме не выйдет ни для него самого, ни для Берри, ни для Хадсона, ни для судьи Арчера. Он сделал несколько шагов и понял, что вполне способен передвигаться, не производя при этом впечатление пьяного идиота, хотя ноги все еще были слабыми и слушались плохо. Для страховки следующие шаги по комнате пришлось сделать, опираясь о стену. Вскоре он понял, что полностью прямо держаться все еще не может, но нынешней подвижности вполне хватало, чтобы исполнить свое намерение.

Он надел плащ и треуголку, после чего покинул дом.

В «Знаке Вопроса?» хозяин таверны сказал Мэтью, что понятия не имеет, в каком доме проживает дива, но это, разумеется, было ложью. Просто люди Фэлла не собирались упрощать ему задачу. Трактирщик сообщил Мэтью, что зал встреч располагался на Трешер-Стрит, где должно было состояться выступление мадам Кандольери завтрашним вечером.

Мэтью вновь направился против ветра. Прохожие приветствовали его так, будто он уже был частью их сообщества, они любезно одаривали его безразличными улыбками и отравленными наркотиками взглядами. По пути на Трешер-Стрит молодому человеку в голову пришла мысль о том, какая общественная деятельность присутствует в этом месте. Он заметил дом с вывеской «Школа Искусств Мадам Хеннисчайлд», а другой дом был отмечен транспарантом «Общество Строителей Прекрасного Бедда», а сразу за ним располагался «Клуб Наблюдателей за Звездами Джона Майерса». Судя по всему, понял Мэтью, здесь запросто может встретиться и какое-нибудь «Сообщество по выдуванию пузырей». Он миновал компанию из трех мужчин, стоящих рядом с небольшим сараем и добродушно беседующих за разгрузкой небольших ящиков, которые он уже замечал ранее в вагоне, и молодой человек почти ожидал увидеть рядом вывеску «Конфедерация Бондарей».

Пара охранников встретилась Мэтью по пути. Они патрулировали улицы с мушкетами на плечах и пристально глядели по сторонам.

Мэтью задумался, случалось ли такое, чтобы кто-то приходил в себя от этого дурмана или впадал в неадекватное поведение от ядов, которые ему давали. Это могло запросто повлечь за собой выстрел мушкета или даже два — в зависимости от обстоятельств. Мэтью содрогнулся от одной мысли, какие страшные зелья содержатся в записях Джентри, собранных со всего света. А ведь, наверняка есть среди этих формул и такие, которые могут дать человеку суперсилу.

Театр было несложно отыскать. Это было большое, но все еще одноэтажное здание из коричневого камня, пострадавшее от непогоды. Его трудно было назвать сараем, который так презирала мадам Кандольери, но больше это строение на часовню или небольшую церковь с колокольней на крыше. Мэтью подошел к дубовой двери и открыл ее, очутившись в приемной, где можно было снять треуголку и плащ.

— Ты можешь не тянуть одну единственную ноту? — прозвучал предупреждающий гром недалеко впереди. — Mi fai cosi pazzo io esplodere![92] Джанкарло, заставь этих idioti понимать английский!

Мэтью вошел в главный зал. Свет проникал сюда из двух окон — по одному с каждой стороны здания, что, по-видимому, было недавними усовершенствованиями. Здесь располагалась дюжина скамей, между которыми по центру, справа и слева имелись проходы, ведущие к высокой платформе, которая, похоже, являла собой недавно построенную сцену. Ступени находились с правой стороны платформы, устланной красивым дорогим ковром. Прекрасная, но пугающе грозная женщина стояла в самом центре сцены, одетая в объемистую пурпурную мантию, ее черные волосы были уложены в высокую прическу и украшены сверкающими золотыми гребнями. Дива деловито упирала руки в боки, а ее глаза метали огненные снаряды в ее бедный оркестр.

Горе-аккомпаниаторы сидели у подножия платформы в креслах, которые были, видимо, специально принесены сюда для этого выступления. На пюпитрах рядом с музыкантами разворачивались копии партитур. Здесь присутствовали двое скрипачей, которых Мэтью видел на площади, и двенадцатилетний мальчик, у коего — он знал — было целых четыре урока игры на трубе. Все музыканты цеплялись за свои инструменты, как если бы что-то могло попросту унести их прямо из рук. Аккордеонист и девушка с бубном, похоже, дезертировали с этого корабля в самом начале, судя по тому, что нигде в зале их не было. Мэтью и в самом деле заметил ди Петри, сидящего в первом ряду вместе с тем самым человеком, которого он так надеялся найти: с темноволосой девушкой, явившей собой ту самую причину, по которой Фэлл привез сюда всю троицу.

ди Петри поднялся со своего места, храбро становясь между леди и объектами ее гнева.

— Прошу, Алисия! — взмолился он, складывая руки, словно в молитве. — Они стараются, как могут. Не могли бы вы…

— Это их «как могут» — просто un grande mucchio di merda![93] — вскрикнула она. — Как я могу петь под этот мусорный шум?

— Леди, — обратился один из скрипачей. — Я просто не могу играть по этим нотам. Здесь их слишком много, — он устало выдохнул и поднялся со своего стула. Мэтью понял, что даже эти двое мужчин — и, похоже, что мальчик тоже — были заключены в объятия какого-то расслабляющего зелья счастья, потому что на всех их лицах держались блаженные улыбки. — Я не могу говорить за Ноя или Алекса, но я уверен, что я уже достаточно пожарился в лучах вашего гнева и почти сгорел дотла. Я направляюсь домой.

— Ной может говорить сам за себя, — отозвался второй скрипач, также поднимаясь на ноги. — Верно, как дождь. Я ухожу.

— Вы не можете уйти от меня! — завопила она. — Я одна из трех женщин в целом мире, кто поет в опере! Ты хоть знаешь, как много я работала и что я сделала, чтобы добиться своего места среди мужиков с отрезанными яйцами и детскими голосами? — этот всплеск откровения пошел на убыль. — И знаешь, что я сделала ради музыки?

Мальчик встал и последовал за остальными к выходу. Он обернулся — с трубой в руке — и произнес голосом, который явно должен был принадлежать кому-то постарше:

— Возможно, вы найдете кого-то, кто вам подпоет.

Затем трое музыкантов покинули театр и не стали свидетелями того, как мадам Алисия Кандольери ухватилась за воздух так, будто могла оторвать от него кусок. Мэтью был уверен, что не только эти трое услышат ее крик снаружи, и подумал, что Леди Паффери может даже написать в своем следующим выпуске, что чудовищный звук падающего метеорита пронесся над Атлантикой рядом с Уэльсом.

— Caro Signore![94] — воскликнул ди Петри. — Давайте все успокоимся.

— Это умалишенное сумасшедшее безумие! — взвыла леди, качнувшись из стороны в сторону. — У меня даже нет гримерной комнаты! Они, что, ждут, что я… — красный туман злости, должно быть, чуть рассеялся, потому что дива заметила Мэтью, шагающего по проходу. — Хочешь хорошенько посмеяться надо мной, мистер?

— Вовсе нет, — Мэтью снял треуголку. — Я сопереживаю всем, вовлеченным в это мероприятие.

— Со-пе-ре-же-вы-вáть? Что он такое говорит, Джанкарло?

— Ему жаль нас, — сказал ди Петри, переведя не до конца верно.

Она начала оглядываться, и Мэтью понял, что она ищет что-то, что можно швырнуть.

— Мрак! — завопила она, и молодой человек на мгновение подумал, что она вот-вот начнет рвать на себе волосы. — Disperazione! Agonia su di me![95]

Мэтью спустился вниз по левой стороне прохода. Он бросил быстрый взгляд на Розабеллу, которая, в свою очередь, посмотрела на него. У нее было миловидное овальное лицо, большие карие глаза, в которых застыло выражение недоумения. Она была намного младше, чем он предполагал — быть может, лет семнадцати от роду, не больше.

— Простите меня, — обратился Мэтью, когда достиг платформы. — Но неужели вам в действительности так нужен оркестр?

— Конечно, нужен! Ты спятил? Какая же опера без музыки?

— Но, — быстро нашелся он. — Разве от вас исходит не достаточно музыки?

Мадам Кандольери издала странный звук, видимо, обозначающий то, что она не уследила за его рассуждениями. Ее руки поднялись, как молоты, ее зубы стиснулись, и Мэтью испугался, что она сейчас бросится на него прямо с этой платформы, желая растерзать.

— Алисия! Ascoltatelo![96] — обратился к ней ди Петри, вставая на сторону Мэтью. — У него есть что-то!

— У него мозг в лихорадке! — закричала она с прежним жаром.

— Нет, нет, синьора! Подумайте об этом, как о вызове! Этот молодой человек прав… музыка исходит от вас! Есть у вас аккомпанемент или нет, смысл не в этом. Вы знаете libretto, что же еще вам нужно?

— Ха! — единственный звук, вылетевший пистолетной пулей из ее рта, мог запросто разбить стекла в окнах. — Открой глаза, Джанкарло! Siamo nel piu profondo di merde![97]

ди Петри подтянулся, стараясь держаться прямее и выглядеть выше. Мэтью показалось, что у управляющего дивы смелости прибавилось с его появлением. ди Петри тем временем спокойно сказал:

— Мы в глубоком дерьме, потому что вы это позволяете.

Грудь мадам Кандольери надулась, как парус военного корабля. Ее красные губы начали размыкаться, чтобы произвести оглушительный выстрел.

— Он прав, синьора, — раздался тихий голос служанки, которая поднялась со своего места, чтобы присоединиться к сопротивлению. — Никто не может победить вас, кроме вас самой.

Эта тихая правда затушила горящий фитиль бомбы. Мадам Кандольери перевела взгляд с Розабеллы на ди Петри и обратно, и ее военный корабль начал отбывать обратно в нейтральные воды открытого моря. Она испустила — ууффф — вздох и почесала лоб, с тревогой, недоступной ни одному живому существу. — Вы все думаете, я могу сделать это? — спросила она.

— Я уверен, — ответил ди Петри. — И… если даже если где-то вы сфальшивите один раз, кто из этих англичан с полными воска ушами узнает это?

— Я точно не узнаю, — добавил Мэтью.

Указательный палец мадам Кандольери постучал по подбородку.

— Si! — выдала она после недолгой паузы. — Если я не смогу сделать это, то никто не сможет… уж точно ни одна другая женщина!

— Вот это правильный настрой, синьора. Мы здесь идем по неизведанной территории.

— Si, — повторила она. — И кто может знать — быть может, завтра заплатят выкуп? Что ж, очень хорошо. Я начну с начала, без этого мусорного шума, бьющего мне в ушные барабаны.

— Барабанные перепонки, — поправил ди Петри.

— Могу я попросить об услуге? — спросил Мэтью перед тем, как его бы заглушили. — Позволите мне украсть у вас Розабеллу на несколько минут?

— Меня? — удивилась девочка. — Зачем?

— Si! За почему? — взволнованная мадам Кандольери выглядела так, будто вот-вот вспыхнет от гнева снова.

— У меня есть к вам несколько вопросов, которые бы я хотел задать, — кивнул Мэтью, обращаясь к служанке. — Мы можем выйти наружу? Как я и сказал, это не займет много времени.

— Вопросы? О чем? И кто вы такой?

— Это молодой человек, о котором я тебе рассказывала. Мы встретились с ним в таверне прошлой ночью, — сказала мадам Кандольери. — Его похитили, как и нас.

Мэтью решил не поправлять эту леди, а оставить все, как есть.

— У меня есть вопросы, похожие на те, что задавал Профессор Фэлл. Насчет вашего кузена Бразио.

Розабелла нахмурилась.

— Почему Бразио так важен? Я не видела его много лет!

Возможно, ободренный своим успехом по успокоению звезды, ди Петри и здесь решил прийти на помощь:

— Давай, Розабелла. Разговор с этим молодым человеком точно тебе не навредит.

— Хорошо, — ответила она, хотя в голосе все еще слышалась некоторая неуверенность. Мэтью было ясно, что она не имеет ни малейшего понятия, чем ее кузен так ценен для Профессора Фэлла, но у молодого решателя проблем были свои способы выяснить это.

Розабелла надела светло-голубую накидку с капюшоном, а Мэтью вновь надел свою треуголку и плащ. Они вышли на улицу и стали прямо у входа в лучах яркого солнца.

— Что вы хотите знать? — спросила она. Когда она нахмурилась, две маленьких морщинки появились между ее шоколадно-карими глазами, несмотря на то, какой юной она была. Мэтью решил, что работа с таким человеком, как мадам Кандольери приносит очень мало удовольствия, но он также понимал, что эта работа очень хорошо оплачивается. — Я уже рассказала профессору все, что помнила о Бразио, — продолжила девушка. — Что еще я могу рассказать?

— Я не профессор, — покачал головой Мэтью. — Я ничего не знаю о вашем кузене, кроме того факта, что Фэлл ищет его. И очень отчаянно, я должен добавить, — он увидел, как богато одетые мужчина и женщина проходят мимо, держась за руки, как если бы они проходили по светским районам Лондона.

Розабелла несколько секунд жевала нижнюю губу.

— Это правда… что Джанкарло сказал мне? Что все мы были похищены, потому что профессор преследует моего кузена? Он сказал мне ничего об этом не говорить мадам Алисии.

— Это правда.

— Получается… никакого требования выкупа не будет? Это тоже правда?

— Этого я не могу сказать, — он подумал, что лучше не говорить об этом, но он сомневался, что Фэлл просто освобождает хоть кого-то из своей Прекрасной Могилы. Если тебя привезли сюда однажды — по какой-то причине — пути назад уже нет, здесь ты и должен сгнить.

— Что бы вы хотели знать о моем кузене? — спросила Розабелла, возможно, читая в его глазах невысказанный ответ на ее последний вопрос.

— Только одно. И, надеюсь, вы поможете мне сложить эту мысль в единую картину. Профессор Фэлл очень образованный человек, однако, к сожалению, имеет криминальную натуру. Оглядитесь и посмотрите, что он способен создать. Он приложил большие усилия, чтобы доставить вас сюда, и я могу представить, сколько контрактов в разных местах ему пришлось заключить, чтобы изменить график выступлений мадам Кандольери и встретить ее в Портсмуте. Все это для того, чтобы выяснить, держите ли вы связь с Бразио. На это ушло много времени и огромное количество денег. По какой причине это могло быть сделано? Что, вы думаете — это может быть что угодно — может Бразио предложить Профессору?

— Бразио работает с преступниками? Вы это хотите сказать?

— Не совсем, хотя возможно. У Бразио есть какой-то талант, который Фэлл мог бы использовать? Талант создавать поддельные документы? Взлом замков? Он, часом, не химик?

— Химик? Я не знаю такого слова…

— Он делает какие-нибудь препараты? Medicamenta? — он ожидал ответа. Она покачала головой. Разумеется, подумал он, как столь невинная юная девушка может еще воспринять весть о том, что ее кузен имел дело с преступниками?

— Позвольте, я спрошу так: сколько ему лет? Он вашего возраста?

— Нет, ему было… мне кажется… двадцать шесть или двадцать семь, когда я его последний раз видела. Это было больше трех лет назад.

— Хотите сказать, сейчас ему около тридцати?

— Si, так.

— Какой работой он занимался, когда вы видели его в последний раз?

— Я не знаю. Когда я видела его, там собралась вся моя семья. Это было в Салерно, на похоронах.

— Похоронах? Чьих?

— Его отца, — сказала она. — Моего дяди. Киро.

— А… а вы хорошо знали своего дядю?

— Нет, не очень. У него был дом и лаборатория на холмах в Салерно. Он был человек науки, но мне говорили, что он лишился рассудка.

Мэтью замолчал. Две вещи, которые она сказала, привлекли его внимание: человек науки и лишился рассудка.

— У вас лицо изменилось, — заметила Розабелла.

— Простите?

— Ваше лицо. Что-то в нем только что поменялось.

— Скажите мне, — произнес Мэтью, стараясь прощупать эту мысль со всех сторон. — А каким именно ученым был Киро Валериани?

— Я не знаю точно. Моя мать и отец никогда не говорили о нем. Только позже я узнала, что он повесился в своей лаборатории.

— Повесился? У вас есть хоть малейшие предположения, почему?

— Вот, что я понимаю, — пробормотала она. — Он… ну… сделал что-то. Это было то, что заставило его сойти с ума, как сказали мои родители. Дядя сделал что-то, что свело его с ума и… я знаю, как это звучит — я бы сказала pazzo,[98] но… когда он попытался уничтожить это, оно ему не позволило.

Мэтью стоял в лучах солнца, но вдруг почувствовал страшный холод.

— То, что он создал, было… живым?

— Я не могу этого сказать. Это все, что я знаю о той истории. Я однажды спросила свою мать, но она сказала, что мне не следует больше об этом упоминать, потому что дядюшка Киро был хорошим человеком, которого что-то сломило, когда Лорена — его жена — умерла от лихорадки. После этого он начал изучать темные вещи и уже не был тем братом, которого она когда-то знала.

— Темные вещи? — и снова Мэтью почувствовал, как холодок бежит по его спине. — Ваша мать никогда не объясняла, что это значит?

— Нет, никогда.

— Я уверен, что профессор был бы рад поговорить с вашей матушкой…

— Она не знает, где Бразио. Никто не знает.

— Понятно, — только и выдавил Мэтью. Но он думал, что Бразио, на самом деле, является лишь средством достижения реальной цели. Профессор Фэлл хотел найти творение Киро Валериани, которое тот создал в своей лаборатории. Возможно, оно сейчас у Бразио? Или он просто знает, где это находится?

Когда он попытался уничтожить это, оно ему не позволило…

— Так, выходит, оно уничтожило его?

— Perdono?[99]

— Простите, я просто думал вслух. Я полагаю, вы все это рассказали профессору?

— Рассказала.

Мэтью заглянул девушке в глаза очень пристально.

— Сделайте кое-что для меня. Это очень важно. Я хочу, чтобы вы очень хорошо подумали о Бразио и его отце и обо всем, что вы про них слышали. Вы можете вспомнить хотя бы одну маленькую деталь, которую не рассказывали профессору?

— Я рассказала ему все, что знаю. Что последний раз я видела Бразио на похоронах в дядюшки Киро в Салерно, и что он сказал мне… — она остановилась и моргнула, словно только что вспомнив что-то важное. — Постойте. Я вспомнила кое-что еще! То, что он сказал мне на похоронах! Я не рассказывала этого профессору!

— Да? Продолжайте, прошу.

— Он спросил, сколько мне лет, и я сказала, что мне тринадцать. А он ответил, что тринадцать — хороший возраст, особенно для Амароне.

— Амароне? Что это такое?

— Красное вино. Очень крепкое.

— Бразио имеет какой-то особый интерес к вину?

Она пожала плечами.

— Я просто помню, что он это сказал.

Мэтью не мог оставить это так просто. Похоже, это было какой-то важной деталью.

— Бразио жил с отцом в ту пору, когда Киро повесился?

— Нет. Я так понимаю, он где-то путешествовал.

— Почему вы так думаете?

— Он пришел через два дня. Похороны задерживались, потому что Бразио не было.

— Вы это рассказывали профессору?

— Да, — ответила Розабелла. — Он спрашивал, жил ли Бразио в Салерно или путешествовал и изредка приезжал туда. Я сказала то же, что и вам. А еще мои мать и отец не слышали о Бразио ничего в течение нескольких лет. Они даже не знают, где он живет.

— Он не говорил вашим родителям что-нибудь на похоронах?

— Не моим родителям. Они ничего не хотели знать. Моя мать… она думала, что Лорена была несчастьем для дядюшки Киро, а еще, что она изменяла ему, и что Бразио — не настоящий его сын. Моя мать сказала, что она верит, будто лихорадка была Божьей карой для Лорены, и что Лорена сделала дядюшку Киро таким, каким он стал перед смертью. Вот, что она говорила, поэтому, как вы понимаете, она не очень хотела общаться с Бразио.

— Но, возможно, он говорил в тот день с кем-то еще?

— Si, — сказала она. — Возможно.

— Это вы рассказывали профессору?

— Si.

— Давайте угадаю, что случилось дальше, — предположил Мэтью. — Профессор Фэлл попросил вас написать список людей, с которыми Бразио мог общаться на похоронах Киро?

— Верно. Это было пять человек, помимо меня и моих родителей.

— Он не знает, что Бразио упоминал Амароне? — он ждал ее отрицательного ответа. Она покачала головой. — Почему, вы думаете, ваш кузен мог упомянуть из всех вещей именно вино?

— Я не имею понятия, — сказала она, пожав плечами. — Если только… он не работает на каком-нибудь винограднике.

Мэтью кивнул.

— Да. Какой-нибудь виноградник, — конечно же, было возможно, что Бразио просто нравилось Амароне, и он планировал пропустить бокальчик-другой после похорон, но… тринадцать лет — хороший возраст для Амароне? Сказано так, будто бы здесь скрыт какой-то подтекст.

Работник виноградника? Или же его владелец?

В какой части Италии растет виноград, из которого делают Амароне?

Впрочем, это было, как сказала Розабелла, три года назад. Мэтью вспомнил, что на Острове Маятнике кукла Профессора говорила, что в последний раз Бразио Валериани видели во Флоренции, а после этого он исчез.

Исчез, по крайней мере, из поля зрения Фэлла.

На время.

— Розабелла, — обратился Мэтью. — Если профессор снова вас позовет и будет задавать новые вопросы, очень важно, чтобы вы не упоминали Амароне. Вы, мадам Кандольери и ди Петри находитесь здесь, потому что профессору нужен Бразио. Я начинаю думать, что он хочет найти Бразио, чтобы добраться до того, что ваш дядюшка Киро создал в своей лаборатории, потому что это не было уничтожено, а Бразио может знать, где оно находится. Что случилось с имуществом из дома Киро? Бразио забрал с собой что-нибудь, когда уехал?

— Мне было тринадцать лет, — невинно сказала она. — Я ненавидела похороны. Я просто хотела вернуться к моим куклам, которым я давала имена и которым делала макияж. Все остальное, что происходило… мне не было до этого дела. Все эти вещи, которые профессор хотел у меня узнать… я вам все то же самое сказала.

— Я понимаю.

— Я работаю с мадам всего год, — продолжила она. — Скажите мне правду. Если профессор не найдет Бразио, он ведь нас никогда не отпустит?

— Правда, — вздохнул Мэтью. — Состоит в том, что неважно, найдет профессор Бразио или нет. Он не отпустит никого из вас на волю, — она сделала шаг назад, ее ладонь взлетела к губам, и он протянул руку, чтобы поймать девочку, которой явно стало дурно. — Это не значит, — продолжил он. — Что вы никогда отсюда не выберетесь. Мы не можем сдаться. Большинство людей здесь держат на каком-то наркотике, чтобы сохранять их довольными… opulenti, — он попытался перевести это слово на латынь. — Вы и ди Петри должны быть сильными ради мадам. Пока что это лучшее, что вы можете сделать.

Ее глаза заблестели от слез. Он произнес — одновременно мягко и твердо:

— Я хотел бы, чтобы слезы могли помочь. Но они не помогут.

Он постоял с ней еще некоторое время, пока она приходила в себя. Розабелла была юной девушкой, невинной и всего год работающей с грозной мадам Кандольери, что оставило на ней свой отпечаток. Эта работа закалила характер девочки, сделала ее сильнее.

— Я сделаю все правильно, — пообещала Розабелла.

— Мы найдем способ выбраться отсюда, — сказал он ей, пусть сейчас это утверждение не было ничем подкреплено, он надеялся, что сможет пройти через это… ради всего святого: ради Розабеллы, Берри, Хадсона, судьи Арчера, ди Петри и мадам Кандольери — и ради всех несчастных душ, заточенных в этой Прекрасной Могиле, будь то наблюдатели за звездами или просто строители.

Он надеялся, что сможет пройти через это. И будь он проклят, если не выяснит, как.

— Спасибо за ваше время и за ваши ответы, — поблагодарил он, затем развернулся и побрел прочь.