Глава 13

Удачно оказалось, что магистрат Пауэрс был доволен исходом встречи Мэтью с миссис Герральд, потому что с утра в четверг Мэтью не мог удержать пера, не то что написать строчки. Магистрат хотел знать все, что случилось, и Мэтью любезно все ему изложил, особо подчеркнув полночное «обучение» с рапирой, от которого сегодня был совершенно непригоден к письменным занятиям.

— Тогда свободен, — решил магистрат. — Уведу себе сегодня чьего-нибудь клерка, а ты иди домой и отдыхай.

— Я по дороге зайду в аптеку за мазью, — ответил Мэтью, потирая плечо. — Завтра к слушанию дела Нокса буду готов.

— Не уверен. Но мне кажется, что у магистрата Макфинея ничего сейчас нет в папке, и я у него попрошу одолжить его клерка. — Пауэрс указал на дверь. — А ты иди лечить руку.

— Спасибо, сэр. Я завтра обязательно попытаюсь вернуться к работе.

— Если нет, так нет. Особенно по этому поводу не тревожься. — Он посмотрел на Мэтью поощрительным взглядом. — Мне приятно, что я тебе помог выйти на новый путь. То, что миссис Герральд выбрала тебя, это похвала настолько же мне, насколько и тебе. И я уверен, что она за свои деньги не будет разочарована. Они же собираются тебе хорошо платить?

— Мы пока еще не обсуждали цифры.

— Мне кажется, что тебе будет нужно некоторое юридическое представительство. Если захочешь написать контракт должным образом, я буду рад помочь.

— Спасибо… — Мэтью собрался уходить, но у двери замешкался.

— Что-нибудь еще? — спросил магистрат.

— Да, сэр. Я интересуюсь насчет миссис Герральд. Вы что-нибудь еще о ней знаете?

— Что, например?

— Вы говорили, что у вас есть общие враги. Могу я спросить, что вы имели в виду?

Магистрат несколько секунд изучал — или делал вид? — первые строки лежащего перед ним письма.

— Миссис Герральд тебе не сообщила? — спросил он. — Не рассказала свою историю?

— Она сказала мне, что агентство основал ее муж. Я понял так, что он покойный. Есть ли еще что-нибудь, что мне следует знать? — Тут он сообразил: — А, вы говорили, что были знакомы с миссис Герральд в Лондоне. Вот почему она направила к вам посланца. Это был мистер Грейтхауз?

— Да, это был Хадсон.

— Вы с ним так коротко знакомы? Это впечатляет. И я предполагаю, что у вас были дела и с миссис Герральд?

Магистрат выдавил на лице кривую улыбку.

— Теперь я понимаю, каково стоять на месте свидетеля. Следует ли мне признать себя виновным и отдаться на милость суда, господин обвинитель?

— Прошу прощения, сэр. — Мэтью тоже пришлось улыбнуться, чтобы скрыть смущение. — Я увлекся.

— Это я за тобой постоянно замечаю. Отвечу: я знал Кэтрин Герральд по Лондону. Мы познакомились, когда Рич привел ее на субботний ужин в братство.

— Рич?

— Ричард Герральд. Он был членом нашего юридического братства в Кембридже. И чертовски здорово играл в теннис. Почти как я. И юристом стал великолепным, специализировался по обвинениям в уголовных процессах. Да, так он привел на субботний ужин красавицу Кэтрин Тейлор, а потом мы заключали пари, когда они поженятся. Я ошибся в прогнозе, но ненамного.

— Что случилось с мистером Герральдом?

И снова магистрат сделал вид, что читает бумаги. Мэтью знал, что он определенно хочет нечто рассказать, но, наверное, не позволяет обстановка.

— Я думаю, — произнес наконец Пауэрс, — что на эти вопросы тебе должна ответить миссис Герральд.

— Но я именно про «общих врагов», — настаивал Мэтью. — На этот вопрос разве вы не должны ответить?

— Должен бы, — согласился Пауэрс. Помолчал, ничего не добавляя, и закончил так: — Но мой ответ сильно зависит от ответа миссис Герральд. Поэтому я предоставляю отвечать ей.

— Сэр, я же не прошу судебного решения. Я прошу только…

— Если через пять секунд ты еще будешь в этом помещении, — перебил его Пауэрс, — я сочту, что твой рот вполне в состоянии диктовать эти письма перу макфинеевского клерка. Ты идешь или остаешься?

— Иду.

— Тогда исчезни.

Дверь закрылась за спиной Мэтью.

По дороге он чуть опять не налетел на генерального прокурора Байнса, и пришлось приостановиться, пока этот джентльмен поднимался по лестнице. Потом Мэтью спустился и вышел на яркое предполуденное солнышко. То и дело поглядывая назад, он влился в поток горожан, обогнул подводу с сеном и направился к аптеке вверх по Смит-стрит.

Он не смог удержаться, чтобы не остановиться под полосатой красной вывеской аптекаря и не осмотреть еще раз место, где упал Деверик. Вчера он не нашел ничего, и сегодня тоже. А потому он вошел в аптеку, где за стойкой тянулись полки с эликсирами, мелом от изжоги, различными видами древесной коры от лихорадки, цинковой мазью, пиявками в банках, зубным порошком, растертыми цветами и травами, медицинским уксусом и прочими аптекарскими товарами, поговорил недолго с мистером Устерхаутом и вышел на улицу с завернутым в бумагу флаконом масляного экстракта тысячелистника, который надо прикладывать два раза в день. На пересечении Смит-стрит и Кинг-стрит Мэтью свернул вправо, из-за чего ему пришлось по дороге к мастерской печатника миновать царство Эбена Осли (которое при солнце вызывало у него не больше добрых чувств, чем при луне).

Когда он пришел, Мармадьюк Григсби как раз размечал статьи и располагал блоки шрифта в верстаках. Знаменитый печатный станок, расположившийся в центре самой освещенной солнцем комнаты, представлял собой громоздкое старое чудище, знавшее, быть может, еще руку самого Гуттенберга. Глядя на это приспособление, трудно было поверить, что именно из него выходят листы пергаментной бумаги с оттисками ламповой сажи и льняной олифы, извещающие граждан о происшедших и будущих событиях.

— Пришел помогать делать выпуск, надеюсь? — спросил Григсби. — Если все пойдет хорошо, завтра можем начать печатать.

— Я вот что принес. — Мэтью протянул конверт и подождал, пока Григсби его вскроет. Печатник внимательно прочел.

— Агентство «Герральд»? С запросами обращаться письменно в гостиницу «Док-хаус-инн»? И что это все значит?

— Для тебя — деньги. — Мэтью открыл кошелек и протянул одну из оставшихся серебряных монет. — Этого хватит за одноразовое объявление?

— Вполне! — Григсби осмотрел монету так тщательно, будто собирался сразу ее съесть. — Но все-таки, что оно означает? «Решение проблем»? Каких проблем?

— Ты его напечатай как есть, если ничего не имеешь против. Кому надо, те поймут.

— Ну ладно. А теперь сядь за стол, и я возьму еще чистой бумаги. Хочу услышать твой рассказ о том, как ты наткнулся на тело Деверика. — Григсби поднял руку раньше, чем Мэтью успел бы возразить. — Я знаю, что ты оказался на месте не первый, но из интервью с Филиппом Кови я вообще ничего не узнал. От тебя я хочу узнать твои впечатления от того момента, и еще — что сказал тебе Мак-Кеггерс насчет Маскера. Да давай уже садись!

Мэтью сел на стул с тростниковой спинкой, отлично помня и добрый совет Мак-Кеггерса хранить информацию при себе, и куда более настоятельный совет Байнса в Сити-холле на ту же тему. Он подождал, пока печатник обмакнет перо, и тогда сказал:

— Я вполне могу изложить свои впечатления от той минуты, но мне придется придержать сведения, которые сообщил мне коронер.

И тут у Григсби задергались мохнатые белые брови.

— О нет, Мэтью! Неужто и ты?

— Что «и я»?

— Неужто и ты против меня? Ты скрываешь информацию, которую хочет утаить от общественности Лиллехорн? Или же это магистрат Пауэрс придушил тебя ошейником?

Мэтью покачал головой:

— Ты меня достаточно хорошо знаешь. Мак-Кеггерс просто заметил, что не в интересах следствия было бы разглашать сейчас подробности о Маскере.

— Ага! — Григсби навис над бумагой. — Значит, он снова назвал это имя?

— Мне кажется, он ясно дал понять свое мнение: обе жертвы убиты одной и той же рукой.

— Это Маскер! — воскликнул Григсби, брызгая слюной на бумагу, по которой уже царапал пером с яростью, понятной только писателю.

Мэтью вздрогнул, мысленно услышав гром из уст Байнса, когда он прочтет эту статью.

— Мак-Кеггерс не использовал этот термин, строго говоря. И я не думаю, что разумно будет…

— Вздор! — небрежно отрезал старик. — «Газетт» бы обязательно так бы его назвала, а что годится для «Газетт», для «Уховертки» подойдет тем более! — Он снова обмакнул перо. — Теперь давай все с самого начала.

Через час Мэтью вышел из типографии, просто перемолотый жерновами Григсби, слегка одурелый от недосыпа, и не очень хорошо помнил, что он рассказал, а что все-таки сохранил в тайне. Григсби может взять случайную фразу и сделать из нее целый абзац. Мэтью пришлось отказаться ему помогать, и не столько из-за боли в плече, сколько в шее. Григсби был разочарован, но обещал, что в пятницу печатать листок ему поможет Ефрем Оуэлс.

Он пошел домой и был встречен просьбой Хирама Стокли вымести мастерскую. Поскольку за жилье он расплачивался работой и считал это своим долгом, Мэтью подмел мастерскую тщательно и не жалуясь. Сперва работа оказалась для него труднее, чем можно было бы ожидать, потому что приходилось все время увертываться от боков и пятачка Сесили, норовившей стукнуть его под коленки, но потом Стокли сжалился и выгнал свинью наружу. Наконец Мэтью завершил работу и объявил о намерении подняться к себе и подремать, но ему пришлось ненадолго задержаться — уверить гончара, что он не болен и врач ему не нужен.

У себя в комнате Мэтью открыл окно, давая выход теплому воздуху, снял сюртук и рубашку, после чего смазал мазью руку и плечо. От одной мысли о том, чем ему придется заниматься в субботу, Мэтью ощутил навалившуюся усталость. Он — человек умственных занятий, а не азарта или спорта. Смешно, что надо пройти через такие труды, от которых все равно толку не будет, если даже он будет тренироваться целый месяц по десять часов в день. Как вообще может человек научиться так владеть оружием? Начинать надо, наверное, с железными руками и железным телосложением.

«Ты позволяешь себе гнить заживо», — сказал ему Грейтхауз.

Много он понимает, подумал Мэтью. Каждый может держать рапиру, если он шесть футов с тремя дюймами роста и крепок, как военный корабль. А пистолет тоже любой идиот может навести, так какой в этом смысл?

«Не мужик, а привидение».

Сильные слова для слабого ума, подумал Мэтью. Ну и черт с ним. Раскомандовался, генерал в песочнице! Да гори он огнем!

Мэтью лег на кровать, закрыл глаза, но даже так не укротил приступа злости. «Весь этот путь проделал, только чтобы меня обмишурили. Выставили дураком. Но ведь у них не получилось, правда ведь? Ну нет уж! Это нужно быть поумнее этой парочки, чтобы одурачить Мэтью Корбетта! Теперь устроили мне это «обучение», проверяют на стойкость! Пытаются заставить делать то, чего я никогда раньше не делал и вряд ли когда буду! Драться на шпагах, драться кулаками, как обыкновенный хулиган! Уж если бы я хотел пробарахтаться всю жизнь в драках, то мог бы остаться в банде в гавани!»

Тут он ясно увидел перед собой Кэтрин Герральд за письменным столом. Она смотрела на него, и эти пронзительные синие глаза светились, как лампы из-под воды.

«Будете стремиться к успеху — и несмотря на это, много раз терпеть поражение. Так устроен этот мир, и такова правда жизни. Но когда вы снова найдете свою лошадь, куда вы поедете — вперед или назад?»

И она тогда подняла руку, сжала в кулак и стукнула по столу. Раз… другой… и третий…

— Мэтью? Мэтью!

Он резко сел, заметил, как сильно стемнело. Еще раз три удара.

— Мэтью, открой, пожалуйста!

Это был голос Хирама Стокли. Он стоял на лестнице и стучал снизу в люк.

— Мэтью!

— Да, сэр! Одну минуту!

Мэтью спустил ноги на пол и протер глаза. Он чувствовал себя намного лучше, но который сейчас час? Часы в кармане сюртука. При угасающем свете он увидел, что уже пять часов вечера. Распахнув люк, Мэтью взглянул прямо в лицо Стокли.

— Прости, что пришлось тебя побеспокоить, — извинился гончар, — но к тебе гость.

— Гость?

Стокли отступил в сторону, и Мэтью увидел у подножия лестницы человека, которого никак не ожидал в гости.

— Привет, Мэтью! — сказал Джон Файв. Пришел, наверное, из кузницы, потому что был одет в обычную белую рубашку, коричневые панталоны и сапоги, а лицо у него все еще румянилось от пламени горна. — Можно к тебе подняться?

— Конечно, заходи.

Мэтью придержал дверцу люка, Стокли спустился, и Джон поднялся наверх. Мэтью опустил за ним люк и полез доставать свечи.

— Уютно, — сказал Джон, озираясь. — И книг у тебя сколько! Впрочем, это можно было наперед сказать.

Мэтью извинился, сполоснул лицо над умывальником, достал из кармана часы и убедился, что действительно уже десять минут шестого. Заведя часы, он поднес их к уху — послушать тиканье.

— Вот это штука! Я и не знал, что ты такие деньги зарабатываешь.

— Это подарок. Но ведь действительно хороши?

— Да, вряд ли у меня такие будут. Можно подержать?

Мэтью дал ему часы и развел мыльную пену для бритья, пока Джон Файв здоровым ухом прислушивался к часам.

— Здорово они тикают, да? — сказал он.

— Да, — согласился Мэтью.

Джон положил часы на тумбочку и понюхал воздух:

— Чем это пахнет?

— Мазь из тысячелистника. У меня плечо болит.

— Да, мне бы такая штука тоже могла пригодиться, и не раз.

Мэтью намазал щетину пеной и начал бриться опасной бритвой. В круглом зеркальце над умывальником он видел стоящего за спиной Джона. Тот все оглядывал комнату, морща лоб. Что-то должно было произойти, но Мэтью понятия не имел, что именно.

Джон откашлялся:

— Веду тебя на ужин.

— Извини? — обернулся Мэтью.

— На ужин. Приглашаю. Деньги мои.

Мэтью брил себе подбородок, но при этом смотрел на Джона в зеркало.

— А с чего это вдруг, Джон?

Сперва Джон только пожал плечами. Потом отошел к окну, выглянул на Бродвей.

— Не дело это — злобу таить, Мэтью. Ты знаешь, о чем я.

— Я понимаю, что ты говоришь о нашем несогласии по поводу образа действий в некотором вопросе. Но я хочу, чтобы ты знал: я как следует подумал над тем, что ты говорил. Насчет Натана и всего прочего. — Мэтью остановился, держа бритву возле верхней губы. — Пусть мне не нравится положение вещей, но я понимаю, что иным оно быть не может. Так что я очень стараюсь оставить это дело, Джон. Очень.

— Это понимать так, что ты не таишь злобы?

Мэтью добрил губу и только потом ответил:

— Именно так.

— Ф-фух! — с видимым облегчением выдохнул Джон Файв. — Слава богу!

Вот теперь Мэтью стало действительно любопытно. Он вымыл лезвие и отложил его.

— Если ты пришел узнать, таю я на тебя злобу или нет, то я могу обещать, что нет. Но ведь ты здесь не для этого?

— Да, не для этого.

Мэтью чистым полотенцем стал вытирать лицо. Когда стало ясно, что без понукания Джон с места не сдвинется, Мэтью сказал:

— Я был бы рад услышать зачем. Если ты мне скажешь.

Джон кивнул. Вытер рот рукой и уставился на пол — все признаки, что он успокаивает нервы. Никогда Мэтью не видел, чтобы Джон был настолько не в своей тарелке, и одно это уже возбуждало его любопытство.

— Зову тебя на ужин, — сказал Джон, — и там тебе все расскажу. Скажем, в семь, в «Терновом кусте»?

— «Терновый куст»? Не самое мое любимое место.

— Там вкусно и дешево. И плачу я.

— А почему не сказать мне прямо сейчас?

— Потому что, — ответил Джон, — я каждый четверг ужинаю с Констанс и преподобным Уэйдом. И сегодня я бы особенно не хотел опаздывать.

— А чем сегодняшний день так выделяется из прочих?

— Тем, — ответил Джон, переведя дыхание глубоким вздохом, — что говорить с тобой мне нужно именно о преподобном. Констанс думает… думает, что…

Он замялся. Что-то такое, что он не мог заставить себя высказать.

— Что же она думает? — подтолкнул его Мэтью так же тихо.

Джон поднял глаза на Мэтью — запавшие, испуганные глаза.

— Она думает, что ее отец сходит с ума.

Эта фраза повисла в воздухе. На улице слышался женский голос — миссис Свей, живущая через два дома, звала своего сына Гидди к ужину. Лаяла собака, проскрипела проехавшая телега.

— Это еще не все, — продолжал Джон. — Есть вещи, которых она просто не понимает. Мне пора, Мэтью. Мне надо будет сидеть за столом, зная, что думает Констанс, и глядеть в лицо преподобного Уэйда и думать, что же я там вижу. Приходи, прошу тебя, в «Терновый куст» к семи. Тебе же все равно где-то поесть надо?

Мэтью собирался ужинать с семьей Стокли, но слова Джона меняли расклад. Разгульный «Терновый куст» был не тем заведением, которое бы Мэтью выбрал сам, но он понимал, что Джон Файв наверняка зовет его туда не только из-за кредита, хотя в этой таверне получить кредит было проще, чем в любой другой. Главное, что в «Терновом кусте» можно остаться незамеченным. Все внимание посетителей устремлено на игорные столы и разгуливающих проституток. И в это заведение точно не забредет ни преподобный Уэйд, ни кто-либо из его друзей.

— Ладно, — сказал Мэтью. — Раз ты так хочешь, в семь вечера в «Терновом кусте».

— Спасибо, Мэтью! — Джон хотел хлопнуть его по плечу, но увидел блеск нанесенной мази и сдержал руку. — Там и увидимся.

Мэтью поднял люк и выпустил гостя на лестницу.

Когда Джон Файв ушел, Мэтью стал раздумывать над его удивительными словами. «Сходит с ума»? И как же это проявляется?

«Мы вынуждены его оставить», — сказал Уэйд Вандерброкену над лежащим на улице трупом.

Шли они вместе или порознь? И если вместе, то куда?

«Давай по порядку», — напомнил себе Мэтью. Первым делом — выслушать, что хочет ему сказать Джон Файв, а потом решать, что это может значить.

Он аккуратно закрыл бритву и отложил ее, думая, что самые опасные края ближе всего к телу.

Глава 14

Когда Мэтью без скольких-то минут семь подошел к «Терновому кусту», Джон Файв ждал его на улице. Было начало приятного нью-йоркского вечера. Светили звезды, дул теплый ветерок, в уличных фонарях горели свечи, возле таверны сидел человек с разбитым окровавленным носом и осыпал ругательствами всех проходящих.

— Черт тебя побери! — заревел он на Мэтью. — Ты думаешь, ты меня победил, да?

Он явно был не только битым, но и пьяным. Когда он попытался подняться, Джон Файв поставил ему на плечо сапог и небрежно усадил обратно.

За дверью с пятью треугольными стеклами (три треснутых) и гравировкой на дереве в виде терновника горели свисающие с потолочных балок грязные фонари. От дыма тысячи трубок эти балки стали чернее типографской краски, воздух казался гуще от струящегося тумана. В передней комнате, где бросалась в глаза стойка бара, стояли столы, за которыми сидели с десяток мужчин в разной степени опьянения, а женщины в облегающих нарядах с перьями заигрывали с ними, прохаживаясь по залу. Эта картина была Мэтью знакома по тем вечерам, когда он следил за Эбеном Осли. Он понимал, что наиболее привлекательные из этих дам — лучше одетые и с лучшими манерами, если манеры здесь вообще котировались, — были из розового дома Полли Блоссом на Петтикоут-лейн, а неухоженные и отчаянные приезжали на пароме из Нью-Джерси.

Тут же к Джону Файву и Мэтью подлетели четыре таких дамы в возрасте от семнадцати до сорока семи, соблазнительно облизывая губы. Накрашены они все были так нелепо, что Мэтью рассмеялся бы, не будь он джентльменом. Коммерция есть коммерция, а конкуренция здесь суровая. И все-таки эти дамы понимали, кто клиент, а кто нет, и когда Джон мотнул головой, а Мэтью сказал: «Спасибо, не надо», они почти одновременно отвернулись, пожимая обнаженными плечами, и жизнь пошла своим чередом.

Из соседнего зала донесся шум — ревущие мужские голоса. Это, как понял Мэтью, резвились в своей стихии приверженцы азартных игр.

К нему и Джону подошла апатичная официантка, несущая кувшин вина, и Джон Файв сказал ей:

— Мы вон там сядем, подальше. Мой друг хочет поужинать.

— Бараний пирог с репой и говяжьи мозги с вареной картошкой, — автоматически процитировала она сегодняшнее меню.

— А можно бараний пирог с вареной картошкой? — спросил Мэтью, и она ответила взглядом, говорящим, что, может, и можно, а может, и нельзя.

— И два стакана вина, — добавил Джон. — Портвейна.

Она двинулась на кухню, а Мэтью вслед за Джоном — в игральный зал, где дым виргинского табака висел уже по-настоящему плотно. Здесь люди с первого взгляда казались скорее тенью, чем плотью, сидели они за столами, где шлепали картами, наваливались на доски, где гремели и перекатывались игральные кости среди нарисованных цифр. Тут послышался еще рев, похожий на взрыв, и кто-то вбил кулак в доску с воплем:

— А, мать его, Халлок! Все на черное!

У Мэтью возникла мысль, что, быть может, в некоторых сумасшедших домах — бедламах, как их называют, здравого смысла больше, чем здесь. И уж точно поспокойнее.

Шум стих — но легли на стол карты, покатились кости, и снова будто разверзлась в крике адова пасть, чтобы выдохнуть еще глоток хаоса. Мэтью подумал, что для некоторых из этих людей не так уж привлекательны выигрыш или проигрыш: их сюда тянет ради хаотических мгновений радости или ужаса, таких чистых в своей силе, что все остальное рядом с этим бледнеет.

— Посмотрите-ка! — крикнул кто-то слева от Мэтью, когда он разминулся с группой посетителей игорного зала. — Уж не Корбетт ли это?

Мэтью обернулся на голос и оказался рядом со столом для игры в кости в обществе двух молодых юристов: Джоплина Полларда и Эндрю Кипперинга. Оба держали в руках кружки с элем и были слегка навеселе. Особо стоило отметить темноволосую, далеко не отталкивающего вида проститутку лет двадцати, которая висела на левой руке у Кипперинга. Смоляные глубоко посаженные глаза казались пустыми, как выгоревшие дома на Слоут-лейн.

— Видишь, Эндрю? — спросил Поллард, ухмыляясь во весь рот. — Таки он. Единственный и неповторимый.

— Уж какой есть, извините, — ответил Мэтью.

— Отличный мужик! — Поллард ткнул его кружкой в больное плечо. Хуже того, он залил элем светло-синюю рубашку Мэтью — последнюю на данный момент чистую рубашку. — Всегда будьте собой, это вы правы! Верно, Эндрю?

— Всегда, — ответил Кипперинг, поднимая кружку и делая долгий глоток. Проститутка прижалась к нему, и Кипперинг поухаживал за ней, залив ей в горло малость эля.

— А это тогда кто? — Поллард показал на Джона Файва, и Мэтью успел отступить, чтобы его опять не облили. — Так, секунду! — Поллард повернулся к столу, где играли в кости, и людям, которые у него столпились. — Я тоже участвую, черт побери! Три шиллинга на якорь!

Мэтью увидел, что они играют в популярную игру «Корабль, капитан и команда», где играющему давалось пять бросков двумя костями, чтобы выбросить шестерку, пятерку и четверку именно в таком порядке, что соответствовало кораблю, капитану и команде. Остальные могли ставить на любые комбинации успеха и неудачи. Поллард только что поставил на «якорь», что означало появление тройки при первом броске.

— Мой друг Джон Файв, — сказал Мэтью, когда Поллард снова отвернулся от стола. — Джон, это господа Джоплин Поллард и Эндрю Кипперинг, оба — адвокаты.

— Первый бросок! Команда без корабля и единичка! — раздался голос от стола, сопровождавшийся мгновением хаоса. Четыре и один. Снова начались ставки лихорадочным звоном серебра о железо — монет в котелок.

Поллард только пожал плечами:

— Ну и черт с ним. Вы сказали, Джон Файв?

— Да, сэр. — Джон несколько отвлекся, потому что проститутка стала жевать левое ухо Кипперинга. — Я вас обоих видел в городе.

— А вы жених Констанс Уэйд, — заметил Кипперинг, осторожно пытаясь освободить ухо.

— Да, сэр. А могу я спросить, как вы об этом узнали?

— Я не думаю, что это секрет. Совсем недавно говорил с преподобным, и он мимоходом назвал ваше имя.

— Вы друг семьи?

— Двойные якоря! — выкрикнул ведущий, и снова радостно или разочарованно завыли игроки, и вся комната в клубящемся дыме, взрывах смеха и выкриках, требующих выпивки, вызвала у Мэтью ощущение уходящей из-под ног палубы на потерявшем управление судне. Он заметил мельком, что левая рука проститутки ползет к паху Кипперинга.

В хаосе шума, пока Кипперинг собирался ответить, Мэтью представилась возможность кратко вспомнить, что он знает об этих двух поверенных. Джоплин Поллард — мальчишеского вида, чисто выбритый, с коротко стриженными рыжеватыми волосами, большие карие глаза искрятся добродушием, лет ему слегка за тридцать, приехал в колонию в тысяча шестьсот девяносто восьмом году, чтобы стать младшим партнером Чарльза Лэнда — опытного преуспевающего адвоката. Не прошло и года, как Лэнд унаследовал приличную сумму из фамильного достояния в Англии и вернулся на родину, где стал, как сообщил магистрат Пауэрс, покровительствовать художникам и на любительском уровне заниматься политикой.

Таким образом, Поллард — «желторотый джентльмен», как назвал его Пауэрс, — вместе с доставшейся ему фирмой был поставлен перед выбором: тонуть или выплывать как умеешь. Вскоре он нанял к себе Брайана Фитцджеральда из одной бостонской юридической фирмы. Очевидно, дела его шли хорошо, судя по светло-серому сюртуку, манишке с кружевами и дорогим черным башмакам, начищенным до глянца.

Завершал это трио сияющей юности Кипперинг, приехавший из Англии два года назад с репутацией отличного юриста по коммерческим вопросам. Как слыхал магистрат от Полларда, Кипперинг слишком увлекся романом с женой одного банкира и заплатил за этот грех изгнанием из клуба джентльменов. Предполагалось, что он отбывает свое наказание в колонии в надежде когда-нибудь вернуться на широкое поприще, но в зрелом возрасте двадцати восьми лет Кипперинг — тощий и красивый волчьей красотой, два дня небритый, с изгибом густых черных волос, падающих со лба, с такими ледяными синими глазами, что их выражение почти пугало, — явно не был готов к объятиям кожаного кресла, когда вокруг бродят разрисованные куколки и льется вино из бочек в тавернах. Он явно также не рвался в список одетых с иголочки джентльменов, потому что его простой черный сюртук, белая рубашка без украшений и потертые черные башмаки видали лучшие времена.

Он перехватил руку молодой женщины, не давая ей добраться до своих сокровищ, и ласково, но твердо придержал ее в своей.

— Я давал преподобному юридический совет — ничего относящегося к его дочери. Но он счел себя обязанным — не знаю, по какой причине, — информировать меня о грозящем событии.

— Вы имеете в виду — о нашей свадьбе?

Кипперинга передернуло:

— Попросил бы вас воздержаться от подобных непристойных выражений.

— А ведь преподобный вряд ли одобрил бы посещение своим будущим зятем данного заведения, — сказал Поллард, растягивая губы в ехидной улыбке. — Как вы думаете?

— Думаю, что не одобрил бы, — ответил Мэтью, — но здесь кормят хорошо и дешево. Я неоднократно здесь обедал. Кроме того, мы с моим другом хотели бы поговорить наедине, что вполне можно сделать здесь в задней комнате.

— Разумеется. Я бы, конечно, поинтересовался, какие могут быть секреты между клерком магистрата и будущим зятем проповедника, ради которых надо закрываться в задней комнате подобного гадючника, но это же было бы бестактно?

— Джоплин, кончай докапываться к ребятам! — поморщился Кипперинг. — Этот молодой человек еще не женат. Раз он так решительно настроен двигаться к этой катастрофе, его только можно восславить за храбрость. Мне никогда не хватило бы духу просить у старого ворона руки его дочери. А тебе?

— Сэр! — начал Джон с таким жаром в голосе, что Мэтью было подумал, что драки не избежать. — Я бы попросил вас не отзываться о преподобном Уэйде в столь неуважительном тоне!

— Прошу прощения, не хотел никого обидеть. — Кипперинг приподнял кружку. — Это эль разговаривает.

— Вот именно, — сказал Поллард. — Когда-нибудь этот разговорчивый эль подведет тебя под хороший мордобой. Но послушайте, Корбетт, я хотел бы спросить вас про Деверика. Вы знаете, что он был моим клиентом.

— Нашим клиентом, — поправил его Кипперинг.

— Да, нашим клиентом. Быть может, лучшим нашим клиентом. А вы видели, как его труп валялся там на улице. Страшный конец для человека в его положении.

— Страшный конец для человека в любом положении, — возразил Мэтью.

Загремел, сокрушая барабанные перепонки, очередной вопль, сопровождаемый грохотом от стола, где метали кости. На той стороне стола кто-то проклинал растакую полосу невезения в какой-то карточной игре.

— Какие-нибудь мысли на этот счет есть? — спросил Поллард. — В смысле, вы сразу оказались на месте преступления, как говорит Лиллехорн. А недавно вы высказывали резонное мнение об организации зашиты закона в присутствии нашего нового денди-губернатора.

— Никаких мыслей, кроме очевидных. Я спросил бы, не знаете ли вы каких-нибудь врагов мистера Деверика.

Это был выстрел наугад, потому что вряд ли Деверик встретил бы врага с протянутой рукой, но надо же с чего-то начинать.

— Мы об этом уже говорили с Лиллехорном. — Кипперинг пытался помешать проститутке снова заняться карманами его сюртука — это было как удерживать рукой хорька. — У Деверика были враги в деловом мире. Но в Лондоне. Были проблемы с поставками от некоторых ненадежных коммерсантов, которым нам пришлось пригрозить судом, но дальше бряцания оружием дело не шло. Ничего больше.

— Должно быть что-то больше.

В разговор вступил Поллард:

— Тогда вас наверняка интересует, были ли враги у доктора Годвина, если, конечно, я правильно понимаю, что их убил один и тот же маньяк. Но если так, то нужна ли маньяку причина для убийства? Абсолютно не нужна! — ответил он сам себе.

— Я вот думаю, — сказал Мэтью, — что если Маскер — вовсе не маньяк, а умный человек, скрывающий свои мотивы?

— И что это за мотивы? — спросил Кипперинг, хотя ему приходилось то и дело отвлекаться: проститутка, которой не удалось опустошить его карманы, стала облизывать и целовать ему шею.

— Понятия не имею, но мне хотелось бы знать, нет ли какой-то связи между доктором Годвином и мистером Девериком. Вы не знаете ничего такого?

Снова взревели игроки, какой-то разозленный проигравший с размаху дал по столу ладонью, мимо Мэтью, как дикая кошка в джунглях, проскользнула проститутка в высоком рыжем парике и с белой краской на физиономии, ущипнув его по дороге за зад, а Поллард повернулся к столу, где метали кости, и крикнул, перекрывая голоса ставящих:

— Не метать, пока я не поставлю! Чей бросок сейчас? Твой, Виндхэм?

— Не вижу никакой связи, — сказал Кипперинг, изо всех сил сражаясь с извивающейся распутницей. — Он не был пациентом доктора, если вы это имеете в виду. И Годвин не был нашим клиентом.

Мэтью пожал плечами:

— Да я и не думал, что это так просто. Ладно, мы пойдем. Всего вам доброго.

— И вам тоже, — сумел ответить Кипперинг. — И удачи… в вашем деле, какое бы оно ни было.

Он поудобнее перехватил девицу и тоже погрузился в азарт игры.

Задняя комната «Тернового куста» находилась в конце короткого коридора, где висела табличка: «Азартные игры запрещены. Женщинам вход воспрещен». Здесь, в таверне, располагалась «столовая» для джентльменов, чтобы они могли обсуждать свои дела в относительной тишине. Конечно, шум игры сюда доносился, но был уже терпимым. Комнату тускло освещали несколько фонарей. У одного из шести столов, достаточно далеко стоящих друг от друга, сидели трое мужчин. Все они дымили длинными глиняными трубками, плавая в клубах дыма, разговор у них шел тихий и серьезный. Никто из них не глянул в сторону вошедших. Мэтью и Джон выбрали самый дальний от двери стол в противоположном углу.

Они еще не успели устроиться, как подошла официантка, поставила два стакана портвейна и пошла прочь. Мэтью стер с ободка стакана что-то вроде присохшего куска еды, надеясь только, что это не говяжьи мозги.

Джон Файв сделал долгий глоток вина и сказал:

— Я просто не знал, куда мне еще обратиться, Мэтью. Когда Констанс мне рассказала, я ей сказал, чтобы не тревожилась. Сказал, что все утрясется, но… я не знаю, Мэтью. Лучше не становится.

— Ты бы начал с самого начала, — посоветовал Мэтью.

— Она говорит, что это началось около месяца назад. В конце мая или начале июня. Ее отец всегда любил гулять приблизительно на закате. Говорил, что ему так легче дышится. И ее никогда это не беспокоило. Но вдруг он стал выходить все позже и позже. Сейчас почти каждый вечер — после десяти. И когда он возвращается обратно, то он…

Джон замялся. Было видно, что ему очень неловко развивать эту тему.

— Ну? — подсказал Мэтью. — Когда он возвращается обратно — то он что?

— Он приходит не такой. — Джон закрутил вино в стакане водоворотом и глотнул еще. — Констанс говорит, что он возвращается мрачный духом. Тебе эти слова что-нибудь говорят?

— Что она хочет этим сказать? Сердитый, в меланхолии?

— Наверное, если это слово значит — печальный. Или просто… ну, не знаю. Будто он не хотел ходить туда, где был, но должен был идти. — Джон посмотрел другу в глаза, и его взгляд был одновременно и страшно серьезным, и почти умоляющим. — Только никто этого не должен знать. Я знаю, многие горожане считают Уильяма Уэйда прямолинейным и жестокосердным начетчиком, но я от него ничего, кроме добра, не видел. Констанс тоже его нежно любит и говорит, что для нее лучшего отца никогда не могло быть. И еще он умный человек — не только в делах религии. Он при любой возможности ходит рыбу ловить, ты это знаешь?

— Нет, не знал.

— Теперь знаешь. У него есть любимое место в конце Винд-Милл-лейн. Я ходил с ним как-то в субботу утром. Он о чем хочешь может разговаривать. Умеет предсказать погоду, а за домом у него такой огород, что куда там бабуле Кокер.

— Правда?

Это действительно производило впечатление, потому что восьмидесятитрехлетняя бабуля Кокер — приехавшая в голландский Новый Амстердам всего в пятнадцать лет — выращивала помидоры, кукурузу, фасоль и дыни такие, что на фермерском рынке возле ее прилавка собиралась толпа.

— Я вот чего хочу сказать: преподобный Уэйд не из тех проповедников, кто пробегает по городу, вытаращив глаза с криком «Покайтесь перед Господом» и вынимая денежки из всех Питов, Полов и Мэри, до которых успевает дотянуться. Ты же знаешь таких?

Мэтью кивнул. Он отлично знал этот тип. Видел такого близко, Исход Иерусалим его звали.

— Уильям Уэйд — человек достойный, — говорил Джон. — Если он попал в беду, то не по своей вине.

— В беду? — нахмурился Мэтью. — Почему ты выбрал такое слово?

— Что-то его грызет, — последовал мрачный ответ. — Констанс говорит, что он почти перестал спать по ночам. Она слышит, как он встает с кровати и ходит по комнатам. Просто ходит туда-сюда по половицам, туда-сюда… Погоди… вот тебе еду принесли.

Подошла официантка, неся поднос, где стояла коричневая миска. Поставив ее перед Мэтью, она дала ему деревянные вилку и ложку и спросила:

— Наличные или кредит?

— На мой счет, Роза, — вмешался Джон Файв. Официантка пожала плечами, будто это все ей глубоко безразлично, и вышла из комнаты, оставив у Мэтью впечатление, что Роза «Тернового куста» — весьма колючий экземпляр.

В миске находилось жаркое, похожее на лужу грязи, содержащее не поддающиеся определению элементы. Мэтью помешал его ложкой, но не смог понять, что это: бараний пирог, бычьи мозги, вареная картошка, репа, какая-то комбинация всего вышеперечисленного или вообще сюрприз повара. Но он был достаточно голоден, чтобы это попробовать, и убедился, что данное вещество, чем бы оно ни было, пряное, копченого вкуса и очень даже ничего. Таким образом, за внешний вид минус, но за качество — двойной плюс. С облегчением он приступил к ужину, кивнув Джону, что слушает.

— Расхаживает по комнате, как я уже сказал, — продолжал Джон. — Однажды Констанс показалось, что он там плачет от кошмарного сна. А в другой раз как-то… она услышала рыдания, которые чуть ей сердце не разорвали.

— Я так понимаю, она спросила его, что у него за беда?

— Она не употребила этого слова, но — да, спросила. В тот единственный раз, когда вообще стал об этом говорить, он сказал, что все будет хорошо и уже скоро.

— Уже скоро? Это он так говорил?

Джон кивнул:

— Да. То есть так мне передала Констанс. Он ее усадил, взял за руки, заглянул в глаза и сказал: он знает, что ведет себя странно, но ей не следует беспокоиться. Он сказал, что это его проблема и что он должен ее решить по-своему. И попросил ее, чтобы она ему верила.

Мэтью пригубил портвейн.

— Но она, очевидно, чувствует, что эта «проблема» никак не решается? Что она его все так же беспокоит и почти жить не дает?

— И он все еще разгуливает по ночам. Вот, например, во вторник вечером.

Мэтью перестал есть:

— Убийство Деверика?

— Нет, я не про это. Во вторник вечером, около одиннадцати, в дверь преподобного постучали. Он велел Констанс, чтобы она сидела в своей комнате, и пошел посмотреть, что это за поздний посетитель. Она слышала, как он с кем-то говорил, потом надел свою уличную одежду и велел ей не беспокоиться, хотя ему надо будет уйти. И она сказала мне, Мэтью, что глаза у него были испуганные. Она сказала, что это было ужасно — страх на лице отца. — Джон залпом допил портвейн и посмотрел так, будто бы хотел увидеть еще полный стакан. — Когда он вышел… Констанс подошла к окну и выглянула, на восток по Мейден-лейн. Она увидела, что преподобный уходит с каким-то человеком, который несет фонарь. Она решила, что это мужчина. И у двери она слышала мужской голос. Подумала, что это может быть даже старик. Но впереди, на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, стояла женщина.

— Женщина, — повторил Мэтью. — Она в этом уверена?

— Она видела женское платье и чепец, но лица не разглядела.

— Хм, — сказал Мэтью, поскольку ничего другого ему в голову не пришло. В уме он пытался восстановить, что могло случиться в ту ночь. Преподобный Уэйд и его дочь жили в домике на Мейден-лейн между Нассау-стрит и Смит-стрит. Артемис Вандерброкен постучал в дверь вызвать преподобного, и тот, быстро одевшись, вышел. Уэйд шел на юг по Смит-стрит вместе с Вандерброкеном и неизвестной женщиной, когда сзади послышался крик Филиппа Кови. Может быть, не сзади, а почти рядом. Быть может, они как раз прошли мимо, когда Кови стал звать на помощь, и потому оказались на месте так быстро.

Интересно, подумал Мэтью. А что сталось с женщиной?

— Вскоре после ухода преподобного, — продолжал Джон, — Констанс услышала суматоху и звон колокольчика. Я думаю, это было на месте преступления. Выйти она побоялась, встала на колени, начала молиться, чтобы с отцом ничего не случилось, но не могла снова лечь спать. Он вернулся примерно через час после этого и направился прямо к себе в комнату.

— Она его спросила, где он был?

— Нет. Она хочет, чтобы он ей сам рассказал, когда решит, и она действительно ему верит, Мэтью.

— Понимаю. И Констанс даже не догадывается, что ты пришел ко мне?

— Не догадывается, — ответил Джон.

— Можно ли мне спросить, зачем ты тогда это делаешь? Не предаешь ли ты таким образом ее веру в отца?

Джон опустил глаза и ответил не сразу:

— Мэтью, я люблю Констанс. Люблю всем сердцем. И я не хочу, чтобы она страдала. Не хочу, чтобы она знала тяжелые стороны жизни. Мерзкие стороны. Если я могу ее от этого защитить — или не позволить нанести ей душевную рану, даже ее отцу, — я все для этого сделаю. Если он влез во что-то, во что влезать не следовало, я хочу знать об этом раньше, чем узнает она. Чтобы, может быть, смягчить для нее удар. А может быть… я смог бы помочь преподобному Уэйду освободиться от того, что с ним происходит. Но только нужно выяснить, что это. — Он кивнул, все еще не поднимая глаз, темных и запавших. — Если это называется предать доверие — пытаться спасти девушку от душевной раны… то я это с радостью сделаю столько раз, сколько понадобится.

Вот теперь у Мэтью все в голове сложилось.

— Ты не хочешь следить за преподобным сам, чтобы тебя вдруг не увидели, и потому хочешь, чтобы это сделал я.

— Да, — с надеждой сказал Джон. — Я могу тебе немного заплатить, если это тебе подойдет.

Мэтью допил вино, но не ответил. Он подумал, что если действительно станет следить за преподобным, то может узнать, куда они с Вандерброкеном ходили и почему лгали в ночь убийства Деверика, что шли в разные места.

— Ну что? — напомнил о себе Джон.

Мэтью прокашлялся.

— Ты не знаешь, выходил ли преподобный вчера вечером?

— Констанс говорила, что он был дома. Понимаешь, в том-то и дело. Он эти три недели ни разу не оставался дома два вечера подряд. Даже когда дождь шел, все равно выходил. Вот почему она думает, что сегодня он пойдет, и скорее всего между девятью тридцатью и десятью.

— Но она не может быть уверена ни в том, что это будет сегодня, ни что в указанное время?

— Думаю, что нет.

Мэтью не пришлось долго раздумывать.

— Ладно. Я попробую сегодня между половиной десятого и десятью. Если придется, я буду ждать до десяти тридцати, но потом иду домой.

Он знал, что будет ждать и до одиннадцати, и позже, но не хотел выдавать своего энтузиазма.

— Спасибо, Мэтью, и благослови тебя Бог за такую помощь. Хочешь, я тебе заплачу?

— Нет. Я это делаю, чтобы показать, что не таю зла.

А заодно, подумал Мэтью, выяснить вопрос насчет Уэйда и Вандерброкена. Но женщина — это новый кусочек в мозаике. Прежде всего кто она? Во-вторых, почему она ждала на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, а не подошла к дому с доктором Вандерброкеном?

Вернулась официантка, принесла еще вина, но Мэтью уже получил все, что ему было нужно, и был готов уходить. На пути к выходу, где Джон должен был подписать свой счет, они снова прошли через игорный зал, где за эти полчаса стало еще более дымно, людно и шумно. Проститутки в кричащих платьях и крашеных париках, с лицами, заляпанными белой пудрой, красными румянами и темными тенями, бродили меж столами, охотясь за монетами. А мужчины, которым эти монеты принадлежали, были только препятствиями на пути к цели. В зале Мэтью не увидел ни Полларда, ни Кипперинга, но они могли просто перейти к другому столу.

Мэтью и Джон уже прошли полпути, как вдруг дорогу им перегородили две густо накрашенные куколки, будто вынырнувшие из дыма рядом с игральным столом. Одна была не слишком молода и размером с Хирама Стокли, другая — тощий призрак лет, быть может, тринадцати. На оскаленные в улыбке кривые черные зубы страшно было смотреть. Джон Файв выставил локоть и удержал пузатую на расстоянии, а Мэтью шагнул в сторону от девчонки, обогнул двух человек, стоящих на дороге, — и тут будто получил удар в живот, когда увидел рядом с собой, совсем рядом, Эбена Осли за карточным столом.

Он сидел с тремя другими, но Мэтью не узнал среди них тех бандитов, которые так жестоко обошлись с ним вечером в понедельник. Все игроки смотрели только на карты, которые сейчас сдавали. Мэтью заметил, что у Осли самая маленькая кучка серебра из всех, и на скулах и на лбу у него пот. Белый парик съехал на сторону.

Мэтью смотрел, скорее завороженный видом своего врага, чем заинтересованный игрой. Игроки бросали монеты и карты, потом один из них радостно заорал, и Осли скривился так, будто змея выползла у него из кружки эля. Он шумно выдохнул — то ли в отчаянии, то ли в отвращении, полез за своим вечным блокнотом с золотым орнаментом на обложке, открыл его и стал что-то писать карандашом, обернутым лентой. «Убытки отмечает, — подумал Мэтью. — Чтоб они у тебя только росли всегда!»

И вдруг, как дикий зверь, почуявший, что за ним наблюдают, Осли вскинул голову и впился взглядом в глаза Мэтью. Сквозь плавающий дым они смотрели друг на друга, а за другими столами так же шлепались карты и катались кости, вопили от радости удачливые и проклинали судьбу проигравшие, шептали что-то гостям проститутки и какая-то бурая собака шныряла вокруг в надежде стащить объедок.

И так же резко Осли отвел глаза, дописал, что писал у себя в блокноте, закрыл его со звучным хлопком и ударил массивным кулаком по столу, требуя сдавать на следующий круг.

Мэтью тоже отвернулся и вышел в передний зал, где как раз Джон Файв подписывал свой счет у содержателя таверны.

— Я уж было потерял тебя в толпе, — сказал Джон. — Нехорошо тебе, что ли?

— Да нет, все в порядке, — ответил Мэтью, — но на свежий воздух выйти стоит.

И он вышел на Бродвей, отвлекаясь мыслями от Эбена Осли и думая о деле, которым будет заниматься сегодня вечером. Джон Файв шел рядом с ним, не заметив той короткой и молчаливой сцены, что разыгралась несколько минут назад.

Глава 15

Около десяти часов вечера Диппен Нэк остановился у колодца посередине Мейден-лейн. Отставив в сторону фонарь и короткие вилы, он опустил в колодец ведро и глотнул воды, которую запил мощным глотком из кожаной фляжки, добытой из внутреннего кармана. После этого он подобрал свое имущество, обошел колодец, помахал фонарем, светя на дома и лавки и держа вилы наготове, после чего решил, что это вполне достаточная инспекция. Далее Нэк направился по Мейден-лейн на запад, в сторону Бродвея.

Мэтью вышел из-за угла магазина париков Джейкоба Вингейта, где прятался, и проводил взглядом неприятного коротышку, шествующего как бантамский петух. Нэк был из тех горе-констеблей, что создали этой должности дурную славу. Скорый на обвинения в адрес невинного гражданина и скорый на ногу при первом же признаке настоящей опасности, Нэк обладал еще и злобным характером. Несколько магистратов — Пауэрс в том числе — выносили ему предупреждения, чтобы перестал таскать ключи у тюремщика и приходить мочиться на заключенных, пока они спят.

Присматривать за домом преподобного Уэйда оказалось труднее, чем Мэтью рассчитывал — Нэк был уже вторым констеблем на Мейден-лейн за час. Первый, Сильвестр Коппинз, был вооружен топором. Было бы нехорошо, если бы увидели, как Мэтью шатается поблизости, но, по счастью, между магазином Вингейта и соседним зданием был просвет в три фута, чего Мэтью оказалось вполне достаточно, чтобы спрятаться. На этих улицах мало домов стояло впритык, и Мэтью подумал, не так ли и Маскер исчезает из виду, от укрытия к укрытию, когда уходит с места преступления. Но сейчас Мэтью показалось, что констеблям было велено совершать обходы быстрее обычного, а это значит, что Лиллехорн больше озабочен видимостью, чем защитой жителей, или же сами констебли торопятся. То, что Нэк, перед тем как глотнуть из фляжки, выпил воды, дало Мэтью понять, что коротышка желает остаться в более бдительном состоянии, чем это было бы нормально для трусливого пьяницы, даже вооруженного вилами.

Мэтью хотелось бы иметь лампу, но сегодня вечером он рад был темноте. И еще ему не помешала бы рапира или пистолет. Да хоть бы и праща. Он очень остро чувствовал собственную незащищенность, а потому бдительно оглядывался, чтобы никто не свалился ему на спину из щели, дающей укрытие.

Было настоящим безумием оказаться здесь, подумал он уже не в первый раз. Несколько раз он видел прохожих — одни шатались, пьяные, другие шли быстрым шагом, стремясь уйти с улицы. Мэтью сомневался, что храбрость констеблей выживет после одиннадцати, когда растают свечи в фонарях. Может быть, преподобный Уэйд и не выйдет сегодня, ибо он, хотя и был служителем Бога, отлично сознавал, на что способен дьявол.

Может, действительно лучше пойти сегодня домой в половине одиннадцатого, решил Мэтью, прислушиваясь к тиканью часов в кармане. Но тут его внимание привлекло движение справа, сердце пропустило удар, и он мгновенно отступил в укрытие. Мимо быстро прошли два джентльмена с фонарем и с тростью каждый и скрылись из виду. Нервничает город Нью-Йорк, а ведь еще не вышла «Уховертка» Григсби. Мэтью, расставшись с Джоном Файвом, еще немного посидел в «Галопе» и узнал от завсегдатаев, что Ефрем Оуэлс действительно помогает сегодня Григсби печатать листок — работа, которая вполне может затянуться до утра.

Время шло. Мэтью решил, что сейчас уже около половины одиннадцатого. На Мейден-стрит все было тихо. Мэтью присел, чтобы дать отдых ногам, потом встал, когда затекли колени. По привычке оглянулся влево и вправо, потом назад, но все время держал под наблюдением дверь Уэйда на той стороне улицы за два дома от себя.

Уже одиннадцать, должно быть, подумал он. Света было недостаточно, чтобы смотреть на часы. Еще чуть-чуть — и станет ясно: ловить нечего.

Примерно через три минуты после этого решения Мэтью увидел движущуюся свечу в окне дома Уэйда. Он стал ждать, надеясь, что либо священник, либо его дочь просто ходят по дому, и ночного путешествия не будет.

Но вдруг дверь открылась, оттуда вышел мрачный человек, держащийся очень прямо, в черном сюртуке и черной треуголке, в желтом круге света из отверстий жестяного фонаря. Уильям Уэйд закрыл за собой дверь, спустился по четырем ступенькам на улицу, прошел мимо Мэтью, направляясь на север, не спеша, но и не медля. Мэтью вжался в стену магазина париков. Уэйд свернул на Смит-стрит, и преследование началось.

Мэтью шел следом, но дал преподобному достаточно форы. На Смит-стрит никого, кроме них, не было. Они миновали — сперва один, потом второй — место, где убили Деверика. Мэтью почувствовал ползущие по спине мурашки и представил себе, что за ним тоже следят, как он следит за преподобным Уэйдом. Он было подумал взять себе фонарь с углового столба, но присвоение городского имущества — за такое преступление клеймили правую руку буквой «В». А кроме того, Мэтью не хотел показывать свет преследуемому. Никогда еще ночь не казалась такой темной, но к добру или к худу, Мэтью приходилось к этой темноте приспосабливаться.

Вскоре выяснилось, что бродит где-то смертоубийственный Маскер или нет, но некоторые жители города дома сидеть не хотят. Веселая скрипка слышалась из «Кошачьей лапы» слева по Уолл-стрит. На той стороне Уолл-стрит и ниже возле портового невольничьего рынка у «Петушиного хвоста» стояла группа мужчин, на повышенных тонах ведущих какую-то дискуссию, и их голоса тоже стали затихать позади. В это злачное место тянуло и буянов, и пижонов, и не один человек уже был здесь убит в ходе воодушевленных споров на столь банальные темы, как спекуляции на муке и китовом жире.

А проповедник шел на юг по Смит-стрит, и Мэтью следовал за ним на почтительном расстоянии. Навстречу попадались прохожие, идущие по двое и по трое, но Уэйд не поднимал головы и целеустремленно шагал вперед. Мэтью тоже не смотрел в лица встречных, потому что все они были если не пьяны, то уж точно навеселе. Зато и ему в лицо никто не смотрел, и Мэтью подумал, что хотя ночные бродяги играют в азартную игру, они — как и он сам — страшатся неизвестного.

Они миновали мигающий фонарь на углу Слоут-лейн, куда Мэтью проследил путь Осли до той неприятной встречи в понедельник. Тут до него дошло, что он сейчас, быть может, выслеживает «таинственного незнакомца» в черной одежде и черной треуголке, который тогда стоял и смотрел на него. Интересно, узнал тогда его преподобный или же просто увидел некую опасность, возникшую в темном и выгоревшем переулке? В любом случае, очевидно, цель, которую преследовал тогда Уэйд, сковала ему язык.

Преподобный Уэйд свернул направо на Принцесс-стрит, мимо мастерской оружейника, и Мэтью свернул вместе с ним, но осторожнее. Они шли теперь на запад в сторону Брод-стрит, миновали «Слепой глаз» — еще один печально известный притон азартных игр; насколько Мэтью знал, одно из любимых мест Гарднера Лиллехорна. Притон все еще был открыт, и приглушенные выкрики завсегдатаев долетали из двери, над которой висела вывеска — глаз с белым зрачком. Как было сказано, что бы ни случилось в «Слепом глазу» — никто этого не увидит.

Переходя Брод-стрит, проповедник слегка взял к югу и вышел на узкую Петтикоут-лейн.

Идущий следом Мэтью заметил, что преподобный замедлил шаг. Путь лежал мимо закрытых ставнями лавок и безмолвных домов, но в ночном воздухе слышался женский смех, будто серебряные монетки сыпались на мостовую.

Примерно посередине Петтикоут-лейн, по правой стороне улицы, отделенный от соседних зданий изгородью чуть ниже человеческого роста, стоял двухэтажный кирпичный дом, выкрашенный розовой краской. Красивый дом, выстроенный когда-то голландским экспортером меха, с высокими окнами под остроконечной крышей и двумя трубами — по одной в каждом конце дома.

На глазах у Мэтью преподобный остановился прямо перед домом и уставился на него, держа фонарь сбоку. Свет канделябров лился сквозь газовые занавески на окнах, и видно было, как движутся внутри тени.

Преподобный Уэйд не сдвинулся с места. Мэтью понял, что этот человек пришел туда, куда шагал, и просто смотрит на дом с выражением лица, которое невозможно понять.

Это был дом Полли Блоссом. За этими стенами жили от четырех до восьми шлюх — все говорили по-разному. Мадам Блоссом была требовательная хозяйка и школила своих дам, добиваясь от них определенного объема работы и определенного дохода в обмен на проживание. Сама она тоже для избранных клиентов труда не чуралась. Из ее истории Мэтью знал только то, что она приехала из Лондона и основала свое заведение в тысяча шестьсот девяносто четвертом году. Много юных несчастных голубиц живали здесь, и уж наверняка сонмы мужчин побывали в этом доме. Таков был факт жизни, и вряд ли кто в Нью-Йорке бросил бы в сторону этого дома косой взгляд или недоброе слово, учитывая, сколько жертвует мадам Блоссом на общественные нужды — на поддержание колодцев, в частности.

Но где имение, а где вода? Что понадобилось преподобному Уэйду именно здесь?

Вдруг Мэтью с ужасом себе представил, что священник просто войдет в розовую железную калитку, поднимется на крыльцо и постучит в дверь: тогда Мэтью станет хранителем знания, которое сделало бы этого человека изгоем в городе. Как ни либерален просвещенный Нью-Йорк, он не простит служителю божьему шашни с проститутками.

Но тут резко открылась дверь, на крыльцо вышел человек, обернулся что-то сказать женщине, стоявшей у него за спиной, и так же резко преподобный Уэйд исчез с улицы. Мэтью тоже прижался спиной к двери дома, у которой стоял. Секунду спустя послышались шаги, и недавний клиент предприятия мадам Блоссом прошел мимо, оставив дымный след от своей трубки, а Мэтью подумал, что именно на его месте должен был бы стоять Маскер, если бы желал убить этого человека, наполовину ошалелого, наполовину одурманенного.

Медленно и осторожно Мэтью снова выглянул вдоль Петтикоут-лейн. Преподобного нигде не было видно. «Ушел, — подумал Мэтью. — Но… нет, не мог он вот так исчезнуть».

Он подождал еще секунд пятнадцать, и тогда блеснула лампа, и из щели между домами высунулся Уэйд, как улитка из раковины. То есть высунул только голову и плечи. И снова он держал фонарь очень низко, освещая только булыжники, а сам смотрел на дом Блоссом, будто загипнотизированный.

Так в чем же тут дело? Мэтью все еще был в ужасе, что сейчас станет свидетелем грехопадения священника, но если Уэйд заворожен какой-то из местных дам и потому регулярно сюда приходит, отчего же он просто не войдет?

Потому что здесь не только пешая прогулка и этот дом, сказал себе Мэтью. Есть еще и доктор Вандерброкен, и женщина, которая ждала на углу. Есть срочность и тайна, есть…

Есть факт, что сейчас прямо на глазах у Мэтью преподобный Уэйд прислонился лбом к камням стены, закрыл глаза рукой, и послышались раздирающие душу рыдания.

Мэтью стало стыдно, что он оказался свидетелем этой сцены, и он уставился на кирпичи тротуара. Все затея обернулась так, что знал бы заранее — ни за что не согласился бы. А сейчас он тоже стал участником этой тайны, и зная собственную натуру, заставлявшую его считать ангелов на кончике иглы, Мэтью понимал, что теперь не успокоится, пока не узнает, почему рыдал Уэйд перед домом, где не проливают слез.

Потом послышались шаги, они приближались. Преподобный снова пустился в путь. Мэтью выглянул и увидел, что Уэйд с фонарем идет по другой стороне улицы, возвращаясь домой той же дорогой, что и пришел. Он понял, что ему грозит опасность быть обнаруженным, если Уэйд посветит в его сторону, распластался на двери спиной и задержал дыхание.

Проповедник прошел мимо, опустив голову. Какая бы тревога — или беда, как сказал Джон Файв, — ни поразила этого человека, но бремя ее было так тяжко, что ни влево, ни вправо он не смотрел, когда проходил мимо Мэтью, застывшего как статуя. Уэйд перешел Брод-стрит, и только тогда Мэтью осмелился шевельнуться. Видно было, как преподобный ушел на Принцесс-стрит, очевидно, направляясь домой.

У Мэтью уже не было присутствия духа, чтобы следить за кем бы то ни было. Он хотел только добраться до дома, почитать что-нибудь, чтобы заснуть, и проснуться на рассвете.

Он направился на север по Брод-стрит — пустынной, если не считать движущегося за несколько кварталов фонаря возле Уолл-стрит. И этот фонарь тоже вскоре исчез в западном направлении.

На Мэтью свалилось бремя решения: что же делать с тем, что он сегодня узнал? Когда Джон Файв поинтересуется, где был преподобный, что ему сказать? Он же не мог ручаться, что Уэйд приходил и стоял перед домом Полли Блоссом каждую ночь. Но тут и одного раза достаточно. Какой может быть мотив у служителя Божьего, чтобы…

Из темноты вылетела черная узловатая трость, вполне пригодная, чтобы вышибить человеку мозги, и толкнула Мэтью в левую ключицу, да так, что он завертелся.

— Я знал, что это ты! Ах ты мерзавец мелкий, я знал!

Трость прилетела слева, из-за угла ссудной кассы Сайласа Дженсена на пересечении Брод-стрит и Баррак-стрит. За тростью в слабом свете догорающего уличного фонаря шатался Эбен Осли, где-то сегодня уже потерявший свой парик. Раздувшиеся щеки пламенели, пот блестел на лбу, седые пряди прилипли к голове. В руке Осли держал фонарь, от свечи остался почти что мигающий за стеклом огарок. Рот у Осли дергался от злобы, когда он замахнулся для удара погрубее.

— Я тебе говорил, чтобы ты не ходил за мной? Говорил? Я тебя проучу, проклятая твоя душа!

Мэтью легко уклонился от удара.

— Прекратите, — сказал он.

— Ты еще мне приказывать будешь? Ах ты щенок! — Снова взлетела и опустилась трость, но на этот раз Осли не удержал равновесия, и его бросило на стену Дженсена. Он привалился к ней, тяжело дыша от гнева, но принятое им увеселяющее налило ему ноги свинцом. — Я тебя убью! — прохрипел он. — Убью и закопаю как нечего делать!

— Вряд ли, — ответил Мэтью.

Он подумал, что легко мог бы вырвать трость у Осли и оставить ему на память несколько хороших синяков. Мог бы так настучать по голове, что люди бы приняли это за новый парик — багровый и комковатый. Мог бы сбить его с ног и как следует, с размаху влепить ногой по этой жирной морде, чтобы потешить душу.

Беда в том, что его душа не хотела такой потехи.

Громил Осли поблизости не было видно. И констеблей тоже. Мэтью предоставлялся шанс отомстить за всех, кто страдал в приюте. За себя тоже, потому что он был слишком слаб в те далекие дни, когда вышел из «Дома св. Иоанна для мальчиков» на службу к магистрату Вудворду. Вот сейчас он и мог сделать то, что так давно планировал и о чем столько думал: взять фунт мяса за них за всех, и за Алана Спенсера тоже.

— Я видел, как ты за мной шел! — кипел Осли, нетвердо держась на ногах и туго соображая. — Еще когда я из «Адмирала» выходил. Ну, вот я перед тобой! Чего тебе надо?

Вопрос хороший, но Мэтью прежде всего чувствовал необходимость отвергнуть необоснованное обвинение.

— Я не шел за вами. Я даже близко не был сегодня возле «Старого адмирала».

— Врешь, мерзавец! Я видел, как ты за углом спрятался!

— Вряд ли вы что-нибудь могли разглядеть, но это был не я. На самом деле, — продолжал Мэтью, — я просто не хочу больше на вас тратить время. — Говоря эти слова, он понял, что это правда. У него теперь было и направление, и цель — работа в агентстве «Герральд». Зачем вообще тратить время на разговоры с этой мерзкой скотиной?

Но Осли выпрямился во весь рост, хоть и остался при этом намного ниже Мэтью, и попытался придать себе достоинства. Выпятив вперед свою коллекцию подбородков, он растянул губы в подобии улыбки.

— Ты просто понял, — сказал он, — ты наконец-то понял и запомнил, мальчишка, что я натянул тебе нос. Никто против меня не хочет давать показания. Вчера не хотел, сегодня не хочет и завтра не будет. А с чего бы это? Может, потому, что все они знают — все как один, — что получили по заслугам? Они воображали себя невесть какими могучими, а я им напомнил, кто они. Кто-то ж должен был дать этим мальчишкам урок, которого они не забудут? Это ж моя работа, моя профессия!

Мэтью даже не знал, что отвечать на такие тирады пьяного куража, и потому промолчал. Но былой гнев, горевший еще два дня назад, погас. Мэтью начал понимать, что перед ним раскрывается новая жизнь, с новыми возможностями и приключениями, а Эбен Осли остался в прошлом. Может быть, этот человек избежал правосудия, может быть, это неправильно и несправедливо, но Мэтью что мог, сделал. И сейчас наконец, после всех этих лет, готов был оставить это дело.

— Натянул тебе нос, — повторил Осли, пуская слюни. — Натянул тебе нос.

Он кивнул сам себе, глянул остекленевшими припухшими глазами, потом качнулся прочь и побрел, шатаясь, на запад по Баррак-стрит, опираясь на палку и мигая фонарем в руке. У Мэтью мелькнула мысль, что зрелище и впрямь довольно жалкое. Потом он опомнился, сплюнул на мостовую, будто раскусил случайно какую-то дрянь, и пошел дальше на север.

Его слегка трясло после этой встречи. Хороший удар тростью был бы достойным завершением… Усилием воли он отвлекся от мыслей об Осли и стал думать, что скажет Джону Файву. Может быть, вообще ничего не говорить, а сперва проследить за преподобным Уэйдом еще раз. Интересно, что предложила бы миссис Герральд. В конце концов, она эксперт в такого рода…

Мэтью шагнул в очередной раз — и остановился. Внимательно прислушался, склонив голову. Ему показалось, или только что послышался звон разбитого стекла?

Где-то позади. Он оглянулся.

Улица была пуста.

Если это действительно разбилось стекло, то где-то на Баррак-стрит.

Фонарь Осли, понял Мэтью. Пьяный кретин уронил фонарь.

«Я видел, как ты за мной шел».

«Я видел, как ты за углом спрятался».

Где-то далеко лаяла собака. Где-то в другой стороне кто-то пел срывающимся неразборчивым голосом, то громче, то тише, то совсем исчезая по капризам ночного ветерка.

Мэтью глядел назад, на угол Баррак-стрит.

«Я видел, как ты за мной шел».

— Осли? — позвал он, но ответа не последовало. Он подошел ближе, выглянул в темноту вытянутой Баррак-стрит. — Осли?

«Брось ты этого гада, — подумал Мэтью. — Ну, валяется он там себе пьяный, вот и все. Плюнь на него и иди домой».

Потрясающе, насколько одиноким можно себя чувствовать в городе на пять тысяч душ.

У Мэтью перехватило горло. Кажется, что-то там шевельнулось. Темное на темном, как-то очень активно движется.

Взявшись за грязный фонарь, висящий на уличном столбе, Мэтью снял лампу с крюка. Мелькнула мысль, что надо позвать констебля, но он не очень понимал, что видит. С колотящимся сердцем он настороженно двинулся по Баррак-стрит.

Потом тусклый круг фонаря высветил Эбена Осли, лежащего на тротуаре на спине, а рядом — разбитый фонарь. В лужице воска еще горел красный огонек. У правой руки Осли лежала трость, выпавшая из разжавшихся пальцев.

Мэтью хотел сказать: «Встаньте!», но голос пропал. Он попытался снова, но получился только хриплый шепот.

Лежащий не шевелился. Мэтью подошел поближе, посветил фонарем на тело, и стало ясно — страшно, кроваво, позарез ясно, — что Эбен Осли получил свою последнюю сдачу карт.

Как ни потрясен был Мэтью, как ни пыталась паника овладеть его нервами и приказать им бросаться наутек, его холодный и аналитический ум удержал власть. Ум обострил чувства Мэтью и укрепил его волю, заставил стоять и смотреть и воспринимать с тем ясным и дистанцированным рассуждением, что так помогает при игре в шахматы.

У Осли было глубоко перерезано горло — тут сомнений не оставалось. Все еще лилась толчками кровь. Еще непроизвольно подергивались руки, будто перила ведущей в ад лестницы обледенели. В ужасе раскрытый рот, полные того же ужаса глаза, налитые кровью и блестящие, словно еще влажные от морской воды устрицы. Нож поработал не только над горлом, но и над лицом Осли — блестели красным начерченные вокруг глаз штрихи и выступали из них, сползая вниз, струйки крови. Если этот человек еще был жив, то окончательная смерть была делом секунд, и кожа его уже принимала восково-меловой оттенок, столь модный среди трупов. Тут уж ничего нельзя сделать, разве что пришить голову обратно, а Мэтью сомневался, что даже у Бенджамина Оуэлса хватит на это мастерства.

Глядя в некотором остолбенении на умирающего, он не увидел, скорее почувствовал поодаль в темноте медленное, почти текучее движение.

И тогда увидел этот контур, черный в черном на черном фоне, выскользнувший из чьей-то двери дальше на двадцать футов по Баррак-стрит.

Он резко поднял фонарь, увидел мелькнувшее белое пятно лица, увидел человека — мужчину? — в черном как ночь плаще с высоким воротником и черной шапкой на голове. В тот же миг он понял, что перед ним — Маскер, но объект его внимания уже бежал со всех ног к Бродвею, и только тогда Мэтью сумел совладать с горлом и крикнуть в ночь:

— На помощь! На помощь! Констебль!

Но Маскер не только быстро убивал — он еще и быстро бегал. Пока сюда явится констебль, он уже будет в Филадельфии.

— Кто-нибудь, на помощь! — кричал Мэтью, уже сам наклоняясь за тростью Осли.

Еще раз выкрикнув: «Констебль!» — чтобы услышал Диппен Нэк у себя в спальне, он решил приберечь дыхание, бегом бросаясь в погоню.

Глава 16

Маскер со всей возможной быстротой резко свернул влево за угол на Нью-стрит — и Мэтью за ним, едва не налетев коленом на водопойную колоду.

Да, Мэтью не был ни спортсменом, ни бойцом, и это правда. Но не меньшая правда, что бегать он умел. Это искусство, вероятно, было отточено в дни сиротства в гавани до того, как его загребли в приют — чтобы украсть еду и уклониться от дубинки, нужны легкие ноги. И сейчас умение бегать ему хорошо послужило: он догонял свою дичь. Однако Мэтью ни на секунду не забывал, что безопаснее, когда Маскер бежит впереди, — хотя в любую минуту был готов к тому, что преследуемый обернется, размахивая ножом. Осли его трость уже не понадобится, а для Мэтью она может оказаться спасением, и он сжимал ее, как утопающий соломинку.

— Констебль! — еще раз крикнул Мэтью, и теперь Маскер резко взял влево и со взмахом разлетевшегося плаща исчез между лавкой серебряных дел мастера и соседним домом. Мэтью поднял фонарь с жалкой свечкой, сбился с шага. За секунды ему надо было решить, входить туда или нет, пока Маскер не скрылся.

Он поднял трость, чтобы отразить внезапную атаку, сделал вдох и бросился в погоню. Проход был так узок, что Мэтью почти задевал стены плечами. Добежав до выхода, он оказался в чьем-то саду. Направо уходила кирпичная дорожка, налево шла белая стена с калиткой. Справа яростно залаяла собака, и голос какого-то перепуганного жителя закричал:

— Кто там? Кто там?

Крики уже слышались по всей Баррак-стрит. Значит, нашли тело Осли. Что ж, все равно уже ввязался, не бросать же. Мэтью снова пустился бежать и через секунду пробегал под розовым кустом. Перед ним возникла еще одна стена с открытой деревянной калиткой, и когда Мэтью вбежал в нее, из дома справа раздался рев: «Вот ты где, бандит проклятый!» Вспышка, грохот выстрела — и свинцовый шарик, пущенный из верхнего окна, просвистел мимо уха. Не ожидая дальнейших дипломатических нот, Мэтью припустил во весь дух, перескочил через изгородь в половину человеческого роста, и тогда тот пес, что раньше гавкал, бросился на него, щелкая зубами и сверкая глазами, но цепь дернула его назад раньше, чем он успел начать свой ужин.

Сейчас Мэтью боялся уже не столько Маскера, сколько того, что могло ждать впереди, но когда он вылетел из другой калитки и обогнул какую-то уборную, то увидал при свете фонаря темную тень, перелезающую через каменную стену восьми футов высотой. Маскер подтащил к стене бочку, чтобы на нее встать, и Мэтью снова заорал, призывая на помощь констебля, а темная фигура забралась наверх, секунду потратив на то, чтобы опрокинуть бочку, и спрыгнула с другой стороны. Послышался топот ног по камню — Маскер убегал в сторону доков.

Мэтью поднял бочку, встал на нее и тоже перелез через стену. Приземлился он на неровную мостовую узкого переулка, идущего за домами и лавками Нью-стрит. Отличное место, чтобы подвернуть лодыжку — очень хотелось надеяться, что Маскер этот факт выяснил на опыте. Мэтью продолжал преследование вдоль переулка, только теперь шагом. Фонарь у него почти погас, дышал он тяжело, а Маскер уже скрылся безвозвратно — если он не заходит сейчас Мэтью за спину, чтобы записать в эту ночь на свой счет еще одну жертву.

Судя по воплям на Баррак-стрит, ширящемуся собачьему лаю и перекличке соседей, просыпался весь город. «На месте Маскера, — подумал Мэтью, — я бы объявил свою ночную смену законченной и скрылся бы в собственном убежище — каково бы оно ни было». И все же много было мест, где мог засесть в засаде Маскер, ожидая подхода Мэтью. Слева расположился сарай, перед ним — кучи мусора, старые битые ведра, бухты веревок, тележные колеса и прочее в этом роде. Справа — задний вход какой-то лавки и овощной погреб. Мэтью дернул дверь погреба — она оказалась заложенной изнутри засовом. Он пошел дальше, светя угасающей лампой по сторонам. Овощные погреба были почти у всех домов и лавок, а калитки в стене выводили либо в голландские садики, либо направо на Нью-стрит, либо налево на Брод-стрит.

Мэтью шел вперед, подняв фонарь повыше, выставив трость как рапиру, и поглядывал, не шевельнется ли что-нибудь вне круга света. Судя по шуму на Баррак-стрит, кончина Эбена Осли вызвала то ли бунт, то ли ликование.

Уже виден был конец переулка, шириной примерно с конную повозку. Открывался выход на Бивер-стрит, где отражался уличный фонарь в оконном стекле. Мэтью все поводил фонарем из стороны в сторону, высматривая на камнях любой предмет, который мог бы обронить Маскер в своем поспешном бегстве. Вообще разумно будет, решил он, пройти еще раз по той дороге, по которой сюда пришел. Но опять-таки лучше оставить это до дневного света — не хотелось ему, чтобы в него дважды стреляли за одну ночь.

И тут вдруг свет фонаря выхватил из темноты такое, что Мэтью застыл как вкопанный.

На ручке двери соседнего погреба влажно блеснуло красное.

Нагнувшись, он присмотрелся внимательнее. Сердце, уже начавшее успокаиваться в последние минуты, заколотилось снова. Очень маленькое пятнышко, но влажное и свежее. Как будто оставленное окровавленной перчаткой.

Мэтью зацепил пальцем дверную ручку и попытался ее поднять, но дверь была заперта. Он шагнул назад, посмотрел на все здание. Двухэтажный жилой кирпичный дом или какая-то лавка? С этой стороны трудно было сказать. Ни в одном окне ни огонька.

Мэтью нашел тропинку к фасаду и железным кованым воротам, выходящим на Брод-стрит. Он собирался уже войти, как мимо пробежали двое с фонарями — вероятно, к месту убийства. Мэтью решил, что лучше дать им время уйти подальше — он не хотел, чтобы его прервали или чтобы на него напал какой-нибудь перепуганный констебль. Когда эти двое были уже далеко, Мэтью вышел из ворот на Брод-стрит и обернулся назад, на здание.

Теперь стал виден свет — две или три свечи в окне второго этажа. И можно было рассмотреть вывеску на крюках над дверью.

«Поллард, Фитцджеральд и Кипперинг, адвокаты».

Мэтью поднялся по трем ступеням крыльца и постучал бронзовым дверным молотком — громко, как пистолетный выстрел.

Он ждал, глядя на юг вдоль Брод-стрит — на случай, если пробежит еще кто-нибудь. В адвокатской конторе не отреагировали на стук, хотя, если посмотреть на окно, видно было, что одна свеча точно движется. Мэтью не хотелось снова стучать — и без того такой шум мертвеца должен поднять, но он был решительно настроен проникнуть внутрь.

Прошло секунд десять, реакции никакой. Он собрался уже стучать кулаком, но тут услышал звук отпираемого засова. Дверь отворилась, и в тот же миг свеча в фонаре Мэтью с шипением погасла.

А другая свеча ткнулась чуть ли не ему в лицо.

— Вы? Какого черта вам надо?

Мэтью прищурился на яркое пламя только что початого фитиля. Голос был знакомым.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, но я полагаю, вы слышали сейчас некоторый шум?

— Слышал, — ответил Кипперинг. — Какие-то идиоты орут по всему городу, и что-то вроде пистолетного выстрела грохнуло. Что там стряслось?

— Вам не было любопытно выйти и посмотреть?

— А должно было быть?

— У вас привычка отвечать вопросом на вопрос?

— Когда вопрос мне задает всего лишь клерк, на пороге моей конторы и в полночь — то да. — Кипперинг опустил свечу — она была в оловянном подсвечнике. Мэтью отметил, что на нем тот же достаточно запущенный черный сюртук, в котором он был в «Терновом кусте», и сейчас внешность Кипперинга соответствовала его одежде: отечное усталое лицо, темные круги под глазами, обвисшие углы рта и синие глаза скорее водянистые, чем ледяные. Тут мимо крыльца прошли трое мужчин и одна женщина, направляясь на север. Из мужчин двое были вооружены: один мушкетом, другой — топором.

— Эй! — окликнул их Кипперинг. — Что случилось?

— Опять убийство, — ответил один из мужчин. — Маскер там кому-то голову отрезал!

Они почти с ликованием побежали вперед.

— Некоторое преувеличение, — сказал Мэтью, — но в целом верно. Маскер убил Эбена Осли. Он лежит на Баррак-стрит.

— Кто? — тяжело заморгал Кипперинг. — Маскер или Осли?

— Осли. Вы больны?

— Вопрос, полагаю, дискуссионный. — Кипперинг провел рукой по густым непослушным волосам, и снова на лоб упал черный завиток. — Значит, Осли убит? — Тут он будто в первый раз посмотрел на Мэтью прямо и заметил трость. Он взял ее из руки Мэтью и рассмотрел при свете свечи повнимательней. — Если я не ошибаюсь — а я не ошибаюсь, — эта трость принадлежит Осли. Она была с ним в «Терновом кусте». Он чуть не вышиб ею мозги Тому Флетчеру. Могу я спросить, каким образом она оказалась в вашем владении?

— Можете, но сперва я должен спросить, могу ли я осмотреть ваш погреб.

— Осмотреть мой погреб? Что вы несете, молодой человек?

— Когда убили Осли, — ответил Мэтью, — я первый оказался на месте преступления. Я видел Маскера — он как раз кончил свою работу. Взяв трость в качестве оружия, я погнался за ним. Он привел меня сюда.

— Сюда? — нахмурился Кипперинг. — Кажется, я знаю, кто из нас болен.

— Погоня привела меня в переулок на задворках вашей конторы. На двери вашего погреба — кровавый след. Вероятно, от перчатки. Я очень хотел бы туда заглянуть. — Мэтью протянул руку, взялся за трость. Когда он потянул ее, ощутил сперва некоторое сопротивление, потом Кипперинг разжал руку. — Вы мне его покажете или мне идти за констеблем?

— Дверь погреба заперта изнутри на засов. Она всегда заперта.

— Возможно, но на дверной ручке — кровавый след. Я бы хотел взглянуть.

— К чему вы клоните? Что Маскер — это я? — Кипперинг криво улыбнулся. — Ну конечно! После такого вечера я уж точно нашел в себе силы рыскать по улицам и закончил веселье, убив еще одного нашего клиента. При таких темпах мы через неделю прогорим.

— Осли был вашим клиентом? Я не знал.

Кипперинг прислушался к шуму на Баррак-стрит. Еще какие-то люди пробежали мимо дверей. Он тяжело и устало вздохнул:

— Кажется, мне придется пойти представлять интересы клиента. Чтобы эти идиоты не затоптали его вровень с улицей. — Он снова перевёл взгляд на Мэтью: — Вы видели Маскера?

— Да. Но не его лицо, к сожалению.

— И на двери погреба — кровь?

Мэтью кивнул.

— Заходите. — Кипперинг открыл дверь пошире, пропуская Мэтью. Когда он захотел закрыть ее, Мэтью сказал:

— Я был бы очень благодарен, если бы вы оставили дверь открытой.

— Могу вас заверить, что единственное, что я сегодня убил, — это кучу времени. Да, еще прикончил полбутылки бренди.

— Пожалуйста, не закрывайте дверь, — повторил Мэтью спокойно и твердо, и Кипперинг пожал плечами.

— Сюда.

Кипперинг провел Мэтью мимо узкой лестницы к другой двери, остановился зажечь свечу в оловянном подсвечнике, стоявшем поверх лежащей на столе стопки книг, и подал ее Мэтью. Тот взял свечу и отставил погасший фонарь.

— Надеюсь, вы пауков не боитесь, — сказал Кипперинг, откинул крюк и открыл дверь в темноту погреба. — Под ноги смотрите, эти ступени старше моей бабушки.

Перед спуском Мэтью снова попросил Кипперинга оставить эту дверь открытой и пойти первым.

— Да вы что, серьезно? — удивился Кипперинг. Но, взглянув на Мэтью, подчинился. Спускаясь за ним по шатким гнилым ступням, Мэтью подумал, что иногда таскать с собой большую палку бывает полезно.

От свечей будто больше получалось теней, чем света. Погреб был большой, с земляным полом и кирпичными стенами. Изжелта-белые старые кирпичи, как отметил Мэтью, прибыли сюда когда-то как балласт на голландском судне. Почти до самых потолочных балок помещение заполняли деревянные полки, забитые гниющими томами законов, бумажными пакетами, перевязанными шпагатом, пачками и пачками пожелтевших документов. Мэтью подумал, что если тут случится пожар, то, несмотря на влажный морской воздух, полыхать будет добрый месяц. Разбитые ведра, два сломанных кресла, письменный стол, который будто бобер жевал, всякие прочие конторские мелочи россыпью повсюду. Мэтью направился прямо к двери погреба и осмотрел засов.

— Есть что-нибудь? — спросил Кипперинг.

— Нет. — На этой стороне двери следов крови не было. Но это не помешало Мэтью посветить вокруг и проверить ступени и пол. На земляном полу было много следов, но почему бы им и не быть? Он стал искать дальше, вокруг коробок с бумагами. — Вот это все — что это?

— Изнанка профессии юриста. — Кипперинг сел на большой деревянный сундук. — Здесь вечно гниют древние ненужные записи. Почти все они появились еще до того, как Чарльз Лэнд приобрел фирму у Рольфа Горендайка. И все это он оставил разгребать нам. Хотя Брайан думает, что когда-нибудь это обретет историческую ценность, и желает сохранить. Если бы решать нам с Джоплином, мы бы завтра же все это выбросили.

— Куда бы выбросили?

— Да в этом-то и проблема, согласен. Мы думали сжечь, но… — Он пожал плечами. — Быть может, Брайан прав, и когда-нибудь кому-нибудь будет не совсем наплевать, что тут творилось в наше время.

Мэтью продолжал рыскать, ничего пока не найдя, кроме крысиного гнезда — в буквальном и переносном смысле.

— Вы говорили, что Эбен Осли — ваш клиент? — спросил он, продолжая обследование. — Кажется, вас не особенно огорчило, что он валяется мертвый на соседней улице.

— Я с ним мало взаимодействовал, в основном им занимался Джоплин. Запись пожертвований, контракты на поставки и на работы, документы для воспитанников, у которых нашлись родственники. Такого рода работа.

— Я так понимаю, что документы более современные хранятся в условиях более благоприятных?

— В ящиках для папок наверху.

Мэтью продолжал искать, но этот путь не казался ему перспективным.

— А вам совсем не любопытно? — спросил он.

— Что именно?

— Две вещи. Кто убил Осли и как выглядит кровавый след на вашей двери?

Кипперинг хмыкнул и улыбнулся, сжав губы:

— Я слышал, — ответил он, — что Осли проиграл кучу денег. Он глубоко залез в долги — и эти деньги тоже просадил. Он был фанатик азарта, можно так сказать. На случай, если вам неизвестно: в этом городе есть лица, одалживающие деньги и очень недовольные, когда им не возвращают деньги в срок. К несчастью, исключительным личным обаянием Осли тоже не отличался. Я думаю, это был только вопрос времени — чтобы кто-нибудь дал ему по голове или перерезал горло, так что этот ваш Маскер, быть может, просто лишил ростовщика законной добычи. А кровавый след — мне случалось их видеть. Но ладно, проглочу вашу наживку.

С этими словами он встал со свечой в руках, подошел к двери и откинул засов. Потом распахнул дверь и высунулся посмотреть.

Вдруг снаружи раздался испуганный голос:

— Стой! Стой, говорю!

— Да я просто посмотреть, — объяснил кому-то Кипперинг.

— Стой, ни с места! Оружие есть?

— Остынь, Джайлс. Ты же Джайлс Винтергартен, да? Это я, Эндрю Кипперинг. Вот, посмотри. — Мэтью понял, что он поднес свечу к лицу.

— Боже мой, мистер Кипперинг! Вы ж меня напугали, вдруг голова высовывается! Вы разве не знаете, что тут еще одно убийство прямо рядом? Я же мог вас проткнуть!

Мэтью понял ситуацию. Когда дверь открылась, в переулке был констебль. И, судя по разговору, вооруженный.

— Опять Маскер работает, будьте уверены! — продолжал Винтергартен. — Эбена Осли зарезал насмерть и бросил его посреди Баррак-стрит! Но свое он получил, да, получил! Его старый Эмори Гуди пристрелил наповал!

— Эмори Гуди? — спросил Кипперинг. — Одноглазый зевака?

— Он самый! Он там по дороге живет!

Во время этого разговора Мэтью заметил, что смотрит на сундук, на котором сидел Кипперинг. Он подошел, увидел, что замка нет, и поднял крышку. Свеча осветила содержимое, и Мэтью, подавив первый всплеск удивления от неожиданности, подумал: «Я тебя нашел».

— Посмотрите сюда, Джайлс, — говорил Кипперинг. — На дверной ручке. Видите? Кровь.

— Да, сэр. Да, сэр, с виду точно кровь, да?

— Я думаю, Маскер тут проходил и оставил след. Возможно, он пытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Наверное, вам стоит тщательно пройти весь переулок и проверить все прочие погреба. Как вы думаете?

— Да, сэр, именно это надо сделать. Только мне нужна будет подмога.

— Хорошо, но будьте осторожны. Да, кстати: вы не сможете проинформировать обо всем главного констебля Лиллехорна и сказать ему, что я буду рад помочь всем, что в моих силах?

— Обязательно, сэр. Но теперь вы должны вернуться в дом, мистер Кипперинг. Такую работу нужно оставить профессионалам.

— В точности моя мысль. Доброй ночи, Джайлс.

— И вам, сэр.

Кипперинг закрыл дверь, снова запер ее на засов и повернулся к Мэтью.

— Как я и говорил, все следы крови похожи друг на друга. — Он глянул на открытый сундук. — А теперь вы что ищете? Маскарадные костюмы?

— Здесь лежит одежда, — сказал Мэтью сдавленным голосом.

— Лежит.

— Здесь лежат перчатки. — Мэтью поднял одну пару. Они были из тонкой черной материи.

— Ваша наблюдательность потрясает. Вы могли бы также заметить, что все это — женские платья и белье. — Он протянул большую руку, сделал два больших шага и показал, насколько мала перчатка. Она бы подошла ребенку. — Перчатки женские. Возможно, здесь найдутся мужские рубашки или пара сюртуков, но я не перерывал эту кучу. От вашего внимания, наверное, не укрылось, что все это в пыли и плесени уже лет двадцать.

У Мэтью щеки горели. Он так хотел поверить в найденный тайник Маскера, что первое черное платье наверху сундука затмило ему мозги.

— А… а откуда все это взялось?

— Мы точно не знаем, но полагаем, что кто-то из клиентов Горендайка этим сундуком расплатился за юридические услуги. Или же он мог попасть сюда из наследства умершего на корабле пассажира. Мы его собираемся выбросить рано или поздно. У вас все?

Мэтью кивнул, продолжая хмуриться. Кипперинг закрыл крышку сундука.

— Если вы не слышали: я показал Джайлсу Винтергартену кровавый след и попросил поставить в известность Лиллехорна. Я думаю, что Маскер действительно пытался войти — хотя я ничего не слышал, потому что уже не меньше часа был наверху, — или же если он такой умный убийца, то оставил этот след специально для вас.

— Для меня? Зачем?

— Ну, вы же прекратили погоню за ним?

— Но он не мог знать, что я замечу след.

— Не мог, но рассудил, что шансов на это больше, чем на то, что не заметите. — Кипперинг улыбнулся, что на его обычно красивом, но сейчас потемневшем лице выглядело несколько призрачно. — Я думаю, что Маскер — еще и игрок. Вы согласны?

Мэтью опустил глаза, не зная, что и думать. Погрузившись в размышления о том, что сам счел прискорбным отсутствием остроты ума, он увидел отблеск своей свечи на предмете, прислоненном к полке. Странно было видеть этот предмет здесь: кованые бронзовые каминные щипцы. Здесь, в погребе, где нет никакого камина.

Мэтью подошел и взял их в руки. Концы щипцов были сточены каким-то напильником или жерновом.

— А это здесь зачем?

Кипперинг взял у него из рук щипцы, повернулся, потянулся кверху и снял с верхней полки пакет бумаг, с которого посыпалась пыль. Помахав бумагами перед лицом у Мэтью, он отвернулся и положил их обратно.

Мэтью потянул носом, удерживаясь, чтобы не чихнуть, и потер переносицу.

— Выпить хотите? — спросил Кипперинг. — У меня осталось полбутылки бренди. Можете вместе со мной отметить тот факт, что я сегодня проиграл всего пять шиллингов восемь пенсов и что вдвое переплатил за бутылку дешевого вина у мадам Блоссом.

— Нет, спасибо. — Мэтью чувствовал, что вымотан до последней жилки.

— Тогда позволите вам дать бесплатный юридический совет? — Кипперинг подождал, пока Мэтью обратит на него все свое внимание. — Я бы воздержался от упоминания кому бы то ни было, что это вы нашли тело Осли. В том случае, если вы хотите сохранить свободу передвижения по этому городу.

— Простите?

— Вы были чуть ли не первым на месте убийства мистера Деверика, если я правильно помню? А теперь первым нашли Осли? Мне не хочется думать, что может предпринять по этому поводу Лиллехорн, поскольку он вас считает такой решительной поддержкой своего авторитета.

— Я никого не убивал. Почему я не должен говорить Лиллехорну?

— Потому что, — ответил Кипперинг, — главный констебль найдет ваше присутствие на обоих местах преступления настолько интересным, что захочет узнать, что вы делали вечером. И пусть мы с вами считаем, что Лиллехорн не вполне подходит для своей работы, он умеет быть безжалостным, когда требуется. Таким образом, он пожелает знать во всех подробностях о ваших перемещениях сегодня ночью, и может решить, что лучше всего вас допрашивать в спокойной обстановке за решеткой. Он будет задавать вопросы здесь и там, там и здесь, и рано или поздно узнает, что вы с будущим мужем дочери нашего доброго проповедника встречались в довольно-таки злачном месте, где играют и пьют и где кишмя кишат шлюхи. Как вы говорили — ради уединения? Вы поняли мою мысль?

Мэтью понял, но промолчал.

— Конечно, поняли, — заключил Кипперинг. — Я сейчас не знаю, о чем вы говорили в той задней комнате с мистером Файвом, но можете не сомневаться — Лиллехорн будет это знать.

— Это не имеет отношения к Маскеру. Это наше частное дело.

— Вот-вот. Продолжайте это твердить, и вы только раздуете в Лиллехорне желание вытащить из вас вашу тайну. — Он замолк, давая Мэтью как следует ощутить жало крючка. — Теперь я прямо сейчас напялю на лицо официальную адвокатскую морду, оправлю на себе сюртук и выйду постоять рядом с трупом Осли, пока за ним не приедет телега. Вам же я предложил бы направиться домой, лечь в кровать, а утром вместе со всем Нью-Йорком поразиться новости о трагической гибели Эбена Осли. Подходит это вам?

Мэтью задумался, хотя особо думать тут было не о чем. Вовсе не надо, чтобы Мэтью задавали вопросы о приключениях сегодняшней ночи, тем более что поведение преподобного Уэйда так и осталось загадкой.

— Подходит, — тихо согласился он.

— Отлично. Кстати, я не сомневаюсь, что Джайлс доложит о кровавом пятне непосредственно Лиллехорну — это если вы думаете, будто я так пытаюсь заставить вас молчать. И заверяю вас, что мне на самом-то деле решительно наплевать, пока он не подкрадывается темной ночью ко мне.

Кипперинг жестом пригласил Мэтью к выходу. На улице Мэтью чуть задержался, пока Кипперинг еще не успел закрыть дверь, посмотрел на озаренное свечой окно.

— Скажите, — спросил он, — а почему вы работаете так поздно?

На лице Кипперинга держалась все та же едва заметная улыбка:

— Я плохо сплю, это у меня всегда так. Всего хорошего. Да… и еще последнее: я бы на вашем месте обошел толпу на Баррак-стрит и остерегался бы по дороге не Маскера, а какого-нибудь перепуганного кролика с мушкетоном.

С этими словами он закрыл дверь, и Мэтью услышал, как упал на место засов.

Он посмотрел в сторону Сити-холла и увидел свет в двух квадратных окошках мансарды. Там Мэтью никогда не был, ибо доступ туда мог быть только по приглашению: эта мансарда была и кабинетом, и жильем Эштона Мак-Кеггерса, чье умение коронера более чем искупало все его чудачества. Очевидно, Мак-Кеггерс был на ногах и готовился к новому сеансу работы в холодной комнате.

Вскоре появится Зед, волоча за собой телегу для трупов. Пора домой.

Мэтью перешел Брод-стрит, направляясь на Принц-стрит, чтобы оттуда попасть на Смит-стрит и по Бродвею домой, обойдя, таким образом, шумную толпу, собравшуюся вокруг трупа Эбена Осли. Проходя мимо мигающих на столбах фонарей, ощущая в теплом ветерке запах смолы из порта и гниения из водостоков, он понимал, что сон у него сегодня будет очень тревожный. Множество звучащих в голове отголосков потребуют опознания или разрешения. По правде говоря, ему повезло остаться в живых не только после выстрела из пистолета и нападения собаки, но и после встречи с Маскером — тот вполне мог обернуться и кривым ножом разделать Мэтью на куски.

Думая об Осли, он испытывал… вот ничего не испытывал.

Ни гнева, ни печали, ни потери, ни обретения, ни ощущения справедливости, ни радости избавления мира от носителя порока.

Просто будто грифельную доску, которую он в себе носил и на которой он так долго выводил баланс, взяли да и вытерли начисто. Только и всего.

Добравшись до защиты и уюта мастерской, он оставил трость на земле возле дома, решив подняться на рассвете, отнести ее к Ист-ривер и предать темным водам, чтобы она исчезла с глаз и из памяти, как ее бывший владелец.

И Мэтью лег спать, не забыв сперва помыть руки.

Глава 17

Поскольку за завтраком Стокли еще не слышали об убийстве Эбена Осли, первой проверкой Мэтью на умение держать язык за зубами стал разговор с прачкой, вдовой Шервин, которой он относил стирку каждую пятницу.

Вдова была женщина крупная, крепкая, седая, пережившая двух мужей. Ей принадлежал небольшой каменный домик с прачечной на Квин-стрит, и она собирала по всему городу сплетни и байки, как энтомолог — бабочек, которых пришпиливает на черный бархат. Более того, прачкой она была великолепной и лишнего не запрашивала, а потому даже в такой ранний час у нее уже толпилось с полдесятка клиентов, которые принесли не только платья в пятнах и грязные рубашки, но и все новости этой ночи. Не в последнюю очередь по этой причине носил сюда свои вещи Мармадьюк Григсби и блаженствовал над яблочным сидром и пряниками, болтая с посетителями о том о сем. Когда он уходил, у него материалу бывало столько, что хватило бы «Уховертке» на месяц. Правда, напечатай он все это, его бы либо застрелили, либо повесили.

— Ужас какой, — сказала вдова Шервин, когда Мэтью вошел со своим узлом. Сказано было голосом мрачным и зловещим, хотя цвет щек вдовы был веселее трехгрошового ярмарочного балагана. — Но вы уже слышали, я думаю?

— Простите, о чем? — только и сумел он спросить.

— Об убийстве, — ответила она. — Новое. На Баррак-стрит, около полуночи, как мне сказали. И знаете, кого убили на сей раз?

— Гм… даже гадать не берусь. Вы уж скажите мне.

Она разочарованно махнула рукой — дескать, так не интересно.

— Эбена Осли, директора приюта. Слушайте, да вы совсем не потрясены? Странно, разве вы не говорили, что вы в этом ужасном заведении выросли?

— Оно не было таким ужасным… — он чуть не сказал: «Пока там не появился Осли», но вовремя прикусил язык, — …когда я там был. Конечно, мне очень жаль, что Осли убили. Сегодня я вам принес четыре рубашки и три пары панталон.

Рубашки, которую ему запачкал кровью Филипп Кови, здесь не было — она уже годилась только на тряпки.

— А та рубашка, что на вас сейчас? Смотрите, какое противное пятно прямо спереди.

Это ему пьяный Джоплин Поллард удружил. Добравшись до дома, Мэтью сразу замыл пятно, но было поздно. Вообще-то повезло: в «Терновом кусте» такой эль, что мог и дыру прожечь.

— Последняя моя рубашка, — ответил Мэтью. — Придется так обойтись.

— Выпивкой залили? — прищурилась она. — Погуляли вчера вечером?

— Да — на оба вопроса.

— Я чую табачный дым. Ох уж эти мне привычки джентльменов! Вы, мужчины, вечно пачкаете, а мы, женщины, убираем. Ладно, будут готовы к понедельнику. Если не успею — ко вторнику. Да, кстати! — Она поманила его поближе. — Вы моего Мармадьюка не видали последнее время?

— Мистера Григсби? Видал.

«Мой» Мармадьюк? Похоже, эти двое не только интересненьким обмениваются.

— Так вот, если его снова увидите, передайте ему: мне надежные люди сказали, что одна дама из общества с Голден-хилл заказала себе серебряный сервиз из Амстердама, а когда ее мужу показали счет, его голос заглушил бы любую пушку. Ну, она тоже в долгу не осталась, и началась битва. Их аж на Лонг-Айленде было слышно. Чуть до убийства не дошло, вот что было.

— Кого убивали, жену?

— Да нет, мужа! Кто ж не знает, что в доме заправляет Принцесса… опа, ну как вы у меня это ловко выудили! Мэтью, я этого имени не говорила!

— Принцесса Лиллехорн?

— Нет-нет-нет! Я ничего такого не говорила! Идите, идите, Мэтью, по своим делам. Только не думайте, что на Золотом холме жизнь золотая! Так вы передадите Дьюку, да?

— Обязательно.

Мэтью направился к двери, но иногда от вдовы Шервин вырваться было не проще, чем из лужи смолы.

— Какую это таверну вы вчера исследовали, Мэтью?

Лгать не имело смысла, потому что вдова чуяла ложь за милю и кидалась вслед, как гончая за зайцем.

— Немного времени провел в «Терновом кусте».

— Бог мой! — Вдова сделала большие синие глаза. — Отложили в сторону ваши небесные книги и решили спуститься к нам, приземленным язычникам?

— Я надеюсь, что один вечер и одно пятно не означают выпадения из благодати?

— Да нет, вы могли как раз в нее вляпаться! Так зовут новую шлюху Полли, Грейс[65] Хестер. И работает она в «Терновом кусте».

— Вот уж чего я точно не знал.

И тут Мэтью стукнуло в голову, что в этом городе никто чашку чая не выпьет, не разобьет и не написает в нее так, чтобы об этом не узнала вдова Шервин. Ее крупная личность была лампой — да чего там, маяком, — притягивавшим к ней все истории радости и скорби, смеха и интриг, о которых никогда ни один констебль и ни один магистрат не услышат. Мэтью понял, какое она сокровище для его новой профессии — решателя проблем. И к тому же как она может быть полезна просто как говорящая доска объявлений.

— А что вы на меня так смотрите? — спросила она, переставая перекладывать белье из корзины в корзину.

— Да просто так, — ответил он. — Просто подумал, как вы тут всех знаете и про всех тоже. Вы же здесь уже живете — сколько?

— В городе — двадцать восемь лет. И двенадцать лет в этом доме. И вполне горжусь каждым прожитым днем.

— С полным правом. — Он улыбнулся ей лучшей своей улыбкой. — Я бы лично точно не мог без вас обойтись.

— Еще как могли бы! В Нью-Йорке, кроме меня, три прачки, выбирайте любую. Только к Джейн Невилл не ходите, она слишком дорого берет. Я бы назвала это воровством. Даже грабежом среди бела дня, тем более что она когда мыло варит, жира не докладывает… — Вдова замолчала, и на ее лице расцвело понимающее выражение — дошло. — А, поняла, к чему вы клоните. Так что вы хотите знать и про кого?

Мэтью оглянулся на дверь, проверяя, не входит ли кто-нибудь прямо сейчас.

— Общее впечатление, про Эндрю Кипперинга.

— А зачем?

— Я его видел вчера вечером в «Терновом кусте». Он был со своим партнером, Поллардом — вот это пятно от поллардовской кружки эля. Они там играли в кости за одним столом.

— Вы так и не сказали, зачем вам.

Лицо у вдовы было теперь полностью серьезным.

— Мне любопытно, — объяснил Мэтью, — почему адвокат Кипперинг не спит так поздно по ночам.

Больше он ничего не добавил.

Вдова Шервин наклонила голову набок, посмотрела на него пристально:

— Уж если вы решили спуститься в гущу простых людей, — сказала она, — то не стоит начинать с Кипперинга. Судя по тому, что я слышала, он может прежде времени затащить вас в могилу.

— Насколько я понимаю, он ведет активную жизнь?

— Пьянство, игра и бабы — может быть, не в другом порядке. Но это же всем известно?

— Тогда скажите мне что-нибудь, что известно не всем.

— Кипперинг не мой клиент. И Поллард тоже. Но Фитцджеральд приходит сюда регулярно. О нем я вам могу кое-что рассказать, если вам, интересно.

— Интересно.

— Фитцджеральд — серьезный молодой человек, у него жена и двое детей. Живет на Краун-стрит в простом доме. Если верить Фитцджеральду — а я верю, — он тянет почти всю работу. «Подчищает», как он однажды выразился, за обоими партнерами. И платят ему очень хорошо, но они с женой из пуритан, и потому не гоняются за роскошью — ну, если не считать моих услуг. Так что у меня вот какое впечатление: из этих трех джентльменов у Полларда — честолюбие, у Фитцджеральда — мозги, а Кипперинг старается загнать себя в могилу.

— Загнать себя в могилу? — переспросил Мэтью.

— Несомненно. Не от Фитцджеральда, но из надежных уст я слышала, что Кипперинг у Полли один из лучших клиентов. Вполне можно понять, но что-то тут есть очень безрадостное. Он приходит пьяный, спит с какой-нибудь шлюхой — иногда именно что просто спит — и уходит. Иногда остается на всю ночь. Снимает комнату в доме Мэри Беловэр напротив таверны Салли Алмонд. Комнатушка, койка со столом, как я слышала. Много раз Мэри приходилось помогать ему подняться по лестнице вечером — или уже под утро. Счета оплачивает аккуратно, но страшно много играет, и на этом когда-нибудь попадется. Жениться, семью заводить не хочет, хотя у Мэри дамы в очереди стоят с ним познакомиться — или стояли, пока он так не опустился: даже самая глупая красотка на пьяном жеребце кататься не поедет. Так что он напивается до бесчувствия, бросает деньги на ветер в игре и чуть ли не выжег свое имя на двери у Полли Блоссом. Разве не похоже на человека, который притворяется, будто веселится, а на самом деле очень торопится умереть?

— Больше всего это похоже, — сказал Мэтью, — на то, как жили бы три четверти нью-йоркских молодых людей, будь у них такая возможность.

Вдова Шервин насмешливо улыбнулась:

— Ему полагалось бы быть умнее других. Да и молод он не настолько.

— Интересно, — протянул Мэтью, но в глубине души слегка поежился. Он не мог не подумать, что бы сказала вдова о нем, если бы ее спросили.

— А вы теперь у меня в долгу, — сказала вдова.

— В долгу?

Он сам заметил, что прозвучало это как у двоечника перед учителем.

— А как же? Вы думали, все это я вам вывалила бесплатно? Ну нет. Вы передадите мое доброе слово Дьюку, а когда придете за своими рубашками, принесете мне что-нибудь интересненькое, чего я не знаю.

— Первое-то просто. Второе, боюсь, невозможно.

— Принимаю как комплимент, а как взятка — не пойдет. Принесите мне что-нибудь интересное. А теперь — брысь, котяра!

Мэтью вышел, пока его не заставили пообещать отдать своего первенца. Было ясное утро, на ярком небе — только намеки на облачные завитки. Ветерок нес ароматы сада и обработанной земли. И даже запахи гниющих бревен со старой голландской пристани и дохлая черепаха размером с тележное колесо не огорчили Мэтью сегодня утром, когда он на рассвете вручил трость Осли водам Ист-ривер. Сейчас он повернул направо, намереваясь по Квин-стрит выйти на Бродвей и на юг, в суетливый город. Там он собирался пойти в Сити-холл и выполнять работу клерка для магистрата Пауэрса в деле буяна Джорджа Нокса. Рука еще побаливала, но масло тысячелистника сотворило чудо, и пальцы, пожалуй, удержат перо.

Однако примерно через полквартала к западу он увидел на той стороне улицы белый кирпичный дом с темно-зеленой отделкой. Вокруг этого участка шел белый штакетный забор, на самом участке росли два больших дуба, дающих прохладную синеватую тень. А рядом с белой калиткой висела маленькая вывеска: «А. Вандерброкен, врач».

Мэтью замедлил шаг. Остановился, разглядывая дом, обсуждая сам с собой план действий. Согласно недавно заведенным часам, сейчас было почти восемь тридцать. Окончательные слушания перед вынесением приговора Джорджу Ноксу должны начаться ровно в девять. Он помнил слова магистрата Пауэрса насчет одолжить другого клерка, если Мэтью будет не в силах работать, но ему очень не хотелось оказаться не на месте, когда он нужен… а он вообще там еще нужен? Кажется, его можно легко заменить, а поскольку магистрат заявляет о своей отставке, количество дел — и без того небольшое — будет уменьшаться. Однако при всем при этом его занятием по-прежнему остается работа клерка — до тех пор, пока ему не начнет платить агентство «Герральд», а когда это будет, он понятия не имел. И сейчас, в отдалении, вся эта идея с агентством казалась ему фальшивой косточкой, сахарным леденцом, тающим на дневной жаре.

Да, но голод любопытства требовал пищи. На той стороне дороги — дом доктора Вандерброкена, а у Мэтью несколько свободных минут есть. Он перешел дорогу, подошел к калитке.

Идя от калитки по дорожке к входной двери, он уже собирался позвонить в медный дверной колокольчик, как вдруг услышал музыку. Кто-то выводил мелодию на скрипке, радостную и с легкой примесью меланхолии. Мэтью понял, что музыка доносится не из-за двери, а из-за дома. К заднему двору тоже вела дорожка, и Мэтью зашагал по ней под кроной большого дуба.

Вторая деревянная калитка, ему по грудь, перегородила дорогу в сад, брызжущий летним великолепием красных и лиловых цветов и высаженных орнаментом кустов. Скрипач время от времени, кажется, фальшивил на той или другой ноте, но в общем очень умело играл на этом сложном инструменте. Мэтью заслушался, а музыка воспарила ввысь, потом упала до шепота, и снова стало слышно пение птиц на деревьях. Мэтью осторожно постучал в калитку:

— Добрый день! Буквально одну минуту!

— Кто там? — послышался голос доктора, явно недовольный, что его прервали.

— Мэтью Корбетт, сэр. Могу я с вами поговорить?

— Вы больны?

— Нет, сэр, к счастью, нет.

— Тогда уходите. Я занят.

Снова заиграла скрипка, на сей раз чуть живее, будто демонстрируя умение исполнителя.

— Прекрасный мотив, сэр, — похвалил Мэтью. — Вы обязательно должны как-нибудь выступить вечером в «Док-хаусе».

Скрипнула струна, музыка прервалась.

— О небо! Вы еще здесь?

— Я понятия не имел, что вы так хорошо играете, сэр.

Пауза, потом потрескивание, будто кто-то встал со стула.

Мэтью ждал, и из-за угла дома появился Артемис Вандерброкен — вроде бы в той же светло-голубой ночной одежде, что была у него под плащом в ночь убийства Деверика. На ногах у него были кожаные шлепанцы, в руке — скрипка такого сочного цвета, будто сделана из янтаря. А выражение лица такое, что кот бы музыкально запел со страху. Прославленный своими способностями врача, он был также известен тем, что не переносил глупостей или — как в данном случае — назойливости. Он был астенического сложения и среднего роста, лысый, но с венчиком белых волос, имел заостренный нос и выдающийся подбородок с клинышком бороды. Темные глаза за круглыми очками сверкали красным — а может быть, это солнце отсвечивало от его скрипки. Ему было около семидесяти семи, все лицо в морщинах, но по прямой осанке и энергичности ему нельзя было дать его лет. Сейчас у него вид был такой, будто он готов выбить Мэтью зубы.

— Боюсь, вы ошиблись, мистер Корбетт, и на самом деле вы больны. У вас что-то со слухом, раз вы не услышали, что я занят.

Мэтью попытался улыбнуться, но это у него плохо получилось под красным жаром докторского взгляда.

— Но, сэр, — возразил он, — будь мои уши не в порядке, я бы не мог насладиться музыкой, которая меня сюда притянула. Я понятия не имел, что вы так…

— Хватит болтать. Что вам нужно?

Да, это легко не будет. Мэтью не стал ждать, пока доктор повернется спиной и уйдет.

— Я был на Смит-стрит в тот вечер, когда убили мистера Деверика.

— Да? Наверняка там еще много было народу.

— Да, сэр, это правда, но я подошел, когда над телом стояли вы и преподобный Уэйд. Вы тогда констатировали его смерть.

— Я не констатировал смерть. Это работа Мак-Кеггерса.

— Неофициальная констатация, — не сдавался Мэтью. — Вы знаете, что я работаю у магистрата Пауэрса.

— Знаю, и что?

— Видите ли, сэр… я еще иногда общаюсь с главным констеблем Лиллехорном, и он мне говорил, что…

— Вы тут до завтра собрались разглагольствовать, молодой человек!

— Сэр, пожалуйста, потерпите минуту, и больше этой минуты я у вас не займу.

— Я привык, что за мои минуты мне платят.

Мэтью мог только кивнуть и улыбнуться:

— Да, сэр. Вы сказали главному констеблю Лиллехорну, что навещали в тот вечер пациента. Мог бы я спросить, кто это был?

— Могли бы, — фыркнул врач. — Отвечать я бы не стал.

— Это понятно, сэр, но вы могли бы ответить вот на какой вопрос, поскольку он простой и не требует от вас нарушения конфиденциальности: вы с преподобным Уэйдом шли тогда в одно и то же место?

Вандерброкен промолчал, только поднял руку и поправил очки, сползшие на самый кончик острого носа.

— Я знаю, что вы торопились в тот вечер, — продолжал Мэтью, испытывая судьбу и терпение доктора. — Я видел, что у вас под плащом была ночная рубашка — едва ли не вот эта, что сейчас на вас. Значит, вас пригласили отсюда, и по срочному делу, как я понимаю, хотя, конечно, любой вопрос по этому поводу…

— Совершенно не ваше дело, — перебил Вандерброкен, раздувая ноздри. — Вы пришли по поручению главного констебля?

— Нет, сэр.

— Так какого черта вам интересно, шли мы с Уильямом Уэйдом в одно и то же место или нет? Кто вы такой, что пристаете ко мне с такими смехотворными вопросами?

Но Мэтью не отступил. Он сам почувствовал, как закипает в нем злость — будто шершни жалят изнутри. Может, он даже повысил голос в ответ на разъяренный тон доктора.

— Когда на свободе разгуливает убийца, — проговорил он, глядя прямо в пылающие краснотой глаза, — нет вопросов смехотворных и не смехотворных, сэр. Есть ответы — и есть уклонение от ответов. Вы знаете, что вчера вечером Маскер убил Эбена Осли?

У Вандерброкена только чуть приоткрылся рот, но только и всего.

— Нет, я не знал. Где это случилось?

— На Баррак-стрит.

— Точно так же перерезано горло? И порезы вокруг глаз?

— Похоже на то.

— Боже мой, — тихо сказал доктор, глядя вниз, на землю. Сделал глубокий вдох, а когда выдохнул, то показалось, будто одежда на нем висит просторнее. — Что ж с нашим городом делается?

Вопрос этот был адресован земле, или воздуху, или чирикающим птицам на деревьях, но тут доктор взял себя в руки и устремил на Мэтью все еще огненный взгляд:

— Я печалюсь о гибели Осли, как сожалел бы о кончине любого из жителей города, но при чем здесь преподобный Уэйд и я?

— Я пытаюсь уточнить некоторые сведения, сообщенные мне главным констеблем. Правильно ли я понимаю, что вы встретили преподобного и вместе с ним шли в некое общее место назначения в тот вечер, когда был убит мистер Деверик?

— Молодой человек, я все еще не до конца понимаю, какое вам до этого дело. Вы тоже стали констеблем? Задавать эти вопросы вас уполномочил Лиллехорн? Магистрат Пауэрс?

— Нет, сэр.

— То есть вы просто частное лицо, желающее… что желающее? Меня помучить?

— Сожалею, что вам это неприятно, — сказал Мэтью, — но я хотел бы получить ответ.

Вандерброкен шагнул вперед и встал с Мэтью почти грудь в грудь через разделявшую их калитку.

— Так вот слушайте, что я вам скажу. Куда я хожу и когда я хожу — вас не касается, понятно вам это? Куда направлялся в тот вечер преподобный Уэйд, я не стану строить предположений. Что я вам действительно скажу — так это то, что мне пришлось взять часть практики покойного доктора Годвина, и потому воздержаться от плодов ухода на покой, коими я бы наслаждался в противном случае, включая ранние вечера и свободу игры на скрипке в собственном саду. Из-за этого я последние дни не в лучшем настроении, мистер Корбетт, и если вы не успеете скрыться с моих глаз за то время, что понадобится мне, дабы войти в дом и выйти с заряженным пистолетом, вам может быть наглядно объяснено, на что способен человек, которому оставляют возможностей уединения не более, чем золотой рыбке в аквариуме.

С этими словами доктор резко повернулся и пошел вокруг дома, а Мэтью вспомнил, что уже опаздывает в Сити-холл.

Глава 18

На подходе к Сити-холлу Мэтью стало ясно, что нынешний день — даже учитывая вчерашнее убийство — грозит стать далеко не ординарным.

Перед зданием толпилась группа человек из сорока мужчин, которых, судя по запечатленным на лицах выражениям и громкости звуков, трудно было бы считать счастливыми горожанами. У некоторых в руках были листки, могущие быть лишь последним выпуском мастерской Григсби. Новорожденную «Уховертку» можно было купить к завтраку у Салли Алмонд, в «Док-хаусе» и еще в нескольких местах города. Что вызвало недовольство, Мэтью пока не знал и не стремился узнать, совершая свой рискованный путь сквозь толпу в парадные двери.

Кабинет магистрата Пауэрса на втором этаже был заперт — скорее всего магистрат уже был в суде. Мэтью искал в кармане ключ, когда другой клерк, некто Аарон Лаптон, остановился с охапкой бумаги в руках по дороге из кабинета в кабинет и рассказал Мэтью, что произошло утром. Намеченные судебные слушания отменены, поскольку все магистраты и олдермены, а также главный констебль и другие официальные лица приглашены лордом Корнбери на собрание в главном зале. Ходят слухи, доверительно поделился Лаптон, что они разносят в клочья Указ о чистых улицах… и кстати, Мэтью не слыхал про третье убийство вчера вечером? Мэтью заверил Лаптона, что слыхал, и тот продолжал рассказывать, что Корнбери теперь прикажет тавернам рано закрываться, а потому владельцы таверн и их завсегдатаи учуяли ветер и собираются на улице.

Кроме того, сегодня лорд Корнбери оделся в синее платье, которое ему никак не идет. Мэтью подумал в этот момент, что информации все-таки бывает слишком много, но поблагодарил Лаптона и отпер дверь, намереваясь хотя бы привести в порядок кабинет и разобрать корреспонденцию, которую мог положить ему магистрат в ящик «для ответа». Прежде всего он увидел «Уховертку», которую подсунул под дверь либо Григсби, либо нанятый мальчишка. Второе, что бросилось ему в глаза, когда он поднял листок с пола, это темная печатная строка, гласившая «Маскер наносит новый удар», а под ней, что еще ужаснее, подзаголовок: «Беседа коронера с юным свидетелем».

— Черт! — услышал Мэтью собственный голос, закрыл дверь и чуть не сломал засов, задвигая его на место. Потом он сел за свой стол — чтобы обрести хоть какое-то твердое основание.

Мармадьюку с Ефремом нелегко пришлось — судя по количеству на странице «попов» и «монахов». «Попы» — это буквы слишком бледные, потому что им не хватило краски, а «монахи» — слишком темные из-за ее избытка. Но дефекты печати не могли скрыть имя Мэтью в передовой статье.

Жертвой гнуснейшего убийства стал коммерсант из нашего города Пеннфорд Деверик во вторник около десяти часов тридцати минут вечера. Маскер совершил свое второе преступление против разума и гуманности! Эштон Мак-Кеггерс, официальный коронер Нью-Йорка, дал интервью Мэтью Корбетту, другу нашей газеты и клерку на службе магистрата Натэниела Пауэрса, по поводу этого омерзительного злодейства и того изверга, что прервал жизнь достопочтенного мистера Деверика.

Как сообщают мистер Мак-Кеггерс и наш мистер Корбетт, Маскер не покинул наш город, как сперва предполагали некоторые высокопоставленные лица, ибо на трупе мистера Деверика были обнаружены такие же разрезы вокруг глаз, как двумя неделями раньше у доктора Джулиуса Годвина. По мнению мистера Мак-Кеггерса, говорит наш интервьюер, перед тем как сделать свою грязную работу, Маскер нанес мистеру Деверику удар тупым предметом.

Мэтью не помнил, чтобы говорил это Григсби, но могло как-то проскользнуть. Очевидно, проскользнуло, потому что Мармадьюк умел сопоставлять одно с другим.

Наш корреспондент мистер Корбетт оказался на месте этого ужасного преступления в качестве свидетеля. Он рассказал нам, что на мистера Деверика грубо напали, но он не сделал попытки убежать, из чего можно заключить, что он мог знать своего убийцу. Ужасает факт, что, согласно утверждению мистера Мак-Кеггерса, лицо, знакомое многим из нас, скрывает звериный оскал изверга.

Опять же Мэтью не мог припомнить, чтобы что-нибудь говорил даже близкое к этому. Может быть, между строк заметил: «Деверик, похоже, не отбивался. Я думаю, Мак-Кеггерс считает, что это был кто-то ему знакомый».

Мистер Деверик был обнаружен на Смит-стрит мистером Филиппом Кови, и около полуночи мистер Мак-Кеггерс официально констатировал его смерть. Вопросы, заданные главному констеблю Гарднеру Лиллехорну, были направлены генеральному прокурору Джеймсу Байнсу, но тот воздержался от комментариев до высказывания лордом Корнбери своего мнения, которое пока услышать не удалось.

Мы публикуем это с надеждой, что Маскер вскоре будет привлечен за свои злодеяния к ответу. Мы приносим свои соболезнования вдове мистера Деверика Эстер, его сыну Роберту и всем его родным и близким.

Дальше следовала краткая биография Деверика, которую, как понял Мэтью, Григсби добыл у вдовы, а потом в новостях описывалась первая встреча лорда Корнбери с жителями его города. В заметке нового губернатора дипломатично называли «стильным дополнением к городу, которым он столь любезно намеревается управлять». Мэтью перевернул листок другой стороной и увидел внизу, под заметками о происшествиях вроде поломки лесовозной телеги на Бродвее и сведениями о кораблях и грузах в гавани объявление агентства «Герральд». Ну, хоть тут все получилось как запланировано.

Он снова перевернул лист той стороной, где была статья про Маскера. Кажется, в ней не было ничего, против чего Мак-Кеггерс возразил бы, и Мэтью подумал про себя, что неплохо сумел закрыться от Григсби. Но было все-таки сказано «знакомое лицо» и «оскал убийцы», что вряд ли генеральный прокурор Байнс оставит незамеченным. А главное — все это звучало так, будто Мэтью докладывает Григсби обо всех делах и ошибках Сити-холла. Некрасиво получается.

Он решил взять листок, как можно быстрее убраться отсюда и устроить себе выходной.

В коридоре он задержался закрыть дверь конторы. Направляясь к лестнице, он услышал внизу голоса, топот башмаков по ступеням — люди поднимались вверх. Похоже, собрание окончилось. И не очень дружелюбно — потому что доносились крики и такие выражения, что стены краснели. Мэтью показалось, что слышится громовой голос Байнса в близящейся буре — и тут же он сам явился как молния.

Отступать в кабинет магистрата было поздно, и Мэтью избрал единственный оставшийся путь — по более узкой лестнице на третий этаж. Но даже там он слышал за собой топот ног. Кабинет генерального прокурора расположился справа, в конце коридора. Слева, если миновать несколько хранилищ документов, была дверь. Мэтью открыл ее и оказался на коротком пролете лестницы, ведущей к другой закрытой двери. Примерно в десяти футах ниже расположилось царство Эштона Мак-Кеггерса. Голоса зазвучали громче — со второго этажа поднимались люди, — Мэтью прикрыл дверь, оставив щелку и стал ждать, пока все успокоится. От него не ускользнула ироническая мысль, что он предпочел бы встретиться с Маскером в полночь, чем с Байнсом перед ленчем.

— Совершенно невозможный человек! — послышался в коридоре голос. — Он сумасшедший, если не понимает, что сегодня вечером на улицах будет мятеж!

Это скулил Лиллехорн.

— К одиннадцати часам тюрьма уже будет забита! — Этого голоса Мэтью не узнал. Мог быть кто-то из магистратов. — А с ночными рыболовами что делать? А со стражей гавани? Если придет с корабля сигнал после полуночи, ему откажут в лоцмане?

— Он хочет, чтобы таверны были закрыты, вот в чем гвоздь проблемы! — Нельзя было не узнать голос Джеймса Байнса, и трудно было назвать его счастливым. — И отправить на улицу еще двадцать констеблей? Где ж мы найдем столько добровольцев? Или их под дулом мушкета гнать? Ну, так у меня и своей головной боли хватает! Я вам говорю: Григсби за это нужно арестовать!

Мэтью услышал шелест сминаемой бумаги.

— Нельзя его арестовать, — ответил тот же магистрат. — Кто же будет печатать извещения об указах?

— Черт бы его побрал! — взвыл Байнс. — Пусть только напечатает указы! А потом посмотрим, не получится ли пришить ему подрыв общественного спокойствия!

Хлопнула дверь, голоса зазвучали глуше. После этого Мэтью услышал совершенно определенный звук пистолетного выстрела — с этим звуком он сталкивался совсем недавно. Первой его мыслью было, что бабахает Байнс, срывая злость.

Но через несколько секунд раздался еще один выстрел, и Мэтью понял, что стрельба идет не из коридора, но внизу по лестнице и за дверью мансарды.

Что там делает Мак-Кеггерс, оставалось гадать, но у Мэтью были к нему вопросы, и сейчас, похоже, представился случай их задать, не важно, стреляет он там или не стреляет. Мэтью спустился к зловещей двери, решительно постучал и стал ждать с некоторым — довольно заметным, надо сказать, — трепетом перед неизвестным.

Наконец в двери открылась маленькая форточка и выглянул темно-карий глаз за линзой очков. Сперва он смотрел сердито, потом смягчился, когда владелец узнал посетителя.

— Здравствуйте, мистер Корбетт, — сказал коронер. — Чем могу быть полезен?

— Я бы хотел войти, если можно.

— Н-ну… сейчас я очень занят. Может быть, сегодня к концу дня?

— Я прошу прощения, сэр, но я вряд ли сегодня вернусь в Сити-холл. Даже определенно не вернусь. Вы не можете мне уделить несколько минут?

— Ну ладно. Несколько минут.

Засов отодвинули, повернулась дверная ручка, и Мэтью был допущен в самую таинственную часть здания.

Он переступил порог, и Мак-Кеггерс, одетый в коричневые панталоны и белую рубашку с закатанными рукавами, закрыл дверь за его спиной. Снова был задвинут засов, в чем Мэтью увидел демонстрацию желания Мак-Кеггерса, чтобы ему не мешали. В следующий момент, при дымном золотистом свете, струящемся в окна мансарды, он заметил, что Мак-Кеггерс создал здесь для себя отдельный мир — на самом верху самого высокого дома в городе, — и не на все элементы этого творения легко смотреть.

Прежде всего внимание Мэтью привлекли четыре человеческих скелета — три взрослых и один детский, — свисающие с потолочных балок. Также украшали стены штук тридцать черепов разных размеров; одни целые, у других недоставало нижней челюсти или каких-то костей. Там и сям макабрической декорацией расположились связанные проволокой кости ног, рук, кистей, грудной клетки. Поверх картотечных ящиков из дерева лежали медового цвета черепа и фрагменты черепов. На стене за ящиками — стенды скелетов вроде бы лягушки и летучей мыши. Кладбище скелетов, но только все без пылинки и сияет чистотой. Гордость коллекционера, подумал Мэтью. Мак-Кеггерс собирал кости людей и животных, как Мэтью собирал книги.

Впрочем, это были еще не все сюрпризы царства Мак-Кеггерса. Рядом с длинным столом, уставленным сосудами с жидкостью, где плавали предметы непонятного происхождения, расположилась стойка со шпагами, топорами, ножами разных размеров, двумя мушкетами, тремя пистолетами и еще всяческим оружием вроде деревянных палиц с гвоздями, бронзовых кастетов и грубых копий. Среди этих предметов заметны были два места, где не хватало пистолетов, и Мэтью услышал резкий запах горелого пороха.

— Я думаю, вы слышали мои выстрелы, — сказал Мак-Кеггерс. Он показал на два пистолета, лежащих среди книг у него на столе. — Я стрелял по Элси.

— Элси?

— Да, по ней. — Он махнул рукой в сторону портновского манекена, стоящего футах в двадцати. В нем было полно дыр. — Сегодня Элси, иногда Розалинда. — Он показал на другую фигуру, имевшую еще более жалкий вид. — Ей последнее время нездоровится.

Он поднял голову к люку в потолке, где видно было голубое небо, и Мэтью посмотрел туда же. От люка свисала веревочная лестница, туда выходили клубы порохового дыма, а навстречу ему смотрело черное лицо Зеда с выступающими лиловатыми татуировками.

— У нас гость, — объявил Мак-Кеггерс, открывая Мэтью, что Зед хоть сколько-то понимает по-английски. — Мистер Корбетт.

Зед исчез с тем же бесстрастным лицом. Мэтью подумал, всегда ли он живет на крыше, и что сказало бы высшее общество с Голден-хилл, узнав, что высочайшая точка Нью-Йорка принадлежит рабу.

— У меня несколько новых пистолетов, я их испытываю, — пояснил Мак-Кеггерс, вешая пистолеты туда, откуда, очевидно, их взял. — Из Нидерландов. Бой сильнее, чем у тех, которые я раньше видел. Потом я вытащу пули из Элси и измерю раны. То есть оттиски. Я с удовольствием все эти данные записываю — никогда не знаешь, что может пригодиться. — Он подошел к столу, где лежали открытый блокнот и перо рядом с чернильницей. — Сегодня самое популярное оружие — клинок. — Мак-Кеггерс что-то отметил в блокноте. — Завтра это будет пистолет, если его сделают достаточно маленьким, чтобы спрятать, и что-нибудь придумают, чтобы можно было несколько пуль подряд пускать без перезарядки. — Он обернулся и увидел скептическую физиономию Мэтью. — В Европе и тем и другим занимаются прямо сейчас.

— Я только искренне надеюсь, что «завтра» вы сказали не в буквальном смысле.

Мэтью не мог представить себе пистолет, выпускающий более одной пули. Такого опасного оружия мир еще не знал.

— В Пруссии уже есть многоствольные пистолеты. А насчет уменьшения размера и веса, чтобы пистолет можно было носить скрытно — я думаю, это дело ближайших пятидесяти лет. Даже не говоря уже о новых технологиях, оружейники народ невероятно изобретательный. — Мак-Кеггерс увидел в руках у Мэтью листок. — А, последние новости?

Мэтью протянул ему листок:

— Вышли сегодня утром. Сожалею, что мистер Григсби выставил меня интервьюером. Я очень старался отбирать информацию, когда ему рассказывал.

— Вижу, что старались. — Всего несколько секунд понадобилось Мак-Кеггерсу, чтобы ухватить суть. — Да, это замечание насчет «официальных лиц» некоторых приведет в бешенство. Особенно Лиллехорна. И Байнс тоже так не пропустит. «Лицо, знакомое многим из нас, скрывает звериный оскал изверга». Да, Григсби не стесняется пугать жителей.

Он повернул листок другой стороной и стал читать, пока Мэтью продолжал оглядывать мансарду.

Книжная полка с дюжиной древнего вида томов, переплетенных в поношенную кожу. Книги по медицине? Анатомии? Названий не разглядеть. Рядом массивный комод с ящиками, еще дальше — этажерка с ячейками, где лежали свернутые в трубку листы белой бумаги. У противоположной стены мансарды, за полками, где были сложены разные предметы одежды, стояли простая кровать и письменный стол. Здесь не было очага, а значит, Мак-Кеггерс либо должен был питаться в тавернах, либо — что вероятнее — договорился с местной хозяйкой.

— «Агентство Герральд», — прочитал Мак-Кеггерс объявление. — Запросы адресовать в гостиницу «Док-хаус-инн». Интересно.

— Правда?

— Да, я слышал о них. Но не знал, что они уже и сюда добрались. У них был девиз: «Глаза и руки закона». Частные детективы. Еще немного мутной воды для главного констебля, если они откроют здесь представительство.

— Да, действительно, — сказал Мэтью, пытаясь сохранить равнодушный тон.

— Вечерние новости до Григсби не дошли? — Мак-Кеггерс отдал «Уховертку» обратно Мэтью. — Я полагаю, вы слышали?

— Слышал.

— Так же жутко перерезано горло. Такой же удар по голове, те же круги вокруг глаз. Ой… — Мак-Кеггерс вдруг побледнел — он вспомнил, что видел в холодной комнате. Прижав руку ко рту, он будто пытался подавить возникающий прилив. — Прошу прощения, — сказал он через минуту. — Иногда моя слабость берет надо мной верх.

Мэтью показалось вполне уместным прокашляться и спросить:

— О какой слабости вы говорите, сэр?

— Вот теперь вы строите из себя тупицу! — Мак-Кеггерс опустил руку. — Вы отлично знаете, что я имею в виду. И все знают, верно ведь? — Он сам себе кивнул. — Все знают, все за моей спиной хихикают. А что мне делать? Видите, я проклят. Потому что я родился для этой профессии, но не выношу… — Он резко замолчал. Бисеринки пота блеснули у него на щеках. Он подождал, пока снова успокоится пищевод. Потом выдавил кривую улыбку и показал рукой на скелеты: — Видите моих ангелов?

— Ангелов, сэр?

— Моих неизвестных ангелов, — поправил Мак-Кеггерс. Он посмотрел на них как на шедевры искусства. — Два — вон тот молодой человек и женщина — приехали со мной из Бристоля. Другие два — мужчина постарше и девочка — найдены здесь. Мои ангелы, Мэтью. Знаете почему?

— Нет, — ответил Мэтью. И не был уверен, что хотел бы знать.

— Потому что они представляют все, что есть для меня завораживающего в жизни и в смерти, — продолжал коронер, глядя на свои драгоценные предметы. — Они совершенны. Нет, нельзя сказать, что у них нет плохих зубов, или трещины в костяшке пальца, или старой раны в колене — но только такие мелочи. Те двое, что из Бристоля, висели в кабинете моего отца. Он тоже был коронером, как и мой дед. Я помню, как отец показал мне их в предвечерних сумерках, как он сказал мне: «Эштон, смотри на них, смотри как следует, ибо здесь как на ладони вся радость жизни, вся ее трагедия и вся ее тайна». Радость, говорил он, ибо они были детьми предназначения, как все мы. Трагедия, потому что все мы станем такими. А тайна… потому что куда уходит свет от этих домов, когда остаются только фундаменты?

Мэтью заметил в глазах Мак-Кеггерса блеск, который можно было бы ошибочно счесть безумием, но Мэтью видел этот блеск у своего отражения в зеркале в Фаунт-Ройяле, когда перед ним стояла загадка, казалось, не имевшая решения.

— Никто из них, — продолжил Мак-Кеггерс, — не должен был умирать. Да, конечно, в конце концов все бы они ушли, но я помню, как отец говорил об этих первых, что их просто нашли мертвыми и никто не мог их опознать. Никто не признал их своими. Старик был найден мертвым в фургоне лудильщика, а лудильщик не знал, где и когда он туда залез. Девочка умерла на корабле. И знаете, что поразительно, Мэтью? Нигде не записано, что она вообще была пассажиркой на этом судне. Никто не знал ее имени. Она спала на палубе и ела вместе со всеми, но никто никогда не спросил ее о родителях. За все эти долгие недели всем было все равно. Она сделалась невидимой? Или просто так себя вела, что остальные считали, будто кто-то о ней заботится? Ей было четырнадцать, Мэтью. Откуда она взялась? Какова ее история?

— Какова была причина ее смерти? — спросил Мэтью, не сводя глаз с маленького скелета.

— А, вот это серьезный вопрос. — Мак-Кеггерс потер подбородок. — Я ее изучал, и старика тоже. Пользовался книгами и своими записями. Всеми материалами, что оставил мне отец, и теми, что ему оставил дед, и… и ничего не нашел. Ни ран, ни болезней, которые я мог бы назвать. Ничего. И ничего от них не осталось, кроме этих вот фундаментов, потому что свет ушел из них. Но я скажу вам, Мэтью, что я считаю. Что я нашел как единственный возможный ответ. Я считаю, — сказал он тихо, разглядывая своих ангелов, — что человеку нужны друзья, нужна любовь, нужна человечность. Я считаю, что если человек долго этого лишен, то старик может заползти в фургон лудильщика, а девочка — перебраться через борт корабля, и там увидеть, что перед ними лежит все тот же одинокий путь. Я думаю, что эти люди умерли по причине, не указанной в моих книгах, в книгах моего отца и деда. Я думаю, что-то разорвалось у них в сердце, и когда кончилась вся надежда, они умерли, потому что просто не могли больше выносить жизнь.

Он вдруг перешел на шепот.

— Но посмотрите на эти кости! — выдохнул он. — Как они точно друг к другу подходят, как они защищают то, что держат внутри. Фундаменты наших домов великолепны, Мэтью, пусть даже сердца наши темны и разумы затуманены. Именно кости всегда привлекали меня в моей профессии. Чистая, точная геометрия, благородное и верное предназначение. Кости — чудо творения. — Он заморгал, и в этот миг будто вернулся на твердую почву реальности. — Вот студень — это то, чего я вынести не могу. Треснувшая глина, то, что выступает из нее…

Снова он прижал руку ко рту и сжал губы в ниточку.

— Я так понял, — начал Мэтью, пытаясь сменить тему, — что ваш отец все еще в Бристоле?

— Да. — Сказано это было чужим, далеким голосом. — Все еще в Бристоле. И всегда будет в Бристоле.

Тоже не очень удачный оказался выбор темы, потому что Мак-Кеггерс вдруг дернулся и сказал:

— Извините, я не очень хорошо себя чувствую.

— Простите.

— Вы хотели у меня что-то спросить?

— Да. Гм… — Мэтью замялся, не желая усиливать у коронера тошноту, но ему необходимо было знать. — Это по поводу Осли. Вы не против?

— Это моя работа, — прозвучал ответ с ноткой горечи.

— Я слышал, что сегодня ночью нашли кровавый след. На двери погреба возле Баррак-стрит.

— Да, мне говорил Лиллехорн. На двери погреба, принадлежащего конторе трех адвокатов: Полларда, Фитцджеральда и Кипперинга. И что?

— Я просто хотел знать, правда ли это. — На самом деле Мэтью хотел проверить, что информация дошла до главного констебля. — Вы не знаете, были ли найдены поблизости другие кровавые следы?

Мак-Кеггерс повернулся к Мэтью, уставился на него не мигая.

— Интересное направление мысли. Почему не спросить у самого Лиллехорна?

— Он… у него сегодня было совещание. С лордом Корнбери.

— Я слышал только об одном следе, — ответил Мак-Кеггерс. — Очевидно, Маскер пытался проникнуть к ним в погреб. Если вас действительно заинтересовало: Лиллехорн уже обыскал погреб и ничего не нашел.

— Но зачем именно этот погреб? — не смог удержаться Мэтью. — Я хочу сказать, что Бивер-стрит прямо там, у конца переулка, я прав? Зачем Маскеру было пытаться проникнуть в погреб, если он легко мог свернуть в любую сторону на Бивер-стрит?

— Может быть, он был сбит с толку криками — как я понимаю, их было много — и боялся, что констебли бегут к нему со всех сторон. — Мак-Кеггерс взял со стойки шпагу и стал протирать клинок чистой тряпицей. — Знаете, есть другой вопрос, который Лиллехорн мне вчера задал. И я не могу ответить. Как вы думаете, почему тот человек, который поднял тревогу, так и не показался?

Раньше, чем Мэтью успел придумать ответ, Мак-Кеггерс убрал шпагу и взял другую, чтобы ее тоже протереть.

— Лиллехорн очень заинтересован найти этого человека. У него сколько угодно свидетелей, которые слышали крики, но нет человека, который первым кричал. Что вы об этом думаете?

Мэтью перевёл дыхание и ответил так:

— Главному констеблю, у которого на руках три нераскрытых убийства, следовало бы больше интересоваться Маскером, а не невинным свидетелем, который мог случайно оказаться на месте преступления.

Мак-Кеггерс кивнул и повесил шпагу на стойку.

— Четыре убийства.

Мэтью подумал, что ослышался:

— Простите, сэр?

— Четыре, — повторил Мак-Кеггерс. — Четыре убийства. Осли четвертый, а не третий.

— Кажется, я вас не совсем понимаю.

Мак-Кеггерс подошел к ящику с ячейками и вытащил оттуда один свиток. Развернул, внимательно рассмотрел нарисованные контуры тела и заметки, сделанные черным и красным мелками.

— Поскольку вы так любите вопросы и ответы, я вам скажу, что за четыре дня до убийства доктора Годвина воды Гудзона выбросили на берег тело — на землю, принадлежащую фермеру по имени Джон Ормонд. Ферма находится приблизительно в десяти милях от города. Тело молодого мужчины восемнадцати или девятнадцати лет, максимум двадцати. Вот, смотрите сами.

Он подал Мэтью бумагу и отступил на шаг, будто устраняясь.

Мэтью не сразу понял, на что он смотрит, потому что заметки коронера показались ему незнакомым кодом писца. Но прежде всего он заметил следы красного мелка на глазах.

— У него были повреждены глаза? — спросил Мэтью.

— У него не было глаз. Видите колотые раны на теле?

Мэтью сосчитал красные штрихи:

— Восемь?

— Три раны в грудь, одна в основание шеи. Три в спину и одна в левое плечо. Насколько я могу судить, все клинки разной формы и разной ширины. В моих примечаниях вы можете также видеть, что запястья трупа были связаны шнуром за спиной.

— Его убила банда? — спросил Мэтью.

— Лобная и носовая кости черепа разбиты, три шейных позвонка сломаны. Я думаю, он был сброшен со значительной высоты где-то выше по реке. Учтите, он пробыл в воде не меньше пяти дней, пока Ормонд его нашел.

Вряд ли приятная была картина, подумал Мэтью. Река, теплый летний день, а посреди всего этого — труп с выколотыми глазами и восемью колотыми ранами — Мак-Кеггерсу это могло показаться пикником в аду.

— Да, действительно зверство, — сказал Мэтью.

И сам решил, что это очень мягко. Даже Маскер не связывал своим жертвам руки за спиной до удара. Жертва не могла не знать, когда завязывали узлы, что с ней будет.

— Четыре убийства за три недели, — сказал Мак-Кеггерс. — Новый и очень тревожный факт в истории этой колонии.

Мэтью отдал свиток.

— Могу понять, почему Лиллехорн хотел сохранить все в тайне. Кто это был?

— Понятия не имею. — Мак-Кеггерс свернул свиток и вложил его в ячейку. — Тело было… нетранспортабельно. И ничего не осталось от… извините, минутку… не осталось от… от…

— От лица? — подсказал Мэтью.

— Да, от лица. Рыбы и черепахи. Они… они, наверное, и выели глаза первым делом. — У Мак-Кеггерса самого глаза стали слегка рыбьи, но он продолжал: — Одежду осмотрели, но карманы оказались пусты. Когда я закончил описание, Лиллехорн велел Зеду выкопать могилу. Дело не закрыли, но пока что никто больше не исчез.

— И у него не было бумажника? Вообще ничего?

— Вообще ничего. Конечно, его могли ограбить — и убийцы, и река. — Мак-Кеггерс поднял палец, будто неожиданно что-то пришло ему на ум. — У меня есть вопрос к вам. Я так понимаю, что вы выросли в приюте?

— Да.

Мэтью решил, что коронер это знает от магистрата Пауэрса или от Лиллехорна.

— Вы хорошо знали Осли?

— Не очень.

Мак-Кеггерс отошел к большому черному комоду и выдвинул ящик. В нем лежал какой-то пакет в коричневой бумаге. Кроме того, в ящике находился дешевый кошелек из коричневой материи, обернутый лентой карандаш, связка ключей, оловянная фляжка и что-то вроде флакона, наполовину заполненного янтарного цвета маслянистой жидкостью.

— Я хотел спросить, — сказал Мак-Кеггерс, — не упоминал ли когда-нибудь Осли о своих родных.

А, подумал Мэтью, вот оно что. Последнее имущество Эбена Осли, оставленное им, когда его взяли с земли получить свою награду. Флакон, наверное, тот самый тошнотворный гвоздичный одеколон. Ключи от замков приюта. Карандаш, которым Осли записывал проигрыши, счета за еду, приход-расход и все прочее, что падало в мерзкое болото его мыслей.

— При мне — нет, — ответил Мэтью. У него зачесалось где-то в затылке.

— Я полагаю, что в конце концов кто-нибудь появится. Может быть, его заместитель по приюту. Или я просто сложу это все в коробку и уберу на долгое хранение. — Мак-Кеггерс задвинул ящик. — Он никогда не говорил о своих родственниках?

Мэтью покачал головой — и тут понял, что так свербит в мозгу.

— Прошу прощения, не могли бы вы еще раз открыть?

Мак-Кеггерс открыл и отступил в сторону. Мэтью подошел посмотреть.

На самом деле ему хватило секунды — его просто интересовало, чего здесь нет.

— Блокнот, который был при Осли. Где он?

— Извините, что где?

— Осли всегда носил с собой маленький черный блокнот с золотым орнаментом на обложке. — Он посмотрел коронеру в лицо. — Его не могли завернуть с одеждой?

— Исключено. Зед обыскивает одежду очень тщательно.

Вот уж в тщательности Зеда Мэтью не сомневался. У него даже было острое ощущение, что за ним наблюдают, и когда он посмотрел вверх, к люку в крыше, то увидел, что раб там стоит и смотрит на него, как человек, обнаруживший у себя в чашке головастика.

Мэтью снова пересмотрел предметы в ящике, но различал их плохо, потому что глаза у него затуманились.

— Блокнота здесь нет, — сказал он тихо, в основном сам себе.

— Если его нет здесь, — отметил Мак-Кеггерс, — то не было на теле. — Он снова закрыл ящик, подошел к стойке с оружием и выбрал два других пистолета. Их он отнес к столу, где находилась коробка свинцовых пуль, рог с порохом и кремни, разложенные для очередного покушения на Элси. — Хотите выстрелить?

— Нет, спасибо. Но я очень вам благодарен за потраченное на меня время.

Мэтью уже отступал к двери. Он отметил несколько дыр в стене позади Элси и два разбитых оконных стекла. Забавно, что ни один джентльмен или леди не получили осколков в парик.

— Тогда всего хорошего. И не стесняйтесь иногда заходить, ваше общество мне приятно.

От человека столь эксцентричного — полусумасшедшего, сказали бы многие, — такая фраза была высочайшим признанием. Но сейчас пора было заткнуться и постараться выбраться из здания, не нарвавшись на неприятности в виде высокомерного главного констебля или шумного генерального прокурора. Мэтью вышел из мансарды, закрыл за собой дверь и начал спуск к жестокой обыденности земли.

Глава 19

Однако перед тем как осуществить свое намерение пообедать в «Галопе» и спокойно — по возможности — провести вторую половину дня, хотя говорили, что кто-то из жителей уже организует протесты против Указа о чистых улицах, нужно было выполнить еще одно задание.

Все время он думал, что рассказать Джону Файву о ночных путешествиях преподобного, и все же, приближаясь шаг за шагом к кузнице мастера Росса, не мог пока ничего решить. Ждать, пока Джон сам придет, не годится. Поскольку Мэтью попросили сделать эту работу с полным доверием, он считал себя обязанным доложить о том, что выяснил, не слишком затягивая, но все же… выяснил он что-нибудь или нет? Да, он видел Уэйда перед домом мадам Блоссом, но что это означало? Мэтью знал, что между тем, что он видел, и тем, что за этим кроется, лежит пропасть, и вот в ней-то как раз и находится разгадка.

Он вошел в сумеречный жар кузницы, обнаружил Джона Файва за его обычным занятием и позвал наружу поговорить. Повторился ритуал просьбы перерыва на пять минут у мастера Росса, и вскоре Мэтью с Джоном стояли почти на том же месте, где во вторник утром.

— Ну? — начал Джон, когда Мэтью не сразу заговорил. — Ты за ним проследил?

— Да.

— Напряженный выдался вечер. А для Осли — страшный.

— Да.

Они минуту помолчали. По тротуару шагали пешеходы, проехал мимо фургон, груженный мешками с зерном, двое детишек пробежали, гоня перед собой палкой обручи.

— Ты мне расскажешь или нет? — спросил Джон.

Мэтью принял решение:

— Нет.

— Почему? — нахмурился Джон.

— Я выяснил, куда он ходил. Но не уверен, что это обычный его маршрут. И пока я еще не готов сказать тебе, где это было и что я видел.

— Ты учел, как это для нас серьезно?

— Учел и не забываю ни на секунду. Именно поэтому мне нужно больше времени.

— Больше времени? — задумался Джон. — Ты хочешь сказать, что будешь еще за ним следить?

— Да, — ответил Мэтью. — Я хочу посмотреть, придет ли он туда же опять. Если да… может быть, я сперва поговорю с ним. А потом, в зависимости от того, как повернется дело, он, быть может, сам расскажет тебе или Констанс.

Джон с озабоченным видом запустил пятерню себе в волосы:

— Значит, что-то нехорошее.

— Прямо сейчас это не плохо и не хорошо. Мои наблюдения ничем не подтверждены, и потому я должен воздержаться от более подробного изложения. — Он понял, что Джон ждет еще чего-нибудь, чего-то такого, за что можно зацепиться как за рукоять надежды, и потому сказал: — Сегодня скорее всего начнет действовать Указ о чистых улицах. Таверны закроются рано, и констеблей на улицах прибавится. Сомневаюсь, чтобы преподобный Уэйд стал совершать ночные прогулки, пока не отменят указ, а когда это будет — я понятия не имею.

— Пусть он и не пойдет, — ответил Джон Файв, — но его беда так легко не решится.

— Вот здесь я с тобой полностью согласен. Но пока что ни ты, ни я ничего сделать не можем.

— Ладно, — сказал Джон упавшим голосом. — Не нравится мне это, но, похоже, придется смириться.

Мэтью согласился, пожелал приятелю всего хорошего и быстро зашагал дальше к конюшне Тобиаса Вайнкупа, где договорился, что возьмет завтра Сьюви в шесть тридцать утра. Грядущая субботняя тренировка с Хадсоном Грейтхаузом нависала над сознанием черной тучей, но тут он хотя бы знал, чего ждать.

Оставалось одно поручение, которое он хотел выполнить перед ленчем, и оно было подсказано сплетней вдовы Шервин насчет Голден-хилла. Среди тамошних изысканных домов стоял красный кирпичный особняк, принадлежащий семье Деверик. Мэтью сомневался, чтобы Лиллехорн много времени — если вообще сколько-нибудь — потратил на допрос вдовы покойного Эстер и его сына Роберта, выясняя состояние дел главы семьи. Даже если они близкие соседи, все равно Лиллехорны и Деверики слеплены не из одного теста. Мэтью казалось, что если будет обнаружена связь между доктором Годвином, Девериком и — как бы мало он сюда ни вписывался — Осли, то именно в деловой сфере. Хотя он понимал, что может сильно промахнуться — какая связь между директором приюта, пораженным страстью к игре, и богатым торговцем, пробившимся из низов кошмарных лондонских улиц? И более того, как связан с ними обоими знаменитый и блестящий врач?

Но Мэтью хотел по крайней мере, как сказал бы Мак-Кеггерс, сделать пробный выстрел. И он направился на север, в район, известный как Голден-хилл, — ряд домов, похожих на дворцы в садах, по всей длине Голден-хилл-стрит между Краун-стрит и Фэр-стрит.

Подходя к этой аллее роскоши, Мэтью разминулся с телегой фермера, везущей свиней на рынок, и глянул вперед на высоты. Пусть сама Голден-хилл-стрит была утоптанной землей, но в здешних домах проживали наиболее почтенные городские фамилии. И что эта были за резиденции! Двухэтажные, с узорами красных, белых и желтых кирпичей, кремового цвета камня и серых булыжников, с балконами, террасами и куполами, окнами граненого стекла во все стороны — на гавань, на город и на лес, будто отмечая, что миновало и чему еще предстоит миновать в прошлом и будущем Нью-Йорка. Не приходилось сомневаться, что все эти фамилии неоценимо послужили обогащению и процветанию города и справедливо вознаграждены за свое влияние и финансовую храбрость. Все, конечно, кроме Лиллехорна, который жил в самом маленьком доме на западном конце улицы и деньги свои получил по наследству от тестя, но в интересах всех этих несгибаемых столпов было иметь в своем клубе главного констебля, пусть даже как мальчика на побегушках.

Здесь улицы были тщательно вычищены граблями, и на них не было тех противных куч навоза, что в других местах создавали лабиринты для простых горожан. Раскидистые тенистые деревья манили побродить там, куда никаких бродяг не допускали, фонтаны цветов в геометрически правильных садах поили воздух смесью ароматов, слишком утонченной для носа, атакуемого смолой доков и вонью жареной колбасы в мире хаоса, который назывался жизнью там, внизу.

Мэтью шел на восток по тротуару, то в тени деревьев, то снова выходя на яркое солнце. Здесь все было как-то тише, сдержанней, как-то напряженнее. Из мраморных вестибюлей почти что слышалось густое тиканье маятниковых часов, старых уже тогда, когда Мэтью еще не родился, отмечающих время для слуг, переходящих из комнаты в комнату. Даже со своей дерзкой склонностью попадать туда, где он не был желанным гостем, Мэтью несколько стушевался перед такой демонстрацией богатства. Он, конечно, много раз проходил по Голден-хилл-стрит, но никогда еще не шел с такой целью: действительно постучать в дверь, снятую с шотландского замка. Капитаны складов, генералы сахарных заводов, герцоги лесопилок, бароны работорговли, князья недвижимости, императоры пристаней — все они жили здесь, где трава была зеленая, а галька, устилающая дорожки для карет, — гладкая и белая, как зубы младенца.

Он прошел вдоль пятифутовой кованой железной ограды, увенчанной шипами в виде наконечников копья, и над калиткой увидел простую табличку: «Деверик». Сама железная калитка попыталась воспрепятствовать его проходу по белокаменной дорожке к входной двери, но оказалась незапертой и быстро покорилась завоевателю. Петли впустили его тихо-тихо — он почти ожидал вопля возмущения. Мэтью прошел по дорожке под синий навес над крыльцом, поднялся на ступени, потянулся к дверному молотку — и тут на него накатило сомнение. В конце концов, он всего лишь клерк. Какое у него право беспокоить Девериков, когда это работа главного констебля? Лиллехорн должен преследовать Маскера, это входит в его обязанности.

Правда, все правда. Но Мэтью из прошлых наблюдений знал, как работает ум у главного констебля, как он ходит квадратными кругами и круглыми квадратами. Если возложить все надежды в борьбе с Маскером на Лиллехорна, тогда даже ежедневная «Уховертка» (дико звучит, конечно) не угонится за убийствами. Какая-то есть зацепка в связи между доктором, оптовиком и директором приюта, которую, как понимал Мэтью, только он может раскопать, и еще один фактик зудел в мозгу москитом: что сталось с блокнотом Осли?

Он собрал всю свою силу воли, крепко взялся за дверной молоток и заставил его известить, что Мэтью Корбетт трубит у ворот.

Дверь открыли почти сразу. Суровая женщина, тощая как скрепка, в сером платье с кружевами у горла смотрела на него в упор. На вид ей было лет сорок, на голове — приглаженные пепельные волосы, глубоко посаженные светло-карие глаза — смерившие его с головы до ног и задержавшиеся на пятне жидкости на рубашке, — тут же выразили резко отрицательную оценку всему увиденному, от шрама на лбу до царапин на башмаках. Она молчала.

— Я хотел бы видеть мистера Деверика, если можно.

— Мистерр Теферик, — начала она с сильным акцентом, который Мэтью счел то ли прусским, то ли австрийским, но явно из старой Европы, — есть покойный. Он есть похороненный сегодня ф тфа часа дня.

— Я хотел бы говорить с младшим мистером Девериком, — уточнил Мэтью.

— Нефосмошно. То сфитания.

Она попыталась закрыть перед ним дверь, но он выставил руку, не давая двери закрыться.

— Могу я спросить, почему невозможно?

— Миссис Теферик тома не есть. Я не имею посфоления.

— Гретль, кто там? — раздался голос из-за спины служанки.

— Это Мэтью Корбетт! — воспользовался возможностью крикнуть Мэтью, быть может, слишком громко для этой тихой округи, потому что Гретль посмотрела на него так, будто хотела пнуть квадратным носом полированного башмака да побольнее. — Мне нужна буквально минута.

— Матери нет дома, — сказал Роберт, все еще невидимый.

— Я это кофорила, сэр! — чуть не выплюнула она в лицо Мэтью.

— Я хотел бы говорить с вами, — настаивал Мэтью, бросая вызов стихиям. — Относительно вашего отца, относительно его… — он поискал слово, — его убийства.

Гретль глядела на него с ненавистью, ожидая реакции Роберта. Реакции не последовало, и она повторила «То сфитания» и так надавила на дверь, что Мэтью испугался, как бы не сломался локоть, которым он пытался упереться.

— Впусти его. — Роберт показался в прохладном полумраке дома.

— Я не имею посфоле…

— Я тебе даю позволение. Впусти его в дом.

Гретль заставила себя наклонить голову, хотя глаза ее продолжали пылать огнем. Она открыла дверь, Мэтью пробрался мимо нее бочком (почти ожидая получить башмаком в зад) и Роберт вышел к нему навстречу по темному паркету.

Мэтью протянул руку, Роберт ее пожал.

— Я сожалею, что беспокою вас в такой день, поскольку… — Входная дверь закрылась довольно-таки резко, и Гретль прошла мимо Мэтью в покрытый ковром коридор, — ваши мысли заняты совсем иным, — продолжал Мэтью, — но спасибо, что уделили мне время.

— Я могу вам уделить всего несколько минут. Матери сейчас нет дома.

Мэтью в ответ только кивнул. Курчавые каштановые волосы Роберта были аккуратно расчесаны, он был одет в безупречный черный сюртук с жилетом, галстук и накрахмаленную белую рубашку, но вблизи лицо у него было меловой бледности, под серыми глазами залегли темные тени, он глядел прямо перед собой, не видя. Мэтью подумал, что он выглядит на годы старше, чем во вторник на собрании. Потрясение от жестокого убийства будто лишило его соков юности, а судя по тому, что Мэтью доводилось слышать об этой семье, восемнадцатилетний дух Роберта был давным-давно сокрушен тяжелой отцовской рукой.

— В гостиную, — сказал Роберт. — Вот сюда.

Мэтью пошел за ним в комнату с высоким сводчатым потолком и камином из черного мрамора с двумя греческими богинями, держащими что-то вроде древних амфор для вина. Дорожка на полу была кроваво-красная с золотыми кругами, стены — из лакированных темных досок. Мебель — письменный стол, кресла, восьмиугольный столик на гнутых ножках с когтистыми лапами — вся была из полированного черного дерева, кроме софы с красной обивкой перед камином. Комната была глубиной с дом, поскольку одно окно выходило на Голден-хилл-стрит, а второе той же конструкции смотрело на цветущий сад с белыми статуями и небольшим прудом. От богатства, представленного одной этой комнатой, у Мэтью просто захватило дух. Быть может, за всю жизнь не приведется ему держать в руках столько денег, чтобы купить хотя бы этот камин, который, кажется, можно было бы топить целыми стволами. С другой стороны, с чего бы это ему захотелось? От сосновой мелочи тепла не меньше, а что сверх того — расточительство. И все же это был великолепный зал величественного дома, и Роберт, очевидно, заметил потрясенное выражение у него на лице, потому что сказал, почти извиняясь:

— Комната как комната. — И показал на кресло: — Садитесь, пожалуйста.

И сам тоже сел — в кресло у письменного стола. Потер лоб основанием ладони, будто хотел прочистить мозги перед началом разговора.

Мэтью собрался уже произнести первую фразу, но Роберт его опередил. Глаза его все так же смотрели куда-то вдаль.

— Это вы нашли моего отца.

— Если точно, то нет. То есть я там был, но…

— Это новый выпуск?

— Да, новый. Хотите посмотреть?

Мэтью встал и положил «Уховертку» на письменный стол, потом вернулся на место.

Роберт пробежал статью о кончине своего отца. Выражение его лица не изменилось, осталось почти пустым, и только слегка сжатые губы выдавали печаль. Дочитав, он вернул газету Мэтью.

— Мистер Григсби мне сказал, что она должна сегодня выйти. Последний выпуск мне понравился. — Он глянул на Мэтью и снова отвел глаза. — Насколько мне известно, вчера ночью была еще одна жертва. Я слышал, как мать говорила об этом с мистером Поллардом.

— С мистером Поллардом? Он был здесь сегодня утром?

— Он пришел за ней. Он наш адвокат.

— И она куда-то поехала с мистером Поллардом?

— В Сити-холл. Там ожидалось собрание, сказал мистер Поллард. О тавернах и насчет Указа о чистых улицах. Он и рассказал матери о мистере Осли. Думаю, именно поэтому лорд Корнбери хочет, чтобы таверны закрывались рано?

— Да.

— Мистер Поллард сказал моей матери, что она должна быть на этом собрании с ним. Он сказал, что ей следует надеть траурное платье — напомнить лорду Корнбери, что она тоже жертва, но желает, чтобы таверны города работали точно как раньше. Для нас это, как вы знаете, вопрос больших денег.

— Могу себе представить, — согласился Мэтью.

На столе лежали какие-то конверты и синий стеклянный шар пресс-папье. Подняв шар, Роберт стал смотреть в него, будто что-то хотел там найти.

— Мой отец много раз говорил, что нас обогащает каждая зажженная в таверне свеча, каждый выпитый стакан вина. Каждая треснувшая чашка или разбитая тарелка. — Он посмотрел на Мэтью поверх шара. — Так что, как видите, это куча денег.

— Не сомневаюсь, что за одни только субботние вечера набегает целое состояние.

— Но это и тяжелая работа, — продолжал Роберт, будто сам с собой. — Получить за товары лучшую цену. Иметь дело с поставщиками, следить, чтобы все шло как должно быть. Кое-что приходится возить морем, как вы знаете. Есть склады, которые надо ревизовать, бочки вина, которые следует инспектировать. Выбирать и приготовлять мясных животных — столько подробностей, и все надо помнить и все успевать. Это не то чтобы одним только пожеланием всего добиваться.

— Уж конечно, — поддакнул Мэтью, пытаясь понять, куда ведет дорога, на которую выехал Роберт.

Младший Деверик помолчал, вертя в руке пресс-папье.

— Мой отец, — сказал он, — был человеком действия. Который сам всего добился. Никто никогда ему ничего не давал. И он никогда не просил одолжений. Он все создавал сам. Правда, тут есть чем гордиться?

— И даже очень.

— И он был умен, — продолжал Роберт, и голос его стал как-то острее. — У него не было формального образования. Никакого. Он много раз говорил, что его образование получено на улицах и на рыночных площадях. Понимаете, он не знал собственного отца. А мать… он помнит тесную каморку и женщину, которая допилась до смерти. Нелегко ему все далось. Не сразу он стал «мистер Деверик». Но все это создал он. — Роберт кивнул, и глаза у него остекленели, как пресс-папье. — Да, мой отец был умным человеком. Я думаю, он был прав, когда сказал, что я для его дела не гожусь. Я вам не говорил?

— Нет, — ответил Мэтью.

— Он был прямой человек. Но нельзя сказать, чтобы недобрый. Просто… человек действия. Моя мать говорит, что такие люди — вымирающая порода. Вот видите — и мой отец мертв.

Быстрая и жуткая улыбка мелькнула на лице, но полные страдания глаза остались влажными.

А комната казалась Мэтью куда меньше, чем была несколько минут назад. У него было ощущение, будто какие-то призраки движутся среди панелей темного дерева, будто сводчатый потолок медленно снижается над ним и камин открывается шире, как эбеновая пасть. И свет из окон казался тусклее и дальше, чем был.

— Ох! — вдруг сказал Роберт, будто сам удивившись. Коснулся ладонью щеки, будто медленно сам себя по лицу шлепнул. — Я опять болтаю. Извините, я этого не хотел.

Мэтью промолчал, но момент самораскрытия у Роберта уже прошел. Юноша отложил синий шар, выпрямил спину в кресле, и с бледного лица на Мэтью глянули из покрасневших век изучающие глаза.

— Сэр? — На пороге стояла Гретль. — Я пы софетофала фам попросить этого посетителя ухотить прямо сейтшасс.

— Гретль, все в порядке. Все в порядке. И вообще я просто болтал, правда, мистер Корбетт?

— Мы просто разговаривали, — ответил Мэтью.

Гретль не удостоила его даже презрительным взглядом.

— Миссис Теферик не тафала мне посфоления…

— Моей матери дома нет! — перебил Роберт, и звук его голоса, взлетевший на последнем слове, заставил Мэтью вздрогнуть. На белых щеках заалели красные вихри. — Моего отца больше нет на свете, и когда матери нет дома, глава семьи — я! Это тебе понятно?

Гретль ничего не ответила — только смотрела на него бесстрастно.

— Оставь нас одних.

Голос Роберта звучал слабее, и голова поникла, будто предыдущий акт самоутверждения оставил его без сил.

Она едва заметно кивнула:

— Как скашете.

И удалилась в глубины дома, подобно блуждающему гневному призраку.

— Я не хотел создавать сложностей… — начал Мэтью.

— Вы не создаете сложностей! Я имею право принять посетителя, если мне так хочется! — Роберт спохватился и попытался подавить внезапный прилив гнева. — Извините. Вы должны меня понять, неделя выдалась ужасная.

— Я понимаю.

— И не обижайтесь на Гретль. Она уже многие годы у нас домоправительница и думает, что она здесь главная. Ну, может, так оно и есть. Но сегодня с утра мое имя все еще было Деверик, и это был мой дом. Так что — нет, вы не создаете сложностей.

Мэтью подумал, что сейчас, наверное, самое время представить Роберту свои вопросы — он боялся последствий, если вернется вдова Деверик и увидит его без «тосфоления». Начал он так:

— Я не займу у вас много времени. Знаю, что у вас грустное занятие сегодня, и многое следует обдумать, но я бы просил вас подумать вот о чем: можете ли вы указать какую бы то ни было связь между доктором Годвином, вашим отцом и Эбеном Осли?

— Нет, — ответил Роберт почти сразу. — Никакой.

— Подумайте еще буквально секунду, иногда все бывает не так очевидно. Вот например: не случалось ли вашему отцу — простите мне неделикатный вопрос — самому заходить в таверны и, быть может, играть в карты или в кости?

— Никогда. — Снова быстро и без малейших сомнений.

— Он никогда не играл?

— Мой отец презирал азартные игры. Он считал, что это способ для дураков избавиться от своих денег.

— Хорошо. — Вроде бы это направление уже отработано, но интересно: что сказал бы покойный о своих молодых адвокатах, мечущих кости? — Вы не знаете, он когда-нибудь посещал доктора Годвина? В профессиональных целях или же просто как знакомого?

— Нашим врачом уже много лет является доктор Эдмондс. Кроме того, моя мать не выносит… не выносила доктора Годвина.

— Вот как? А можно спросить, в чем причина?

— Ну все же знают, — ответил Роберт.

— Все, кроме меня, — сказал Мэтью с терпеливой улыбкой.

— Ну, дамы. Сами знаете. В заведении Полли Блоссом.

— Я знаю, что в доме Полли Блоссом живут проститутки. Не совсем понимаю, при чем здесь это.

Роберт махнул рукой, будто раздраженный тупостью Мэтью.

— Моя мать говорит, что все это знают: доктор Годвин лечит этих дам… то есть лечил. Она говорит, что не дала бы ему до себя и пальцем дотронуться.

— Хм-м, — глубокомысленно протянул Мэтью. Он не знал, что доктор Годвин был врачом по вызову у девушек Полли Блоссом, но опять же — такая тема разговора не обязательно должна была возникнуть у него на горизонте. Он мысленно отметил эту информацию как подлежащую дальнейшему исследованию.

— Если ваш следующий вопрос будет, не захаживал ли мой отец в заведение Полли Блоссом, я решительно могу вам сказать, что такого не было, — продолжал Роберт с едва заметным высокомерием. — Мои отец и мать пусть даже не представляли собой портрет взаимной страсти, были очень преданны друг другу. Но ведь… ничья жизнь не совершенна, верно?

— Я в этом более чем убежден, — согласился Мэтью, дал этой теме опуститься на дно, как кость в бульоне, и лишь потом спросил: — Если я правильно понимаю, вы не будете брать дело в свои руки?

Снова глаза Роберта уставились в пустоту, мимо Мэтью.

— Вчера утром отправили письмо моему брату Томасу в Лондон. Я думаю, в октябре он будет здесь.

— Но кто будет вести дела до тех пор?

— У нас есть грамотные управляющие — так говорит моя мать. Она говорит, все будет под контролем. Дело будет работать, я вернусь в августе к учебе, а Томас примет командование. Но знаете, меня же для этого растили — так считается. Давали соответствующее образование по бизнесу. Но отец сказал… — Роберт запнулся, на скулах у него заходили желваки. — Он сказал… что при всем моем образовании кое-чего мне не хватает. Смешно. Правда? — Он улыбнулся, но на изможденном и горестном лице это смотрелось не комической гримасой, а трагической. — Со всеми моими дипломами, всем этим учением в конторе, чтобы… чтобы они оба были мной горды… а он говорит, что мне кое-чего не хватает. Именно так, верные слова. Когда я разбирался с человеком, который хотел нас обсчитать на поставках говядины, это было месяц назад. Я мало его напугал, сказал мне отец. Я не воткнул ему кинжал в брюхо и не повернул, чтобы он страшился одного только имени Деверика. Вот в чем тут все дело: власть и страх. Мы стоим на головах тех, кто ниже нас, они наступают на тех, кто еще ниже, и так до самого низа, где улитки трещат под ногами. Вот так оно всегда было и так есть.

— Ваш отец решил, что вы недостаточно сурово обошлись с мошенником?

— Мой отец всегда говорил, что коммерция — это война. Коммерсант, говорил он, должен быть воином, и если кто-то тебе бросает вызов, то ответом может быть только его уничтожение. — Роберт медленно моргнул. — И вот этого школа не может вложить человеку в душу, если там этого нет. Все дипломы мира… все похвальные грамоты… ничто тебе этого не даст, если у тебя этого нет от рождения.

— Из вашего описания возникает человек, который должен был нажить себе много врагов.

— Они у него были. Но в основном это его конкуренты в Лондоне. Как я вам уже говорил, здесь у него конкурентов не было. — Послышался стук лошадиных копыт, через окно Мэтью увидел, что подъехала черная карета. — Мама вернулась, — упавшим голосом произнес Роберт.

С почти пугающей быстротой из двери вышла Гретль и решительно зашагала к карете миссис Деверик, решив, очевидно, содрать с Мэтью шкуру. Он быстро прикинул варианты. Можно попытаться удрать, как ошпаренная собака, а можно встретить бурю, как положено джентльмену. Впрочем, вариант с собакой тут же отпал, потому что когда Мэтью встал и вышел из гостиной, миссис Деверик вошла в вестибюль в сопровождении Джоплина Полларда и Гретль, почти уже ликующей в злобном предвкушении пламенного гнева.

— Я ему кофорила! — шипела Гретль, хотя шипящих в этой фразе не было. — Пестсеремонный малшишка!

— А вот и он, — сухо улыбнулся Поллард одними губами, глаза остались холодными. — Добрый день, мистер Корбетт. Вы уже уходите, я вижу?

— Уже ухожу, мистер Поллард.

Но Мэтью не успел выйти из дверей, как величественно явилось черное траурное платье, шляпка с черной кружевной вуалью над лицом, которому еще только предстояло поблекнуть, причем ясно было, что без борьбы оно не сдастся. Миссис Деверик встала между Мэтью и внешним миром, и перед его лицом поднялась рука с указательным пальцем. У этого пальца, как у волшебной палочки колдуньи, оказалась сила приковать его ноги к полу.

— Одну минуту, — заговорила Эстер Деверик голосом холоднее январской ночи. — Что вы здесь делаете в день нашей скорби?

Мэтью лихорадочно думал, но слова не находились. За спиной у Джоплина Полларда злорадно скалилась Гретль.

— Матушка? — шагнул вперед Роберт. — Мистер Корбетт любезно принес нам новый выпуск. — Он поднял правую руку, и в ней была «Уховертка».

— У меня уже одна есть. — Она подняла левую руку, и в ней была «Уховертка». — Мне кто-нибудь скажет, кто такой этот молодой человек?

— Его зовут Мэтью Корбетт, — ответил Поллард. — Клерк у магистрата Пауэрса.

— Клерк! — едва не захохотала Гретль.

— Он и есть тот молодой человек, о котором написано в статье, — продолжал Поллард. — Вы сказали, что хотели бы его увидеть — часу еще не прошло. Вот и он, будто по вашему зову.

— Да, очень удобно получилось.

Женщина подняла вуаль. Узкие карие глаза под тонко наведенными бровями, бледное лицо с широкими скулами навели Мэтью на мысль о хищных насекомых, у которых самки поедают самцов. Волосы — закрепленная масса тщательно завитых кудрей — были так черны, что это должен был быть либо парик, либо бутылка индийской краски. Она была худощавой и невысокой, с талией, засупоненной по моде сильнее, чем следовало бы женщине ее возраста — Мэтью определил его лет в пятьдесят — пятьдесят пять, на три-четыре года моложе своего покойного мужа. В основном именно пышные складки платья и ее королевская манера создавали впечатление, что она заполняет вестибюль, не оставляя Мэтью выхода до тех пор, пока сама не соизволит его отпустить. Чего она сейчас делать не собиралась.

— Я вас спросила, какое у вас тут дело. Мистер Поллард, закройте дверь.

Гулко щелкнул замок.

— Говорите, — приказала миссис Деверик.

Но Мэтью пришлось сперва прокашляться.

— Мадам, простите меня за вторжение. Я… я хотел бы сказать, что проходил мимо, но это была бы неправда. Я пришел сюда с целью побеседовать с вашим сыном в связи с убийством мистера Деверика.

— Вряд ли сейчас подходящее для этого время, Корбетт, — предостерег Поллард.

— Разве я просила вас говорить от моего имени, сэр? — Узкие темные глаза хлестнули Полларда как бичом и вернулись к Мэтью. — Кем вы уполномочены вести эту так называемую беседу? Печатником? Главным констеблем? Говорите, если у вас язык не отсох!

Под таким напором у Мэтью дрогнули колени, но он взял себя в руки:

— Я сам себя уполномочил, мадам. Я хочу знать, кто убил доктора Годвина, вашего мужа и Эбена Осли. И я намерен приложить к этому делу все свои способности.

— Забыл вам сказать, — подал реплику Поллард, — что мистер Корбетт пользуется несчастливой репутацией человека, в невежливой среде называемого «горластый петух». Его кукареканье и бахвальство превосходят его хороший вкус.

— Я считаю себя компетентным судьей в вопросах вкуса, как хорошего, так и плохого, — прозвучал достаточно язвительный ответ. — Мистер Корбетт, почему вы считаете, будто именно вы должны найти этого убийцу, в то время как в городе есть главный констебль, которому платят за эту работу? Не самомнение ли это с вашей стороны?

— Не столько самомнение, сколько мнение, мадам. Из собственного опыта и наблюдений я вывел мнение, что мистер Лиллехорн не способен найти ночной горшок у себя под кроватью.

Поллард закатил глаза, но хозяйка дома осталась невозмутимой.

— Я думаю, что между тремя жертвами есть некая общая связь, — продолжал Мэтью, набравший ход. — Я думаю, что Маскер — не безумный маньяк, а хитрый и вполне здравомыслящий убийца, если убийцу вообще можно считать здравомыслящим, — таким образом делает некое заявление. Если я смогу расшифровать это заявление, то смогу и снять маску с Маскера. До этого могут погибнуть другие люди — я пока не знаю. Как я полагаю, Указ о чистых улицах уже вступает в силу?

Но миссис Деверик продолжала молчать. Ответил Поллард:

— Сегодня таверны закроются в восемь вечера. Действие указа начинается в половине девятого. Мы будем бороться с ним, подадим петицию, конечно, и всем сердцем надеемся, что это нежданное бремя будет…

— Поберегите ваш язык для суда, чтобы зря не истрепался, — прервала его миссис Деверик. Все так же с силой вглядываясь в лицо Мэтью, она спросила: — Почему я о вас ничего раньше не слышала?

— Мы вращаемся в разных кругах, — ответил Мэтью, почтительно наклонив голову.

— И что вам в этом? Деньги? Слава? А! — Свет мелькнул в глазах, мимолетная улыбка блеснула на тонких сжатых губах. — Вы хотите показать Лиллехорну?

— Мне не нужно никому ничего показывать. Я стремлюсь к решению этой проблемы, вот и все.

Но уже произнося эти слова, он понял, что был уколот острой иглой правды. Может быть, он все-таки хочет «показать Лиллехорну», как она это едко сформулировала. Или, еще точнее, он хочет показать всему городу, что Лиллехорн — неумелый, безголовый работник. А может быть, к тому же и взяточник.

— Я вам не верю, — ответила миссис Деверик, и эта фраза повисла в молчании. Потом она наклонила голову набок, будто рассматривая новый интересный побег, обнаруженный в саду, и решая, то ли это красивый цветок, то ли злостный сорняк. Поллард попытался было заговорить — миссис Деверик подняла палец, и он быстренько заткнулся. А она обратилась к Мэтью тихим и спокойным голосом: — Есть три вещи, которые мне категорически не нравятся. Первая — это незваный гость. Вторая — теория, что мой муж каким бы то ни было образом мог быть связан с двумя неудобоназываемыми субъектами, которых вы упомянули. Третья — имеющее место быть на этой улице воплощение фальшивой любезности, именуемое Мод Лиллехорн. — Она замолчала на миг и впервые, как показалось Мэтью, моргнула. — Я предпочту закрыть глаза на первое, снисходя к вашим мотивам. Я прощу вам второе, объяснив это вашим любопытством. Что же до третьего — я заплачу вам десять шиллингов, если вы узнаете, кто такой Маскер, до того, как произойдет очередное убийство.

— Как? — выдохнул Поллард, будто получив удар под дых.

— Каждый вечер действия декрета семья Деверик будет терять деньги, — продолжала миссис Деверик, обращаясь только к Мэтью, будто Полларда тут и не было. — Я согласна, что главный констебль никогда не справится с этой задачей. Я хотела бы видеть, как ему — следовательно, и его жене — утрет нос сообразительный клерк. Если он достаточно сообразительный, что еще предстоит выяснить. Таким образом, я желаю, чтобы эта проблема была решена раньше, чем у лорда Корнбери появятся дополнительные причины продлевать действие указа, что бы там ни решали суды. Я предлагаю десять шиллингов и уверена, что мой муж — упокой его Господь — одобрил бы такое предложение.

— Мадам, могу ли я дать вам совет не… — начал Поллард.

— Время советов миновало. Настало время действий, и я думаю, что этот молодой человек может спасти наше положение. — Она обернулась к Полларду: — Мой муж мертв, сэр. Он не восстанет, подобно Лазарю, и мне выпало вести его дело, пока не приедет Томас. — Она даже не стала притворяться, будто как-то считается с Робертом, стоящим почти рядом с ней. И снова к Мэтью: — Десять шиллингов. Найти убийцу до того, как он нанесет очередной удар. Да или нет?

Десять шиллингов, подумал Мэтью. Неслыханные деньги. Таких он никогда не получал за один раз. Наверное, ему это снится, но он, разумеется, ответил:

— Да.

— Если произойдет еще одно убийство, вы не получите ни дуита. Если, паче чаяния, эту проблему решит главный констебль, вы не получите ни дуита. Если личность убийцы будет раскрыта кем-либо иным, вы…

— Не получу ни дуита, — закончил Мэтью. — Я понял.

— Это хорошо. И еще одно. Я хочу знать первой. Не ради мести или каких-либо иных нехристианских мотивов, но… если действительно есть какая-то связь между этими тремя, я хочу быть поставлена в известность ранее, чем мистер Григсби напечатает это на потеху всему городу.

— Простите, но это звучит так, будто у вас… как бы это сказать? Есть основания для беспокойства.

— Мой муж очень многое скрывал от всех. Такова была его натура. Теперь я попросила бы вас меня оставить, поскольку я должна перед похоронами отдохнуть.

— Могу ли я вернуться в более удобное для вас время и продолжить нашу беседу? И с вами, и с вашим сыном?

— Вы можете записать свои вопросы, передать их мистеру Полларду, и они будут рассмотрены.

«Рассмотрены — еще не значит, что на них ответят», — подумал Мэтью, но возражать в его положении было бы неразумно.

— Так я и сделаю.

— Тогда всего вам доброго. И я бы еще добавила «доброй охоты».

Произнеся эти прощальные слова, она прошагала мимо него шуршащим вихрем накрахмаленной ткани и кружев, махнув Роберту, чтобы следовал за ней.

Когда Мэтью направился к двери, которую Гретль распахнула перед ним пошире, Поллард сказал:

— Погодите секунду на улице, я вас подвезу. Я возвращаюсь в контору.

— Спасибо, не нужно, — решил Мэтью. — Я лучше пройдусь.

Он вышел, и дверь за его спиной решительно захлопнулась. Ему это было все равно. Он зашагал по солнечной Голден-хилл-стрит мимо ожидающей кареты в сторону Бродвея, на запад.

Пришла мысль, что с агентством «Герральд» еще неизвестно как выйдет, но сейчас его впервые наняли как частного сыщика решать проблему.

Глава 20

К десяти часам утра в субботу Мэтью вспомнил, что уже раз сто делал выпад и протыкал рапирой тюк сена. Сейчас, когда время подходило к двенадцати, он под руководством Хадсона Грейтхауза медленно отрабатывал фехтовальные движения. Со стропил на это глядели голуби, жаркий пот заливал Мэтью лицо и спину под промокшей рубашкой.

Грейтхаузу же такие мелкие неприятности, как размаривающий зной и физический дискомфорт, были абсолютно безразличны. Мэтью сипел и пошатывался, а Грейтхауз дышал легко и ровно, ловко двигался — обычный фехтовальный шаг, скрестный шаг, диагональный шаг, — а когда Мэтью на секунду ослабил хватку, клинок тут же выбили у него из руки резким движением, от которого загудели пальцы, а лицо передернулось гневом.

— Я тебе сколько раз должен повторять, что большой палец нужно держать в замке? А злость тебе не поможет победить в бою. — Грейтхауз остановился вытереть лицо полотенцем. — Как раз наоборот. Что будет, если ты станешь со злостью играть в шахматы? Ты перестаешь думать и начинаешь реагировать, и получается, что идешь на поводу у противника. Здесь главное — сохранять спокойствие ума, собственный ритм и возможность выбора. Если ритм тебе навяжет противник — ты уже убит. — Он воткнул рапиру в землю, положил руку на головку эфеса. — Хоть что-то до тебя дошло?

Мэтью пожал плечами. Вся правая рука и плечо превратились в дергающий ком боли, но черт его побери, если он позволит себе пожаловаться.

— Уж если хочешь чего сказать, — проворчал Грейтхауз, — так говори!

— Ладно. — Мэтью тоже воткнул рапиру в землю. Он чувствовал, что лицо у него будто раздулось вдвое и приобрело цвет спелого помидора. — Я не знаю, зачем мне это все. Фехтовальщиком я никогда не буду. Можно днями целый год вдалбливать мне работу ног, повороты и прочие премудрости, но смысла я в этом не вижу.

— Смысла ты не видишь, — кивнул Грейтхауз спокойно и бесстрастно. Он не переспрашивал, а утверждал.

— Не вижу, сэр.

— Что ж, попробую объяснить так, чтобы ты понял. Прежде всего этих тренировок требует миссис Герральд. У нее откуда-то странная мысль, что в твоей будущей профессии могут встретиться опасности, и она хочет, чтобы ты пережил свою первую стычку с пузатым бандитом, орудующим шпагой, как вилами. Во-вторых, этого требую от тебя я — и для выработки уверенности в себе, и для возрождения физической силы, которую ты среди своих книжек уложил спать вечным сном. В-третьих… — Он помолчал, нахмурив брови. — Знаешь, — сказал он после недолгой паузы, — может, ты и прав, Мэтью. Все эти проверенные временем и рациональные основы фехтования могут быть для тебя не такими уж основными. Какое тебе дело до скрещивания клинков или имброкатты, или зачем тебе знать названия защит? В конце концов, ты же парень с отличной головой. — Грейтхауз вытащил рапиру, отряхнул землю с блестящей стали. — Наверное, научиться работать рапирой ты мог бы только тем способом, которым научился играть в шахматы. Верно?

— Что же это за способ?

— Метод проб и ошибок.

Язык молнии метнулся так быстро, что Мэтью едва успел втянуть воздух, не то что отпрыгнуть назад. В решающую долю секунды он понял, что на этот раз рапира Грейтхауза не уйдет назад, обозначив укол: дрожащий кончик клинка целился точно в среднюю пуговицу его рубашки. В ту же секунду ноющее плечо взметнуло руку — и две рапиры схлестнулись со звоном. Вибрация отдалась в руке у Мэтью, в позвоночнике, в ребрах, но атакующая рапира была отбита. Грейтхауз снова нападал, теснил Мэтью, склоняясь к клинку, который готов был ударить Мэтью в левый бок. Мэтью видел, как идет к нему клинок, будто время замедлилось. Выдающееся умение концентрироваться помогло ему отключиться от всего в мире, кроме рапиры, готовой проткнуть обиталище его души. Он шагнул назад, держась в стойке наиболее подходящей для использования скорости, и отбил удар, но едва не опоздал, и клинок царапнул бок и прорезал ткань панталон.

— Черт побери! — заорал Мэтью, пятясь к стене. — Вы с ума сошли?

— Еще как! — взревел Грейтхауз, сверкая дикими глазами и крепко сжав губы. — Сейчас посмотрим, на что ты способен, юный шахматист!

С целеустремленностью, напугавшей Мэтью так, что он тут же забыл о боли и усталости, Грейтхауз попер в атаку.

Первое движение было финтом влево, на который Мэтью поддался и попытался парировать. Клинок Грейтхауза мелькнул у плеча Мэтью в движении кисти, от которого воздух рассекло с шипением колбасы на горячей сковороде. Мэтью качнулся назад, чуть не упал, споткнувшись о тюк, который так сегодня тщательно убивал. Грейтхауз снова наступал, злобный конец рапиры устремился в лицо, и Мэтью мог только отбить лезвие в сторону и еще попятиться на несколько шагов — Грейтхауз теснил, не давая передышки.

Скалясь как дьявол, он рубанул Мэтью по ногам, но Мэтью увидел движение, зафиксировал большой палец и отбил клинок со звуком, больше похожим на пистолетный выстрел, чем на удар стали о сталь. На миг корпус Грейтхауза остался открытым, и Мэтью подумал снова вытянуть клинок в линию, сделать выпад и оставить этому хулигану шрам, но не успела мысль перейти в действие, как его рапиру отбили в сторону, и он отдернул голову от блеснувшего у самого носа острия. Без носа в Нью-Йорк как-то нехорошо возвращаться, подумал Мэтью и отступил снова. У него на лице выступил пот, и не только от жары и движений.

А Грейтхауз продолжал наступать, делая финты влево и вправо, хотя Мэтью уже начал по каким-то признакам его движений — вынос плеча вперед и положение опорного колена — отличать истинный удар отложного. Вдруг Грейтхауз ушел вниз и выгнул рапиру вверх так, что она должна была войти противнику под нижнюю челюсть и выйти сзади из шеи, но Мэтью, к счастью, уже там не было — он успел увеличить дистанцию.

— Ха! — вдруг выкрикнул Грейтхауз, с сумасшедшей радостью ткнул рапирой Мэтью в ребра с правой стороны — он едва успел отскочить. Но удар был слабый, и оружие Грейтхауза описало круг и вернулось слева. На этот раз Мэтью остался на месте, сжал зубы и парировал удар рапирой, как этот человек его учил: сильное против слабого.

Но ничего даже похожего на слабость в Хадсоне Грейтхаузе не было. Он отступил всего на шаг и снова рванулся в атаку с невероятной силой — лев в родной стихии смертельной схватки. Отбивая удар — на сей раз всего на волосок от себя, — Мэтью ощутил силу, чуть не выбившую не только оружие из руки, но и плечевую кость из сустава. Следующий удар пришелся в лицо, и Мэтью едва успел заметить его приближение — как серебристый блеск рыбы в темной воде, — отдернул голову, но что-то куснуло в левое ухо еще до того, как он успел взять защиту.

«Боже мой! — подумал он в приливе мертвящего страха. — Я ранен!»

Снова он попятился, чуя, как подкашиваются колени.

Грейтхауз медленно наступал, вытянув руку с рапирой, лицо его было мокрым от пота, в налитых кровью глазах стояли видения других полей битвы, где валялись окровавленные груды тел и голов.

Мэтью сообразил, что надо звать на помощь — этот человек сошел с ума. Если заорать, миссис Герральд должна услышать — он ее не видел сегодня, но предположил, что она дома.

Единственная надежда, что она дома! Он открыл было рот в душераздирающем вопле, но угрожающая масса Хадсона Грейтхауза рванула вперед, замахиваясь рапирой для удара по голове, и Мэтью успел ответить лишь инстинктивно, пытаясь выстроить бешено вертящуюся сборку каких-то сведений о фехтовании, туго зажимая большой палец, туже чем туго, до перелома костей, отмечая про себя дистанцию и скорость, отбил клинком атакующую рапиру. Но вдруг клинок Грейтхауза пришел снизу — серебристый промельк, смертельная комета, и еще раз Мэтью отбил удар, звон наполнил каретный сарай, от сотрясения зубы запрыгали в деснах. Грейтхауз казался завихрением нагретого воздуха, получеловек-полурапира, сверкающая сверху, снизу, слева и справа, жалящая, как змея. И снова Мэтью отбил ее у самой груди, отступил еще на два шага — и уперся в стену.

Не было времени выбираться из западни, потому что разъяренный учитель налетел на него, и за молниями сыпались громы ударов. Мэтью только успел поставить рапиру поперек, и оружие Грейтхауза ударило в нее, сцепилось сильное с сильным, противник давил с сокрушительной мощью. Мэтью изо всех сил держал клинок, стараясь устоять против уже понятого намерения Грейтхауза — выбить у него оружие одной только грубой силой. Лезвия скрежетали, сражаясь друг с другом, сталь по стали. Мэтью казалось, что сейчас у него вывихнется кисть. Лицо Грейтхауза и горящие глаза казались ему демоническими планетами, и неожиданно, в тот момент, когда казалось, что голова вот-вот лопнет, пришла нелепая мысль, что противник пахнет козлом.

Внезапно давление на рапиру прекратилось.

— Ты убит, — сказал Грейтхауз.

Мэтью заморгал. Что-то острое кольнуло его в живот, он посмотрел вниз и увидел черную рукоять шестидюймового кинжала, зажатого в левой руке учителя.

— Кто прячет документы, — пояснил Грейтхауз с натянутой улыбкой, — а кто ножи. Я только что вспорол тебе живот. Через несколько секунд твои внутренности хлынут наружу — тем быстрее, чем громче будешь вопить.

— Красиво, — сумел сказать Мэтью.

Грейтхауз отступил и опустил рапиру и кинжал.

— Никогда, — сказал он, — никогда не подпускай противника вплотную. Ты понял? Делай что хочешь, но чтобы он был на расстоянии клинка. Видишь, как у меня большой палец запирает хват? — Он поднял левую руку, показывая, как она держит рукоять. — Только перелом руки мог мне помешать вспороть твою хлебную корзину — и можешь мне поверить, именно в брюхо попадет тебе кинжал при такой плотной схватке. Рана болезненная, мерзкая — и заканчивает любой спор.

Мэтью вдохнул воздух — каретный сарай завертелся вокруг. Если упасть сейчас, он не услышит окончания — а потому, видит Бог, он не упадет. Пусть колено дрожит и спина гнется, но на ногах он устоит.

— Ты как? — спросил Грейтхауз.

— Ничего, — ответил Мэтью, изо всех сил стараясь стиснуть зубы. Тыльной стороной руки он стер пот с бровей. — Не слишком джентльменский способ убить человека.

— Джентльменских способов убивать нет. — Грейтхауз сунул кинжал в ножны на пояснице. — Теперь ты видишь, что такое настоящий бой. Если можешь вспомнить технику и использовать ее — отлично, это тебе в плюс. Но драка всерьез, когда либо ты убьешь, либо убьют тебя, — это столкновение мерзкое, грубое и обычно очень быстрое. У джентльменов бывают дуэли, где пускают кровь, но я могу тебе обещать — скорее даже предупредить, — что наступит время, и ты скрестишь оружие с негодяем, который постарается всадить тебе в брюхо короткий клинок. Когда ты увидишь этого негодяя, ты его узнаешь.

— Кстати, о джентльменах и о времени, — произнес спокойный голос с порога, и Мэтью оглянулся на стоящую в солнечном луче миссис Герральд. Давно ли она там стоит, он не знал. — Я думаю, для вас, джентльмены, настало время завтракать. Мэтью, у тебя на левом ухе рана.

Она повернулась, царственная даже в домашнем платье с белыми кружевами на воротнике и манжетах, и направилась к дому.

Грейтхауз кинул Мэтью чистую тряпицу.

— Царапина. Ты не так уклонился.

— Но я же хорошо фехтовал, правда? — Он увидел, как скривился Грейтхауз. — Ну хотя бы прилично?

— Ты нанес всего один атакующий удар. То есть попытался нанести. Слабый и совершенно неправильный. Ты не держал корпус, представлял собой широкую цель. Надо помнить: держи корпус тонким. Ты ни разу не шагнул вперед на встречу атаке, даже в порядке финта. Работа ног — сплошной панический испуг, и ты все время отступал.

Он взял у Мэтью рапиру, вытер ее и сунул в ножны.

— Так что, — спросил Мэтью слегка возмущенно, чтобы скрыть разочарование, — я все делал неправильно?

— Я этого не сказал. — Грейтхауз повесил рапиру на крюк. — Два раза ты мои удары парировал как надо, и некоторые мои финты разгадал. А остальное — да, никуда не годится. Будь это схватка даже со средним фехтовальщиком, ты бы шесть раз был проколот. С другой стороны, я же открывался несколько раз, и ты даже не попытался этим воспользоваться. — Он посмотрел на Мэтью, вытирая свою рапиру. — Только не говори, что ты этих возможностей не видел.

— Я ж вам говорил, что я не боец.

Чем больше он прижимал ухо, тем сильнее саднило, и он оставил ухо в покое. На тряпке отпечаталось кровавое пятно, но рана не была такой большой и страшной, как ощущалось.

— Возможно. — Грейтхауз вложил рапиру в ножны и повесил на крюк. — Но я сделаю из тебя бойца, хоть ты и упираешься. У тебя природная скорость и чувство равновесия, весьма многообещающие. И хорошее чувство дистанции. Мне нравится, как ты держал оружие, не заваливая. И ты намного сильнее, чем кажешься, должен тебе сказать. Самое важное — что ты не дал мне тебя смять, и дважды я всерьез пытался выбить у тебя оружие. — Грейтхауз кивнул: — Пошли поедим и вернемся сюда через часок.

Кошмар не кончился, понял Мэтью с упавшим сердцем. Он прикусил язык, чтобы не говорить ничего такого, о чем впоследствии пожалеет, и вышел за Грейтхаузом на свежий воздух.

Интересное вышло утро. Когда Мэтью получил выведенную из стойла Сьюви, мистер Вайнкуп передал ему ночные новости. Трое владельцев таверн, в том числе Мамаша Мунтханк, отказались закрываться в восемь вечера и были отведены в тюрьму констеблями, которых возглавлял сам Лиллехорн. Между служителями закона и братьями Мунтханк возникла битва — они доблестно рвались освободить свою mater, а потому оказались вместе с ней за решеткой. Но праздник, как рассказали Вайнкупу, только начинался. Не было еще десяти, как за решеткой оказались еще двенадцать мужчин и две проститутки из Нью-Джерси, и еще много народу, отчего тюрьма превратилась в место веселья толпы. Один констебль, пытавшийся задержать группу нарушителей указа на Бридж-стрит, был наказан ногами на булыжнике и огорчен содержимым ночного горшка. Сити-холл забросали гнилыми помидорами, а после полуночи в окно особняка лорда Корнбери влетел булыжник. В общем, приятный летний вечерок в Нью-Йорке.

Но насколько Вайнкупу было известно, убийства этой ночью не было. Кажется, Маскер оказался человеком, осведомленным об указе начальства, и остался сегодня дома от греха подальше.

На ленч была тарелка овсяного супа с ломтем ветчины и толстый пласт ржаного хлеба. Подали его не в доме, а за столом, поставленным под дубом на берегу реки. Мэтью особенно оценил кувшин с водой и осушил залпом два стакана, пока Грейтхауз не сказал ему, что пить надо медленно. Ранее Мэтью дал ему экземпляр «Уховертки», привезенной из города — главным образом, чтобы показать объявление на второй странице, но внимание Грейтхауза привлекла статья о деятельности Маскера.

— Ага, — сказал Грейтхауз. — Значит, опять Маскер. Третье убийство, говоришь?

Мэтью молча кивнул — рот у него был забит ветчиной и хлебом. Об убийстве Эбена Осли он Грейтхаузу рассказал, но свою роль в событиях этого вечера опустил.

— И никто понятия не имеет, кем бы этот тип мог оказаться?

— Никто, — подтвердил Мэтью, глотнув еще воды. — Правда, мистер Мак-Кеггерс считает, судя по умелости и быстроте разрезов, что у этого человека должен быть опыт работы на бойне.

— А, коронер. Я о нем слышал какие-то странные рассказы. Например, что он не выносит мертвых тел.

— Да, некоторые трудности у него есть. Но свою работу он знает отлично.

— И как же он справляется?

— У него есть раб по имени Зед, который ему помогает. — Мэтью проглотил ложку супа и откусил еще ветчины. — Поднимает тела, убирает… гм… остающиеся материалы, и так далее. Очень интересный человек — я про Зеда. Говорить он не может, поскольку у него нет языка. А по всему лицу — шрамы вроде татуировок.

— Правда? — В голосе Грейтхауза послышалась нотка непонятного интереса.

— Я никогда не видел подобного раба, — продолжал Мэтью. — Очень от них от всех отличен и как-то настораживает.

— Могу себе представить. — Грейтхауз отпил воды из стакана и глянул вниз, на медленно текущую реку. Помолчал и добавил: — Я бы хотел увидеть этого человека.

— Мистера Мак-Кеггерса? — спросил Мэтью.

— Нет, Зеда. Он может быть нам полезен.

— Полезен? Каким образом?

— Об этом я тебе расскажу после встречи с ним, — ответил Грейтхауз, и Мэтью понял, что в данный момент слово на эту тему произнесено последнее.

— Должен вам сказать, — продолжал Мэтью через некоторое время, когда ленч уже почти кончился, — что мне вдова Деверика обещала выплатить десять шиллингов, если я раскрою личность Маскера до того, как он совершит новое убийство. Я вчера столкнулся с ней случайно, и в результате мне было сделано такое предложение.

— Рад за тебя, — произнес Грейтхауз без всякого интереса. — Конечно, жаль будет, если Маскер убьет тебя до того, как ты принесешь агентству какую-нибудь пользу.

— Я просто хотел, чтобы вы и миссис Герральд знали об этом. На самом деле я мог бы употребить эти деньги ради благой цели.

— А кто не мог бы? Вообще-то единственно возможную проблему я вижу в том случае, когда какой-нибудь чиновник обратится к агентству, чтобы мы сделали ту же работу. Ведь тогда у нас начнется некоторый конфликт интересов, не так ли?

— Серьезно сомневаюсь, чтобы кто-либо из представителей городской власти попросил помощи. Главный констебль Лиллехорн такого не потерпит.

Грейтхауз пожал плечами и налил себе остатки воды.

— Веди свое маленькое частное расследование, раз так. Не уверен, что ты уже годишься для этой задачи, но опыта в любом случае наберешься.

Выбор выражения возмутил Мэтью до мозга костей. «Не уверен, что ты уже годишься для этой задачи». Этот человек невыносим. «Веди свое маленькое частное расследование!» Мэтью гордился своим следовательским умением, способностью выгрызать ответы на трудные вопросы, а этот грубиян сидит здесь и чуть ли не издевается! Рана на ухе продолжала саднить, усталость давила пудовым мешком, единственная чистая рубашка превратилась в потную тряпку, а этот вот чуть ли не скалится прямо в лицо.

Мэтью подавил гнев и ответил небрежно:

— Еще я выяснил у мистера Мак-Кеггерса некую интересную новость.

Грейтхауз запрокинул голову, подставив лицо кружевной тени дуба и солнцу. Закрыл глаза, и показалось, будто он хочет соснуть немножко.

— Убийство Эбена Осли не было третьим за последнее время. Оно было четвертым. За несколько дней до убийства доктора Годвина в Гудзоне нашли тело. На самом деле его принесло водой к ферме в трех-четырех милях отсюда к северу.

Грейтхауз не ответил. Похоже было, что он вот-вот захрапит. Но Мэтью продолжал рассказывать:

— Это неопознанный молодой человек, который, по всей видимости, был убит бандитами. Мистер Мак-Кеггерс насчитал восемь колотых ран, все от клинков разной формы и размеров. И еще у этого человека не было глаз.

При этих словах Грейтхауз открыл собственные глаза и прищурил их на солнце.

— Тело было в плохом состоянии, поскольку пробыло в воде не меньше пяти суток, и потому Лиллехорн велел Зеду похоронить его на том месте, где его нашли. Еще один интересный — и тревожный — факт, что руки были связаны за спиной. — Мэтью подождал ответа, но не дождался. — И кроме официальных лиц, об этом всем знаю только я. Так что, как видите, кое-чего я все-таки стою как сле…

Грейтхауз внезапно встал с места. Уставился на реку.

— Чья ферма?

— Сэр?

— Ферма, куда тело прибило водой. Чья она?

— Джона Ормонда. Это примерно…

— Я знаю эту ферму, — перебил Грейтхауз. — Мы у него покупаем кое-какие припасы. Сколько времени в воде, ты говорил? — Грейтхауз обратил взгляд на Мэтью, и ничего дремотного в этом взгляде не было. — Пять суток?

— Пять суток — это по предположению мистера Мак-Кеггерса. — Проявленный интерес Мэтью несколько нервировал. Он привел этот случай лишь как пример своего умения добывать информацию и беречь ее, а случай возьми и заживи своей жизнью.

— За сколько дней до убийства доктора его нашли?

— За четыре.

— И было это больше двух недель назад? — Грейтхауз скривился, будто лимон раскусил. — Да, это будет зрелище не для слабонервных.

— Сэр?

— Вставай, — скомандовал Грейтхауз. — Вечернее занятие придется пропустить — у нас появилось дело.

Мэтью встал, но медленно. Его сильно трясло, а Грейтхауз уже шагал к каретному сараю.

— Какое дело? — спросил Мэтью.

— Поедем тело выкапывать, — бросил Грейтхауз через плечо, и у Мэтью живот скрутило тошнотной судорогой. — Давай-давай, идем за лопатами.

Глава 21

Пока Хадсон Грейтхауз не вошел в сарай и не стал седлать вторую лошадь для Мэтью — тощего серого жеребца, куда более норовистого, чем покладистая Сьюви, молодой клерк еще цеплялся за надежду, что это неожиданное «дело» окажется очередной дурацкой шуткой Грейтхауза. Но чем дальше, тем больше становилась доля правды в этой шутке, и наконец с притороченными к седлу Грейтхауза увязанными лопатами они двинулись эксгумировать труп.

Светило теплое солнышко, в недвижном воздухе слышалось пение птиц и гудение насекомых в столбах света, проникавших между сучьями. Мэтью изо всех сил старался подчинить себе коня. Этот битюг был куда сильнее Сьюви, и своевольнее тоже, а потому все время норовил вывернуть с дороги.

— Как зовут эту бестию? — спросил Мэтью у спины Грейтхауза.

— Упрямец, — последовал ответ. — Отличный конь, ты только дай ему волю, и будет все путем.

— Он все норовит свернуть с дороги!

— Нет, он норовит набрать скорость. Ты его сдерживаешь как старая баба. — Грейтхауз неожиданно пустил своего коня кентером и бросил через плечо: — Давай догоняй! Я хочу добраться до места засветло!

Деваться некуда — пришлось сдавить коленями бока Упрямца, и конь просто прыгнул вперед — абсолютно не готовый к этому Мэтью едва не свалился в переплетение зеленых колючих лиан. Он удержался, подавил желание придержать коня поводом — да и сомневался, что Упрямец вообще послушается, и вскоре ехал с Грейтхаузом голова в голову, а не нос к хвосту.

Дорога шла среди толстых стволов, которые, подумал Мэтью, сотня лесорубов за сотню дней не вырубит. Высоко в ветвях мелькали иволги, метнулась через дорогу перед лошадьми лисица. Проскакав какое-то время кентером, Грейтхауз снова пустил лошадь легкой рысью, Мэтью последовал его примеру. Вскоре слева появилась каменная стена, и Мэтью, зная, что до фермы Ормонда где-то меньше мили, спросил:

— А к чему все это? Мы что, в самом деле будем могилу раскапывать?

— Ну не яблоки же сбивать — для чего, по-твоему, мы взяли с собой лопаты?

— Но зачем? Что такого срочного нужно нам от того трупа? — Не получив ответа, Мэтью попробовал зайти с другого галса: — Я вам все рассказал, что услышал от мистера Мак-Кеггерса. Там уже видели все, что можно было увидеть. И вообще нехорошо беспокоить сон мертвых.

— Я никому не расскажу, только сам не проболтайся. А вон впереди поворот.

Грейтхауз свернул налево, и Мэтью последовал его примеру. Точнее, у него не было выбора: он уже начал подозревать, что Упрямец выучен следовать за Грейтхаузом, кто бы ни держал повод.

— Послушайте, — продолжал Мэтью, — я к таким вещам не привык. В смысле… в смысле, какой в этом смысл?

Грейтхауз резко осадил свою лошадь, и Упрямец почти сразу тоже остановился.

— Ладно, — сказал он рокочущим голосом, кивнув сам себе. — Я тебе расскажу зачем. Твое описание убийства кое-что мне напомнило. А что — я тебе сказать не могу. Пока не могу. И буду настаивать, чтобы ты ничего из этого не сообщал миссис Герральд. Помоги мне копать, больше ни о чем я тебя не прошу.

В голосе этого человека Мэтью уловил нотку, которую раньше не слышал. Не то чтобы совсем страх, хотя и страх частично присутствовал, но более — омерзение. Перед чем? Труп? Ну, не только это, потому что Грейтхауз наверняка видел немало трупов, да и сам убивал. Нет, тут что-то совсем другое. Что-то зарытое очень глубоко, но подлежащее раскрытию.

Грейтхауз поехал дальше, Упрямец следовал за ним, везя на себе Мэтью. Еще несколько минут — и снова дорожка налево, ведущая уже к ферме Ормонда.

Это был отлично обработанный участок земли, состоящий в основном из яблонь и груш, а также полей зерновых, репы, фасоли и нескольких рядов табака. Двое всадников подъехали к темному каменному фермерскому дому, стоящему рядом с амбаром и корралем для животных. Куры подняли переполох и бросились в укрытия, из своих стойл подозрительно выглянули с полдюжины свиней. Из амбара вышел грубый мужчина в соломенной шляпе, коричневой рубахе и серых штанах с заплатами на коленях. В сопровождении лающего рыжего пса он направился навстречу своим посетителям, а из дому на крыльцо вышла широкобедрая женщина. Двое детишек прятались у нее за юбками, выглядывая с робким любопытством.

— Мистер Ормонд! — окликнул его Грейтхауз, придерживая коня. — Это я, Хадсон Грейтхауз!

— Да, сэр, помню. — У фермера была длинная темная борода и брови как пара мохнатых гусениц. Он глянул на притороченные лопаты: — Хотите свою репу выкопать?

— Не совсем так. Это мой помощник, Мэтью Корбетт. Можно ли нам спешиться?

— Будьте как дома.

Необходимый ритуал вежливости завершился, Грейтхауз подождал, пока пес успокоится и обнюхает у всех ботинки, потом продолжил свою речь:

— Тут люди обратили мое внимание, — сказал он, — что на вашей земле нашли мертвое тело.

Ормонд опустил глаза к земле, носком ботинка вдавил в нее камешек. И медленно проговорил:

— Что ж, это правда.

— И его похоронили возле реки?

— Там, где его вынесло. — Ормонд поднял голову, снова оглядел лопаты. — Послушайте, мистер Грейтхауз! Я бы не хотел делать того, что вы задумали.

— Нас с мистером Корбеттом нельзя назвать констеблями в строгом смысле слова, но мы — представители закона, — возразил Грейтхауз. — Я считаю своим долгом — нашим долгом — осмотреть этот труп.

«Говори за себя», — подумал Мэтью. Солнце жутко пекло и было не столько ярким, сколько резким.

— Мало что осталось, — сказал Ормонд.

— Все же мы бы хотели посмотреть.

Ормонд глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух сквозь зубы.

— Я тогда собаку заведу в дом. Нерон, ко мне! В дом давай, мальчик. В дом!

Грейтхауз отвязал лопаты от седла, дал одну Мэтью — тот взял ее, как ядовитую змею. Когда собаку увели в дом и там же скрылись жена с детьми, Грейтхауз и Мэтью с Ормондом пошли по фургонным колеям, ведущим через сад.

— Его Нерон нашел, — сказал Ормонд. — Услышал я, как он лает дико. Подумал, рысь загнал на дерево. Слава Богу, детишки сюда не прибежали. Я в тот же день поехал в город, пошел прямо в Сити-холл и попросил там самого большого констебля.

Мэтью про себя мог бы прокомментировать это выражение, но слишком сосредоточился на реке, которая уже виднелась между деревьями.

— Они сказали, что не могут ничего с ним сделать. В смысле, в город везти. Я тогда сказал, что просто его похороню. Коронер завернул его в простыню, а тот большой раб положил в могилу. Вон там вон.

Они вышли из сада к широкому изгибу реки в лесистых берегах. Ормонд прошел еще ярдов сорок к насыпи свежей земли с надгробием из камней пепельного цвета.

— Вот тут его на берег и вынесло. — Ормонд встал на плоский камень и показал вниз, туда, где из воды торчали корни выворотня. — На тех сучьях висел.

— Следующая вверх по реке чья земля? — Грейтхауз уже принялся за работу, убирая камни с могилы.

— Фермера по фамилии Густенкирк. Нормальный мужик, живет, никого не трогает. Женат, четверо детей. Еще у него нога деревянная.

— А еще выше?

— Еще одна ферма. Человек по фамилии Ван-Гуллиг. Говорил с ним как-то на дороге в город. Вообще почти не говорит, только по-голландски. А там еще несколько ферм, до самого парома. И уже конец острова.

— Тело могло принести с другого берега, — сказал Мэтью. Грейтхауз уже занес лопату для первого удара в землю. — Мистер Мак-Кеггерс говорил, что этот молодой человек погиб от падения. У него раздроблен череп и сломана шея — тут нужен обрыв более крутой, нежели склон холма.

— Посмотрим сейчас.

Грейтхауз воткнул лопату в землю и отвалил первый пласт. Он работал так методично, не поднимая головы, не отрывая взгляда от могилы, что Мэтью стало стыдно просто стоять и смотреть. Подумав, что тело все равно будет извлечено наверх, хочет он того или нет, он шагнул вперед, стиснул зубы и начал копать.

— Джентльмены, — почти сразу же сказал Ормонд, неловко переступив с ноги на ногу, — я над этим беднягой, не знаю уж, кто он, сказал свое надгробное слово и пожелал ему покоиться с миром. Вы не возражаете, если я вернусь к работе?

— Давайте. Мы его потом снова положим в могилу.

Грейтхауз сказал эти слова, ни на секунду не остановившись.

— Большое вам спасибо. — Ормонд задержался еще на мгновение. Острый запах разложения поплыл в воздухе. — Захотите потом помыться, я вам дам мыла и ведро воды.

Он повернулся и быстро пошел прочь, к саду.

Еще несколько взмахов лопаты — и Мэтью сильно пожалел, что у него нет с собой платка и бутылки с уксусом. Сама земля пахла гниением, и Мэтью пришлось сделать несколько шагов в сторону и вдохнуть свежего воздуха — если тут можно было его найти. Его тошнило, он боялся отдать прямо сейчас свой завтрак, но черт его побери, если он сделает такое на глазах у Грейтхауза. И сам заметил, что стал сильнее от решимости не показать свою слабость.

Послышался звук лопаты, воткнувшейся во что-то мягкое. Мэтью скривился, изо всех сил призвал свои внутренности к порядку. А то если что, он еще долго не сможет видеть ни овсяного супа, ни ветчины.

— Если хочешь, постой там, — сказал Грейтхауз не без сочувствия. — Я тут один справлюсь.

И тогда Мэтью никогда не узнает, чем кончилось дело.

— Нет, сэр, — ответил он и вернулся к яме. И к тому, что в ней.

Казалось, это просто грязный сверток из простыни, даже не имеющий формы человека. В длину примерно пять футов пять дюймов, прикинул Мэтью — смерть и река могли убавить ему рост, как убавили вес. И еще он понял, что запах разложения несколько похож на запах древней грязи со дна реки — темный тяжелый слой накопленных осадков, откладывающихся год за годом, обволакивающих слизью любые тайны. Мэтью проклинал тот день, когда поднялся по лестнице во владения Мак-Кеггерса.

— Ну вот. — Грейтхауз отложил лопату. — Не слишком глубоко его закопали, но, думаю, ему было все равно. Ты готов?

«Нет», — подумал Мэтью.

— Да.

Грейтхауз достал из заспинных ножен нож, наклонился и стал срезать ткань там, где должна была быть голова. Мэтью тоже наклонился, хотя от вони гниения у него горело лицо. Какие-то тени проплыли по нему — он поднял голову и увидел кружащих ворон.

Глядя, как Грейтхауз работает ножом, Мэтью заметил в намотанной простыне некую странность — примерно с дюжину мелких дыр у краев, будто пробоины от мушкетных пуль.

Срезан был первый слой, потом следующий. На этой глубине простыня стала желтовато-зеленой. От речной воды пятно, подумал Мэтью. Да, конечно, от воды.

Грейтхауз продолжал резать, потом взялся за простыню и потянул ее медленно, но уверенно. Кусок побитой ткани оторвался и отпал — солнцу предстало лицо мертвеца.

— А! — выдохнул Грейтхауз. Будто ахнул, пораженный жестокостью людей.

У Мэтью горло перехватило, сердце запрыгало, но он заставил себя смотреть, не отворачиваясь.

Невозможно было понять, каково было это лицо при жизни. На подбородке и щеках еще держалась посеревшая кожа, но этого было мало. Лоб был вбит внутрь, нос провален и зиял, от глаз остались белые орбиты с чем-то высохшим и желтым в глубине. На темени — клочки светло-каштановых волос. Последней насмешкой жизни торчал возле затылка неприглаживаемый вихор. В открытом рту виднелись сломанные зубы, остатки щек и серый язык. И от этого зрелища, от этого последнего вздоха, который втянул внутрь воду с речным илом и слизью, Мэтью похолодел под палящим солнцем и отвернулся прочь, к лесу.

— Я сейчас буду его разворачивать дальше, — сказал Грейтхауз, и голос его прозвучал напряженно. Он снова начал работать ножом — осторожно и с почтением к усопшему.

Когда простыни были разрезаны и сняты, сморщенная жертва осталась лежать во всем ужасе убийства — колени подтянуты в заставшей молитвенной позе, тонкие руки сложены на груди. Эту позу христианского погребения Зед, очевидно, придал трупу после того, как разрезали веревки. Тело было одето в рубашку, когда-то, быть может, белую, но сейчас болезненно-зелено-серую и заляпанную черным. Рубашка была расстегнута — быть может, Мак-Кеггерсом с целью осмотра, и сейчас Мэтью и Грейтхаузу были видны четыре колотых раны — три в груди и одна у основания шеи, ярко-лиловые на фоне кожи цвета прокисшего молока. Еще на трупе были панталоны, по цвету и текстуре теперь похожие на грязь, и коричневые сапоги.

Мэтью пришлось зажать рот и нос рукой, потому что запах сделался невыносимым. На ближайшем дереве что-то зашевелилось: несколько ворон сели туда и стали ждать.

— А вот кусок веревки. — Грейтхауз осторожно за него потянул, слишком поздно обнаружив, что она слилась с гниющей плотью, и за ней потянулся кусок кожи, похожий на мягкий сыр. Это был кусок тонкой, но прочной веревки, растрепанный с обоих концов. — Видишь следы на запястьях, где его связали?

— Да, — ответил Мэтью, хотя он не наклонялся для слишком пристального осмотра. Но одну вещь все-таки заметил: — На левой руке. Там большого пальца нету.

— Только первой фаланги. Похоже на старую рану, потому что кость гладкая.

Грейтхауз осмелился ее потрогать, потом его рука подвинулась к одной из колотых ран. Сперва Мэтью показалось, что он хочет вложить пальцы в эту багровеющую щель, что могло бы оказаться последней каплей, но Грейтхауз только описал рукой в воздухе круг:

— Я вижу четыре раны, но не стану его переворачивать и проверять, точно ли твой Мак-Кеггерс посчитал их число. — Он убрал руку и посмотрел на Мэтью. Глаза у него покраснели, будто от густого и едкого дыма. — Я тебе скажу, — начал он, — что видал нечто подобное. С уверенностью сказать не могу, а додумывать не стану, но…

Мэтью с воплем отскочил, и глаза у него стали размером с те тарелки, что Стокли выставлял на прилавок. Наверное, подумал он, это дрожит теплый воздух, или пары поднимаются из могилы, но ему представилось, что труп вдруг дернулся мелкой дрожью.

— Что такое? — Грейтхауз вскочил на ноги моментально. — Что с тобой?

— Он шевельнулся, — прошептал Мэтью.

— Шевельнулся? — Грейтхауз глянул на труп, удостовериться. Труп и труп. — Ты спятил? Он же мертвее короля Иакова.

Они оба уставились на тело, и потому оба увидели на этот раз, как пробежала по нему дрожь, будто мертвец пробуждался от смертного сна. И это движение, понял пораженный ужасом Мэтью, именно что дрожь, а не действие мышц и сухожилий, давно превратившихся у этого несчастного в студень.

Грейтхауз шагнул к могиле. Мэтью остался на месте, но услышал тот же звук: тонкий, едва уловимый хрустящий шелест, от которого волосы дыбом встали.

Грейтхауз уже сообразил, что это, и потянулся за лопатой, но тут из носа и открытого рта мертвеца выплеснулись омерзительной армией бледно-желтые тараканы. Они лихорадочно метались по безглазому лицу, еще новые потоки хлынули из раневых отверстий, будто капли желтой крови. Наверное, сотрясение тела или же неприятное для них солнечное тепло побеспокоило их в мокром пиршественном зале, и Мэтью понял, откуда взялись дыры в простыне.

Грейтхауз стал засыпать могилу как человек, вдруг увидевший высунувшиеся из ада рога самого дьявола. Не было ни времени для церемоний, ни нужды в них, потому что душа давно оставила эту шелуху, лежащую в яме, и отбыла в лучший мир. Мэтью бросился помогать, и они вместе сперва закрыли лицо с маской кишащих насекомых, потом забросали землей тело, чтобы его уже не было видно. Когда могила снова стала холмом, Грейтхауз без единого слова отшвырнул лопату и направился к реке. Встав на колени у самой воды, он принялся плескать себе в лицо, а Мэтью сел на камень, давая солнцу высушить на себе холодный пот, выступивший из всех пор.

Когда Грейтхауз вернулся, Мэтью показалось, будто он за секунды постарел лет на пять. Под глазами легли темные тени, подбородок чуть опустился, и даже походка стала тяжелой и усталой. Он остановился между могилой и Мэтью, покосился, убеждаясь, что из земли ничего не ползет. Вздрогнув почти незаметно для глаза, он опустился на камень чуть в стороне от Мэтью.

— Ты отлично справился, — сказал он.

— Вы тоже.

— Я бы хотел проглядеть его карманы.

— Правда?

— Нет, — ответил Грейтхауз. — На самом деле нет. Да я готов бы лошадью своей ручаться, что его обчистили еще до того, как связали ему руки.

— Наверняка Зед или Лиллехорн проверили его одежду, — сказал Мэтью. — Насколько это было возможно.

— Скорее всего, — согласился Грейтхауз. Он поглядел на ворон, снявшихся с ветвей и вновь кружащих в небе. Они грубо и резко каркали, как ругаются обманутые в своих ожиданиях грабители.

Мэтью тоже посмотрел, как они кружат. Небо было скорее выгоревшее добела, чем светло-синее, и река чуть подернулась серым. Дневной жар становился гнетущим. На той стороне реки ветерок шевелил деревья, склоняя верхушки, но там, где сидели они вдвоем, ни ветер, ни шум его не ощущался. Воздух стоял густой и недвижимый, и в нем держался запах смерти.

— Я уже видел два таких тела, — сказал Грейтхауз. — Оба раза в Англии. Конечно, у меня нет уверенности, что здесь все было именно так, как я тебе сейчас расскажу. Однако предположение, что этот человек был убит разбойниками на дороге ради денег, или же забит до смерти в таверне за жульничество в картах, или еще что-нибудь в этом роде, не объяснит, почему у него были связаны руки. — Он потер костяшки пальцев, посмотрел на ту сторону реки. — Я думаю… что это мог сделать некто, кого мы с миссис Герральд отлично знаем.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Я думаю, что знаю, кто мог быть… как бы это правильно сказать? Зачинателем такого образа действий. В том смысле, что он сам мог не присутствовать физически, но его последователи могут быть совсем рядом.

— Если вы его знаете, — сказал Мэтью, — то вы должны немедленно сообщить главному констеблю.

— Вот в том-то и беда. Я не знаю наверняка. И если даже я пойду к Лиллехорну, вряд ли он сможет что-то сделать. — Он обратил взгляд на Мэтью: — Ты слыхал когда-нибудь о человеке по имени профессор Фелл?

— Нет. А должен был?

Грейтхауз покачал головой:

— Вряд ли. Если только Натэниел — то есть магистрат Пауэрс — о нем не упоминал.

Мэтью нахмурился, ничего не понимая.

— А при чем здесь магистрат?

— Натэниел оказался в Нью-Йорке именно из-за профессора Фелла, — был ответ. — Он увез семью из Англии, спасая жизнь своим родным. Бросил отличную и перспективную юридическую карьеру в Лондоне, потому что до него дошли слухи: профессор Фелл рассердился из-за дела против своего помощника, где Натэниел поддерживал обвинение. А никто, рассердивший профессора Фелла, долго не живет. Разве что положишь океан между ним и собой… да и тогда… — Он не договорил.

— Вы хотите сказать, что профессор Фелл — уголовник?

— Уголовник. — У Грейтхауза на губах мелькнула улыбка и тут же исчезла. — Лондон — группа домиков. Темза — речка. Королева Анна — симпатичная дама на красивом стуле. Да, профессор Фелл — уголовник. Его имени не знает никто. Никто даже не знает, мужчина он или женщина, и профессор ли он на самом деле из какого-нибудь университета. Никто никогда не мог указать его возраста или дать какое бы то ни было описание внешности, но одно я тебе скажу: когда ты смотрел на это тело в могиле, ты видел плоды работы его ума.

Грейтхауз замолчал. Мэтью тоже молчал, ожидая продолжения.

— Существует подпольный мир, который ты себе даже представить не можешь. И даже «Газетт» его точно не очерчивает. — Грейтхауз смотрел темными глазами в никуда, но видел, кажется, нечто такое, что шевельнуло страх даже в его железном сердце. — В Англии и в Европе. И существует он… кто знает, сколько уже лет. Имена самых отпетых мы знаем. Джентльмен Джеки Блю. Братья Таккеры. Огастес Понс. Мадам Чилени — все они занимаются изготовлением фальшивых монет, подлогами, кражей государственных и частных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, наемными убийствами и вообще всем, что приносит выгоду. Много лет они сражаются за территорию в разных странах, как за место за столом поближе к миске жареного мяса. Эти войны банд были жестокими, кровавыми и ничего им не дали. Но за последние пятнадцать лет все сильно изменилось. Появился профессор Фелл — откуда, мы не знаем, — и хитростью, умом и немалым числом снесенных голов объединил эти банды в криминальный парламент.

Мэтью не отвечал. Он только переваривал пока то, что говорил Грейтхауз.

— Как именно Фелл вышел на руководящую роль, мы не знаем. У нас были информаторы, но информация от них ненадежна. Не одна запевшая птичка внезапно исчезала из, казалось бы, надежной клетки. Первого нашли в сундуке на идущем в Абердин судне. Вторую — это была женщина — в мешковине с камнями на дне реки Червелл. На нее напоролся какой-то незадачливый купальщик примерно через месяц после ее исчезновения. В каком состоянии нашли оба трупа, ты сам знаешь.

— Множественные колотые раны, — сказал Мэтью, — нанесенные различным оружием.

— У мужчины было двадцать шесть ран, у женщины — двадцать две. Руки связаны за спиной веревкой. Убийцы хотели, чтобы их через некоторое время нашли — демонстрация силы. У нас есть по этому поводу теория.

Грейтхауз замолчал, и Мэтью подал реплику:

— Очень хотелось бы ее услышать.

— Это предположила миссис Герральд. Она исходила из факта, что у обеих жертв раны спереди и сзади, но ни одной ниже пояса. Она думает, что Фелл наказывает предателей или ослушников, пропуская их сквозь строй, когда каждый из присутствующих должен нанести удар. Может быть, над ними даже происходит какой-то суд до начала этого спектакля. Виновного — виновного в нарушении кодекса молчания или поведения — протаскивают сквозь строй до полусмерти, а потом проламывают ему череп. Я бы сказал, действенный метод гарантировать верность. Как по-твоему?

Мэтью промолчал.

— А может, никакого «сквозь строй» и нет, — сказал Грейтхауз. — Может быть, жертву просто бросают в какую-то комнату и набрасываются на нее, как псы. Но на такую мысль наводят веревки — связаны только руки, а ноги свободны. Жертве полагается бежать — или идти, быть может. Она должна знать, что спасения нет, что смерть будет медленной и мучительной, сколько бы раз ни пробегать туда-сюда мимо этих ножей. — Грейтхауз скривился, будто представив себе озаренное факелом подземелье, где переливается свет пламени на клинках, где бежит несчастная тень, молящая о пощаде, среди других теней, горящих убийством. — Мы думаем, что были наверняка и другие, но их тела либо не найдены, либо уничтожены. А может быть, сейчас Фелл достиг пика своих желаний: создал криминальную империю, захватывающую континенты. И акулы помельче — такие же смертоносные в собственных океанах — собрались вокруг этой большой, и вот так они доплыли даже сюда, в эту реку, где молодой человек, что лежит в той могиле, был убит за… за что? За неповиновение? За отказ склониться перед кем-то, чистить чужие сапоги? Кто знает. Он мог даже быть просто примером — чтобы другие боялись, за какую-то мелочь.

Грейтхауз вытер рот рукой, ссутулился. Какое-то время он молчал. Слышно было, как вороны где-то высоко перекликаются между собой. Потом он сказал:

— Ладно, давай отсюда уходить.

На обратном пути через сад с измазанными землей лопатами Мэтью спросил:

— Но ведь вы же не можете быть уверены? В том, что Фелл здесь, я имею в виду. Вы же сами сказали, что его могли убить разбойники.

— Сказал. И ты прав, уверенности у меня не может быть. Абсолютной, во всяком случае. Но я тебе скажу, что я думаю: у профессора именно такой способ мести, и если даже его самого здесь нет, значит, кто-то применяет его… скажем так, школу.

Не доходя до фермы, Грейтхауз остановился и взял Мэтью за рукав:

— Ты это имя пока никому не называй. Это между нами, ты понял?

— Да.

— Мы ожидали его или кого-то из его соотечественников здесь, в колониях, рано или поздно. Я думал, что я к этому готов, а оказалось — нет.

Выражение лица Грейтхауза уже было не таким, как возле могилы. Там Мэтью казалось, что он буквально убит таким поворотом событий, но сейчас краска вернулась на его щеки, глаза смотрели, как и прежде, яростно. Вопреки самому себе Мэтью обрадовался этому.

— В понедельник я с утра поеду в город и посмотрю на карты земельных участков в Сити-холле, — объявил Грейтхауз. — Найдем, кому принадлежит земля к северу от фермы Ван-Гуллига. Согласен, что тело могло принести и с другого берега реки, но надо с чего-то начинать.

Мылом и водой, предложенными Ормондом, они смыли как могли запах разложения с рук и лиц, но главным образом забили себе ноздри острым зеленым запахом скипидара. Грейтхауз поблагодарил фермера за помощь и дал ему несколько мелких монет. Перед тем как сесть на коней и пуститься в обратный путь, Грейтхауз достал из седельной сумки коричневую бутылку бренди, откупорил и предложил Мэтью пить первому. В другой день такой глоток спалил бы ему внутренности, но сегодня только слегка согрел. Грейтхауз щедро приложился к горлышку и тоже, наверное, выжег у себя пару демонов, потом запрыгнул в седло.

Обратный путь в имение миссис Герральд прошел в молчании. Мэтью заметил, что куда увереннее действует поводом и коленями, и хотя Упрямец иногда пытался возмутиться, но вроде бы конь осознал, что его всадник взял командование на себя. Мэтью подумал, что вряд ли сегодня уже случится что-то хуже, чем было, пусть даже Упрямец взбрыкнет всерьез, ну так и нечего этой скотине мнить себя хозяином.

Одно Мэтью заметил и запомнил: Грейтхауз время от времени оборачивался и тревожно оглядывался темными глазами, будто удостоверялся, всматриваясь в яркий солнечный полдень и клубы пыли, что тварь, которой следует опасаться, не обрушится на них многоголовой гидрой с десятками рук и ножей.

Не все было рассказано в этой истории с профессором Феллом, решил Мэтью, глядя, как Грейтхауз то и дело проверяет уже пройденную дорогу. Только часть, и, быть может, меньшая. Что-то очень мрачное — и личное, наверное, — Грейтхауз утаил от него, связал в себе надежно, как веревкой убийцы. Очевидно, эта часть должна подождать до более безопасного часа.

Глава 22

— Способность прощать есть величайшая наша сила, но она же может быть и величайшей нашей слабостью. Все мы, милостию Христовой, способны понять, что значит простить врага своего. Поглядеть в глаза обманувшему нас, обидевшему нас, наедине или на людях — и протянуть ему руку понимания и прощения. Такое действие требует иногда сил более, нежели в пределах человеческих, не так ли? И все же мы делаем это, если мы ходим в Боге. Мы отбрасываем несправедливости, сотворенные другими над нами, и движемся далее по своему земному пути. Теперь поразмыслите как следует над тем, что может для каждого из нас быть самым трудным актом прощения. Посмотреть в глаза зеркалу и простить себя за все обманы и обиды, что накопили мы за многие годы жизни. Многие ли из нас могут воистину простить других, если мы не можем справиться с грехами собственных душ наших? С грехами и страданиями, нами же на нас навлеченными? Как можем приблизиться мы с чистой душой к кому-либо, нуждающемуся в прощении, если душа наша страдает от ран, нанесенных своею рукою?

Так проповедовал воскресным утром преподобный Уильям Уэйд со своей кафедры в церкви Троицы. Как всегда, народу собралось полно, потому что Уэйд был сильным оратором и обладал еще одним редким качеством: милосердием к своим слушателям — он редко говорил больше двух часов подряд и тем заработал симпатии пожилых прихожан, которым приходилось держать слуховые рожки. Мэтью сидел в четвертом ряду, рядом с Хирамом и Пейшиенс Стокли. Прямо за ним сидел магистрат Пауэрс с женой и дочерью, а впереди — Тобиас Вайнкуп с семьей. Жалюзи были закрыты для защиты от утреннего солнца, а также, как утверждали старейшины церкви, чтобы внимание прихожан не отвлекалось на посторонние предметы — как, например, стойла скота совсем рядом. Церковь освещалась свечами, в ней пахло опилками и сосновой смолой, потому что тут всегда что-то строили или чинили. В потолочных балках порхали голуби, свившие там гнездо после того, как в начале мая бурей повредило крышу. Мэтью слышал, что преподобного Уэйда не меньше двух раз видели, когда он выставлял им тарелку семян и хлебных крошек, хотя церковные старейшины ворчали насчет голубиного помета, который портит сосновые половицы, и даже хотели нанять какого-нибудь индейца, чтобы убрал их оттуда стрелами. Но пока что еще никто в церкви Троицы тетивы не натягивал.

— Заметьте только, — продолжал говорить преподобный, озирая свою паству, — что я не называю самопрощение золотым ключом к избежанию дальнейших грехов ума, духа и плоти. Я не называю самопрощение чудодейственным зельем, исправляющим все, что было сделано плохого. Отнюдь не так! Я говорю о самопрощении так, как писал апостол Павел во Втором послании к Коринфянам, глава седьмая, стих девятый, десятый и одиннадцатый. Я называю самопрощение способом отречься от скорбей мировых, ведущих к смерти. Дети Божии, мы знаем боль и страдание — и это проклятие Адама. Да, мы изгнаны из Сада за грехи наши, и в прах должны возвратиться неизбежно, как неизбежно наступление зимы, сменяющей лето, но зачем должны мы терять мгновения этой жизни, отягощенные грехами сердца, которые мы не можем простить?

Мэтью слушал преподобного в оба уха, но в оба глаза смотрел при этом на Джона Файва и Констанс Уэйд, сидевших рядом — естественно, на приличествующем расстоянии друг от друга — на передней скамье. Джон был в коричневом сюртуке, Констанс — в темно-сером платье, и оба они были просто образец внимания к читаемой проповеди. По их виду никто бы не догадался, что они боятся за здравый рассудок человека в черном, стоящего сейчас на кафедре. Также никто не мог бы догадаться по виду Мэтью, что для него этот день чем-то отличается от любого другого Дня Субботнего, когда он посещает церковь. Он не позволял себе слишком долго задерживаться подозрительным взглядом на преподобном Уэйде, но старался смотреть так же отстраненно, как смотрят иногда Небеса на дела человеческие, и спрашивал себя, какая же мучительная печаль скрывается за серьезной торжественностью этого лица.

Вчера вечером, как узнал Мэтью только что от магистрата Пауэрса и магистрата Доуса, тоже случился небольшой карнавал. За нарушение указа арестовали еще пятнадцать мужчин и трех женщин, и пришлось часть улова прошлой ночи выпустить из тюрьмы, чтобы освободить место. Игра в кости в доме Сэмюэла Бейтера на Уолл-стрит привела к пьяной драке, в которой шестеро человек излупили друг друга до крови, а одному откусили нос. Всего чуть-чуть после половины девятого Диппен Нэк ткнул своей черной дубинкой в спину какой-то высокой и плечистой шлюхи на углу Бродвея и Бивер-стрит, объявил ей, что она арестована, — и оказался лицом к лицу с голубыми глазами лорда Корнбери, который — согласно словам самого лорда Корнбери, переданного Нэком Доусу, а Доусом — Мэтью, — «совершал вечерний моцион». В общем, еще один насыщенный вечер.

Но все же действие указа сказывалось не только в хаосе и клоунском веселье, потому что Маскер опять не добавил нового камня на кладбище.

Этой ночью Мэтью снился тревожный сон. Он когда ложился, заранее был в ужасе от того, что может пригрезиться ему после эксгумации, и его предчувствия полностью оправдались.

Он сидел в каком-то продымленном зале — может быть, в таверне — и играл в карты с кем-то темным на той стороне стола. Рука в перчатке сдала ему пять карт. В чем состояла игра, Мэтью не знал, но ему было известно, что ставки высоки, хотя денег на столе видно не было. Не слышно было голосов, шума, скрипок — ничего, кроме безмолвия пустоты. И вдруг черная рука выложила не очередную карту, а нож с окровавленным лезвием. Мэтью знал, что должен покрыть его картой, но, положив ее, увидел, что это не карта, а фонарь с разбитым стеклом и лужицей растаявшего свечного сала. Снова протянулась над столом рука в черной перчатке и выложила вместо карты пропавший блокнот Эбена Осли. Мэтью ощутил, как повысились ставки, и все равно еще не знал, что это за игра. Он должен был выложить свою самую старшую карту, даму бубен, и увидел, что она превратилась в конверт с красной сургучной печатью. Противник предложил раскрыть карты, и то, что лежало перед Мэтью, он даже сразу не узнал, пока не поднял и не посмотрел поближе — при мерцающем сальном огоньке он увидел первую фалангу человеческого большого пальца…

Мэтью вылез из кровати еще до рассвета и сел у окна, глядя, как светлеет небо, пытаясь сложить куски сна так и этак, но сны — тонкая паутинка, летучие впечатления, и лишь один бог Сомнус знает ответы на их загадки.

В кармане сюртука у Мэтью действительно лежало письмо, запечатанное, правда, не красным сургучом, а белым веществом обычной свечки. Адресовано оно было «Мадам Деверик, от вашего покорного слуги Мэтью Корбетта». В конверт был вложен лист бумаги, содержащий три вопроса, написанных настолько ясным почерком, насколько позволило плечо, дико ноющее после целого дня с рапирой.

Не могли бы вы вспомнить какой-либо разговор с вашим покойным супругом, касающийся деловых вопросов и выходящий за рамки повседневности?

Совершал ли мистер Деверик в последнее время какие-либо поездки, деловые или же развлекательные? И если да, то позволено ли будет спросить, куда он ездил и с кем встречался?

Даже рискуя отказом или отменой вашего поручения, могу ли я спросить, почему вы выразили такое неудовольствие, когда я упомянул имена доктора Джулиуса Годвина и мистера Эбена Осли рядом с именем вашего покойного супруга?

Благодарю вас за потраченное время и полезное содействие и верю в ваше понимание, что данные сведения останутся строго конфиденциальными, если их не потребует сообщить суд.

С глубоким уважением,

Сейчас вдова Деверик и Роберт сидели в правом крыле церкви в окружении обитателей Голден-хилла. Мэтью казалось, судя по решительно выставленной челюсти этой женщины и косым взглядам ее соседей, что траурное платье она носила с некоторой степенью гордости, как будто утверждая тем, что она слишком сильна, чтобы упасть в обморок вчера на похоронах, и слишком цивилизована, чтобы сегодня показывать слезы. Шляпа ее, с близнецами-перьями черным и синим, была элегантной и явно дорогой, но несколько излишне оживленной для столь скорбного мира. По контрасту с ней Роберт, в светло-сером сюртуке, с бледным от потрясения лицом, с глазами, полными страдания, казался почти невидимым.

Мэтью намеревался передать письмо с вопросами не Джоплину Полларду, а самой вдове после окончания службы. С одной стороны, он не хотел ждать понедельника, чтобы их задать, с другой — ему мешало, что она ожидает, чтобы Поллард прочел эти вопросы и фактически был их цензором. А потому провались они, инструкции, которые она ему давала, — он будет поступать по-своему. И еще он хотел бы включить несколько более личных вопросов: о том, как они с Девериком познакомились, об их жизни в Лондоне — выяснить какие-то подробности биографии этого человека, но он решил, что она ни за что на это не ответит, не стоит зря чернила тратить. И без того пришлось втереть в плечо остатки тысячелистниковой мази, чтобы вообще написать это письмо.

На самом деле болело не только плечо, а еще и предплечье, ноги, грудь, шея, не говоря уже о порезе на ухе от рапиры, хотя засохшую кровь и смыли дегтярным мылом. Бледная немочь, назвал его презрительно Грейтхауз на первой тренировке. «Ты гниешь заживо», — сказал он тогда. Мэтью мог возмущаться сколько угодно, но даже сам понимал, что это всего лишь демонстрация гордости. Его должность клерка и увлечение шахматами и книгами не создавали ему условий для физических упражнений. Не то чтобы он собирался бросить шахматы или чтение: эти занятия оттачивают мысль и могут означать разницу между его успехом и провалом в агентстве «Герральд», но боль в мышцах и суставах настоятельно напоминала, что здание его тела нуждается в реконструкции. Недостаток физической выносливости может стоить ему не только должности в агентстве, но и самой жизни. Нужна будет рапира, чтобы упражняться дома, и вот, ей-богу, он себе ее достанет.

— …сколь тяжкое бремя лежит на сердцах наших, — говорил с кафедры преподобный Уэйд, крепко сцепив руки перед собой. — Сколь отягощены души наши грузом вины, что несем мы на себе. Мы живем в юдоли скорби, дети мои, и эта скорбь несет смерть всем великим возможностям, что открыл перед нами Христос. Смотрите же, что говорит нам апостол Павел в стихе одиннадцатом: он зовет нас очиститься, чтобы умы и души наши обновились. Очиститься и не цепляться за… — Преподобный замолчал.

Сперва Мэтью подумал, что Уэйд просто переводит дыхание или же выделяет следующую фразу, но прошли три секунды, пять, десять — а преподобный молчал. Дамы, обмахивающиеся веерами, остановились почти одновременно. Сидящий перед Мэтью магистрат Пауэрс подался вперед, будто пытаясь побудить проповедника к продолжению. Но преподобный еще несколько секунд посмотрел отсутствующим взглядом в пространство, потом моргнул и взял себя в руки, однако лицо его заблестело на солнце испариной.

— Не цепляться за свои обязанности… — Произнося это слово, он уже скривился, будто пытаясь тут же вернуть его. — Простите, я не то хотел сказать. Не цепляться за самообвинения. За проступки. За суровые приговоры, которые мы себе выносим, и они мешают нам увидеть…

И снова запнулся преподобный Уэйд. На этот раз взгляд его начал метаться от лица к лицу, губы зашевелились, будто артикулируя звуки, но слова не рождались. Мэтью увидел, как напряглись жилы на шее Уэйда, как сжались его руки с такой силой, что, казалось, сейчас хрустнут кости. Уэйд поднял голову, будто за летающими голубями вдруг увидел лицо Бога, но казалось, эта мольба к Господу осталась безответной, ибо Уэйда поразила немота.

Джон Файв вскочил, но уже двое церковных старейшин бежали от своих мест к кафедре. Преподобный смотрел на них широко раскрытыми глазами, будто не совсем понимал, что происходит, и Мэтью испугался, что он свалится в обморок раньше, чем они добегут.

— Все в порядке… — Это была даже не речь, а судорожный вздох. Преподобный поднял руку, успокаивая паству, но и Мэтью, и все собравшиеся увидели, как сильно она дрожит. — Извините. Извините, я не смогу сегодня продолжать.

Это был момент потрясения. Красноречивый и решительный священник превратился в дрожащее создание, бормочущее извинения, и это ошеломило даже Мэтью, которому случалось видеть Уэйда в миг слабости.

Внезапно события понеслись галопом, и извинения Уэйда были заглушены звоном колокола. Звон доносился откуда-то издали, и тонкий, высокий его голос проникал сквозь ставни. И Мэтью, и все присутствующие сразу поняли, что случилось. Колокол начальника порта возле Больших Доков звонил редко и только в чрезвычайных случаях, поднимая тревогу и созывая народ.

Несколько мужчин надели треуголки и бросились к дверям, остальные направились следом, и даже из женщин некоторые протолкались наружу посмотреть, что там за беду вещает колокол. Преподобный Уэйд с облегчением и, вероятно, почти со слезами отвернулся от кафедры, как во сне, и зашагал к двери в ризницу. Его поддерживали двое старейшин и Джон Файв, от которого ни на шаг не отставала Констанс. Какое-то время вся паства не могла понять, кидаться ли на помощь преподобному или же идти за теми, кто уже побежал в доки. Но колокол продолжал звонить, голуби метались как безумные среди балок, будто подражая людской суматохе внизу.

Чета Стокли уже была в проходе, направляясь к улице. Мэтью увидел, что магистрат Пауэрс спешит на помощь преподобному Уэйду, но тот уже почти вышел в дверь, и чуть ли не дюжина рук поддерживала его под плечи и под руки. Мимо мелькали туда-сюда знакомые лица, все смертельно серьезные. За Уэйдом и его сбившейся церковной группой закрылась дверь, и тогда Мэтью решил — быть может, эгоистично — поискать Эстер Деверик, но она уже покинула свою скамью. Шляпа с двумя перьями мелькала среди хорошо одетых жителей Голден-хилла, уже выходящих на Бродвей.

Мэтью подумал, что ему тоже надо бы на улицу. Но когда он смог пробиться через толпу, Бродвей представлял собой грохочущую западню из фургонов, лошадей и горожан — и все рвали в доки. Пусть воскресенье — день, строго отведенный под церковную службу, благочестивые размышления и отдых, но это в других городах, а в Нью-Йорке дело — прежде всего, передышку, и потому улицы, склады, конторы и почти все прочие учреждения были почти также оживлены, как обычно, при всей набожности и благочестивости их владельцев. Слуги уже подсаживали жителей Голден-хилла в кареты, выстроившиеся перед церковью. Мэтью сначала увидел шляпу вдовы, потом ее самое и успел протолкаться к карете, прежде чем кучер занес кнут.

— Прощу прошения, минутку! — крикнул Мэтью этой женщине, усевшейся на кремовый плюш напротив Роберта. Она посмотрела на него без любопытства, как на незнакомое лицо в толпе. Мэтью вытащил из кармана письмо и протянул ей.

— Мадам, мои вопросы! Если вы будете так добры…

— Мои инструкции оказались неясными? — Она наклонила голову набок. Во взгляде ее не было никаких эмоций, разве что чуть заметный тлеющий уголек раздражения. — Они были туманны, или мутны, или невнятны? Я вам сказала, чтобы вопросы вы передали моему адвокату. Всего доброго.

— Да, мадам, я помню, но я думал, вы могли бы…

— Всего доброго, — повторила она. И кучеру: — Домой, Малькольм.

Щелкнул кнут, две лошади повлекли карету прочь, а Мэтью остался с письмом в руке и с ощущением, будто все голуби церкви Троицы выложили свое мнение о ситуации прямо ему на голову.

Глава 23

Колокол звонил не умолкая. Он висел на сторожевой башне в доках, где стоял дозорный и следил за другой сторожевой башней на Устричном острове. Что бы ни говорил колокол, первой его целью было созвать людей либо к оружию для защиты гавани от нападения, либо на лодки для спасения терпящих бедствие. Мэтью положил письмо в карман и двинулся к докам. Через минуту он поравнялся с четой Стокли и чуть не столкнулся с массивной фигурой главного прокурора Байнса, идущего сквозь собравшуюся толпу, но в последнюю секунду сумел повернуть, и Байнс пронесся мимо, зычным басом окликая какое-то официальное лицо впереди.

Соблюдая истинный дух Нью-Йорка, музыканты со скрипками и гармошками уже грохотали в доке, протягивая жестяные кружки, две молодые женщины, одетые цыганками, танцевали среди толпы и тоже протягивали кружки, бродячие торговцы торговали с телег мелочью вроде пирожков с жареной колбасой, дешевых зонтиков и подзорных труб, предприимчивая пекарка миссис Браун продавала деткам с тележки печенье с сахарной глазурью, собаки гонялись за кошками, а те — за крысами, бешено шныряющими под ногами у всей этой толпы.

Мимо бухт каната, бочек смолы, штабелей груза прибывающего и отбывающего, мимо больших купеческих судов с высокими мачтами, постанывающих снастями под ветром и течением, будто им снится открытое море, откуда сейчас, минуя Устричный остров, входит какой-то корабль. Вытянув шею, Мэтью увидел, что корабль побывал в адских проливах, как могли бы сказать старые морские волки. Половины грот-мачты у него не было, как и самого грота, и его мотало как пьяного, когда он пытался поймать ветер стакселем и кливерами. Два баркаса-спасателя уже были спущены на воду и шли на помощь на восьми веслах каждый, потому что даже так близко к гавани казалось, что поврежденный корабль может в любой момент полностью потерять управление и выброситься на скалы, окружающие Устричный остров.

С отходом баркасов тревожный колокол, призывавший спасателей к действию, замолчал, оставив висеть в воздухе музыку скрипок и аккордеонов, вопли разносчиков и общий ропот облегчения, что ни пираты не напали на город, ни голландский флот не решил выкупить свою колонию обратно удачно инвестированными пушечными ядрами.

Мэтью почувствовал, что кто-то его толкает, и вдруг рядом с ним оказался Мармадьюк Григсби. Таким растрепанным Мэтью его еще не видел. Очевидно, печатник бросил работу и прибежал сюда, потому что одет он был в измазанный типографской краской передник поверх обычной одежды и на стеклах его очков пестрели брызги той же краски. Белые брови его приплясывали, каждая в своем непостижимом ритме.

— Никто еще не говорил, что это может быть за корабль? — спросил он у Мэтью.

— Нет.

— Молю Бога, чтобы это была «Сара Эмбри». Боже мой, пусть это будет она!

Мэтью понял, что внучка Григсби должна плыть на «Эмбри» пассажиркой, но еще непонятно, «Эмбри» ли это покалеченное судно, хромающее в порт на трех парусах да на одной молитве.

Григсби вытащил из кармана фартука грязную тряпку и стал внимательно ее рассматривать, надеясь найти на ней сравнительно чистый участок, чтобы протереть очки. Мэтью глянул на него и увидел капли пота на лбу и на щеках — но ведь опять-таки день действительно выдался жарким.

— Выпьем по кружке сидра, я угощаю, — сказал Мэтью, показывая на разносчика, который продавал этот напиток из бочонка на ручной тележке. — Вон там.

— А… да. Спасибо. Да, Мэтью, спасибо. Что, старая развалина внушает жалость?

Пропустив по кружке сидра, Мэтью и Григсби стояли и смотрели, как экипажи баркасов забрасывают канаты на терпящее бедствие судно. Оставшуюся часть пути его проведут на буксире. Возбуждение в публике растаяло под жаркими лучами полуденного солнца, зеваки потянулись прочь. Скрипачи удалились, аккордеонисты перестали играть, цыганские танцовщицы упорхнули — вероятнее всего, не без ценных вещей, почему Мэтью и держался крепко за карман, где лежали часы и бумажник, — разносчики смолкли, упаковались и тоже ушли. Человек двадцать остались наблюдать за перипетиями этой морской драмы.

— Это не «Сара Эмбри», — сказал Григсби после долгого молчания. — Боюсь, Берил погибла.

— Корабли часто опаздывают, — осторожно напомнил ему Мэтью. — Ты сам так говорил.

— Я знаю, что говорил. Еще я знаю, как легко шторм ломает корабль пополам. Я тебе говорю, Мэтью, если это не «Эмбри», то Берил пропала. — Он приложил руку ко лбу, потер переносицу между кустистыми бровями, будто пытался их утихомирить. — Я тебе должен сказать, что мне всегда в Берил казалось забавным. Я прежде от этого отмахивался, но сейчас… это может быть трагично. — Он кончил растирать брови и уронил руку. — Она давно уже считает, что несет с собой неудачи. Что она навлекает несчастья на других, причем без всякой злой воли. Первый молодой человек, на которого она положила глаз, на верховой прогулке сломал себе копчик и два месяца провалялся в больнице. Сейчас у него кличка Кривоногий Бен.

— Наверное, лошадь была норовистой, раз его сбросила.

— Лошадь его не сбрасывала. Он испытывал новое седло прямо в конюшне. Почему-то оно расстегнулось, и он приземлился на задницу прямо на глазах у Берил. Она говорила, что слышно было, как хрустнула кость. Он потом ни на одно ее письмо не ответил. Наверное, сильно смущался, потому что до того рассказывал, какой он великий кавалерист.

— Не так чтобы великая трагедия. Такое сплошь и рядом бывает.

— Да-да, я Берил то же самое написал. Вскоре после этого случилась история с одним молодым человеком — у него лицо вдруг пошло нарывами и стало похоже на ягоду малины, когда Берил сопровождала его на вечеринку, устроенную его бухгалтерской фирмой. После того, как дети владельца фирмы испугались его до судорог, будущее молодого человека стало несколько менее лучезарным, чем утренняя звезда.

— Это еще не невезучесть, просто стечение обстоятельств, — ответил Мэтью, глядя на приближающийся корабль.

— Как я ей и сказал. И остальное тоже, сказал я ей, достаточно легко объясняется.

Мэтью почувствовал, что у него слегка пересохло в горле:

— Остальное?

— Пожар в Мэрилбоне, например. Очевидно, ей не стоило приводить козу в школу, но кто мог знать, что дело так обернется? И поломка той кареты прямо возле ее дома — это же она тоже не виновата? После сильных дождей деревья иногда падают на дорогу. Тут все дело в том, когда это произошло — вскоре после того, как она подрезала ветки.

— Понимаю, — сказал Мэтью, хотя на самом деле ничего не понял.

Баркасы умело вводили подбитый корабль в гавань, и в каком же жутком виде он был! Весь нос ниже носовой фигуры провален и заштопан попавшимися под руку досками, зазубренные обломки торчали там, где вырвало грот-мачту, снасти висели перепутанными вдоль бортов — вопиющая картина несчастья и аварии. Когда баркасы подтащили буксируемое судно к причалу, кто-то из портовой команды сложил руки рупором и заорал:

— Эй, на судне! Что за корабль?

С ближайшего баркаса донесся ответ:

— «Сара Эмбри»!

— О Господи! Слава Иисусу Христу во веки веков! — ахнул Григсби, хватаясь за руку Мэтью, чтобы не упасть, но все равно колени у него подкосились. Под его тяжестью Мэтью чуть не свалился вместе с ним. — Боже мой, она не утонула, она не утонула!

Слезы потекли у Григсби за очками, и Мэтью деликатно отвернулся, глядя на баркасы. Гребцы уже подтащили судно к причалу, и причальная команда готова была принять концы и закрепить их на тумбах.

Еще минут через пятнадцать «Эмбри» была пришвартована, якорь ее загремел цепью, опускаясь в мутную глубину, а у релинга правого борта столпились люди с отчаявшимися лицами. Когда закрепили сходни между кораблем и причалом, по ним вдруг слез мужчина с длинной бородой, одетый в синие панталоны и грязную рубашку, которая могла когда-то быть белой, и рухнул, рыдая, прямо на настил причала. За ним по сходням бросилась процессия одуревших и грязных людей в самых разнообразных одеждах, от пурпура до лохмотьев, но все вещи были покрыты серой грязью и зеленой плесенью. Они тащили с собой мешки и узлы, шатались, будто вместо ног им приделали палки с шарнирами. Невозможно было отличить их друг от друга, если не считать того, что мужчины все как один были бородаты, женщины — с невероятно грязными волосами, а дети — засаленные куколки, напоминающие ядовитые грибы в лесу.

— О Боже, это ж какие должны были там твориться ужасы! — Пусть Григсби был обеспокоенный старый дедушка, но еще он был газетчик, которому чем-то надо заполнять «Уховертку». И даже без пера и блокнота в руке он стал собирать материал. — Где капитан? — спросил он у двух одуревших путников, но они будто не поняли его и поплелись дальше мимо. — Капитан где? — требовательно спросил Григсби у седобородого исхудалого джентльмена, на котором отлично сидел костюм. Не сейчас, а двадцать фунтов тому назад. — Где капитан?

Человек показал дрожащим пальцем на седого бородача, рыдающего на досках причала, и пошел дальше, шатаясь, оставив у ног Мэтью один из своих башмаков с пряжками. На глазах Мэтью и Григсби капитан на миг прервал рыдания, чтобы поцеловать доски причала, да так, что в губах остались занозы.

— Деда!

Это был то ли крик, то ли визг.

— Берил! Берил! — закричал в ответ Григсби и бросился навстречу фигуре цвета глины, одетой в драные лохмотья. Девушка (если действительно под всем этим бесформенным тряпьем была девушка) бросила два парусиновых мешка, которые тащила в руках, и попыталась побежать навстречу деду, но на такое действие привыкшие к морю ноги согласия не дали. Два широких шага, резкое качание в сторону — и она свалилась на доски причала, будто ее огрели веслом от баркаса поперек спины. Тут же Григсби нагнулся, помогая ей встать, Мэтью направился к ним, а в это время несколько других пассажиров бросились поднимать капитана, и Мэтью оказался прямо на линии огня, когда бородатый мореход рявкнул шестипушечным залпом:

— Опять эта девица!

Берил, переливаясь оттенками болезненно серого от пыли до сухой плесени, покрывавших ее одежду, лицо, руки, ноги и слипшиеся перепутанные волосы — некоторое разнообразие вносила только красная кровь из поцарапанного носа, — села и заморгала в сторону капитана, будто от пощечины.

— Это она прокляла наше плавание! — ревел капитан. Он метнулся к ней, но его удержали другие, отчего вся компания чуть не рухнула снова. — Две недели по выходе из Портсмута, и она сбивает преподобного Патриксона прямо за борт! Вот с чего начались наши беды, вот когда мы ударили левиафана и отворились ворота в ад!

Берил уже стояла, покачиваясь на расставленных ногах, как работяга с тачкой на хлопкоочистительном заводе.

— Это ты выбросила такой кусок мяса с носа корабля, где кружили день и ночь морские адвокаты! — Голос капитана звучал резко, придушенно и совершенно безумно. — Ты, ты навлекла на нас гнев Божий!

— Да ну, — ответила Берил, и ее голос был хотя и хриплый, но на удивление спокойный. — Я только мыло уронила.

— Только мыло уронила! — закричал капитан, обращаясь к зрителям. — Только мыло уронила!

Тут он окончательно вышел из себя, вырвался из удерживающих его рук и завертелся волчком, срывая с себя одежду. Рубашку и башмаки он сбросил, панталоны спустились на лодыжки, он запрыгал по причалу в одних чулках и татуировках. Несколько горожан схватили его, кто-то попытался набросить на него попону — попытка не удалась, потому что капитан вырвался, сбросил все, что еще отделяло его от наготы, и побежал вдоль причалов в направлении Хановер-сквер с криком: «Только мыло уронила! Только мыло уронила!», успешно уходя от погони из восьми человек и трех собак.

— Деда, я больше ничего не делала! — Берил прильнула к Григсби. — Честное слово, ничего больше!

— Сейчас отвезем тебя домой, — обещал Григсби с горящими щеками. — Накормим, напоим и спать уложим. Боже ты мой, я уж думал, что никогда больше тебя не увижу! Мэтью, будь другом, помоги донести ее вещи до дома.

— Помогу, конечно.

Мэтью подхватил узлы с досок причала — такая оказалась тяжесть, что свалился бы и Хадсон Грейтхауз, но Мэтью был настроен решительно. Григсби повел свою внучку прочь из доков, Мэтью пошел за ними, но тут заметил, что среди оставшихся зрителей печального спектакля стоит Эндрю Кипперинг, щурясь на солнце. Вид у него был такой, будто он только что проснулся, а до того долго спал прямо в мятой одежде.

— Мармадьюк! — окликнул старика Мэтью. — Я через несколько минут догоню!

Григсби помахал рукой и пошел дальше, волоча за собой спотыкающуюся Берил, а Мэтью направился к этому юридическому любителю шлюх.

— Ничего себе суматоха? — спросил Кипперинг. Глаза его были мутны — очевидно, от глубины пьяной одури. Мэтью подумал, что этот человек с вечера четверга ни разу не причесывался, не мылся и не брился. — Ну даже в воскресенье не дадут поспать.

— Я хотел попросить об одолжении. — Мэтью поставил узлы на землю и вытащил письмо. — Вы не могли бы передать это мистеру Полларду?

— А что это? — Кипперинг не сделал даже попытки его взять.

— Это мистеру Полларду для передачи миссис Деверик. Вы не могли бы сделать так, чтобы он его получил? И сегодня, если вы его увидите.

— Это вряд ли. Не видал его уже с пятницы. Он поехал по делам другого клиента.

— Хорошо, тогда можете для него это сохранить? И сделать так, чтобы он утром первым делом его получил?

Кипперинг почесал в затылке, зевнул, внимательно глядя, как докеры таскают с «Сары Эмбри» заплесневелые ящики и контейнеры.

— Я сегодня не работаю, — зевнул он еще раз, — и не хочу принимать на себя никаких обязанностей. Отдайте это Полларду сами.

Терпение Мэтью лопнуло, как взрывается пороховой заряд. Наверное, напряжение стало расти, когда миссис Деверик так грубо отвергла его письмо, обойдясь с ним будто с дворняжкой, которой следовало преподать урок хороших манер, и сейчас этот невозмутимый тип его достал — отчасти потому, что он так стушевался в разговоре с этой женщиной, отчасти из зависти к званию адвоката, на которое Кипперинг явно плевал, решив пустить под откос карьеру, бывшую когда-то хрустальной мечтой Мэтью.

— Ах, прошу прощения. Я просто думал, что вы адвокат миссис Деверик не в меньшей степени, чем Поллард. — Мэтью почувствовал, как губы скривились в саркастической усмешке. — Но не сомневаюсь, что вы предпочитаете проводить свое творческое время в обществе бутылки рома и… — он вспомнил имя, услышанное от вдовы Шервин, — Грейс Хестер.

Кипперинг не отрывал взгляда от разгружаемого корабля. С «Эмбри» сходили люди, пассажиры то были или команда — трудно сказать, потому что все они одинаково начинали шататься, встав на долгожданную твердую землю.

Вдруг Кипперинг обратил взор на Мэтью, и что-то было в этом взгляде новое, чего не было секунду назад. Мэтью не мог бы точно сказать, что именно, но ледяная синева их теперь стала средоточием холодного огня.

— А откуда вы знаете это имя? — спросил Кипперинг, и хотя собирался спросить небрежно и между делом, светская болтовня двух джентльменов в воскресный день, но в его голосе прозвучала едва заметная нотка беспокойства.

У Мэтью возникло то же ощущение, что при виде Грейтхауза, идущего на него с рапирой и готового разрезать его на кусочки, если он быстро не сообразит, как надо защищаться. Он понял, что Кипперинг двинул вперед пешку, и надо отвечать на этот ход, потому что игра приобрела оборот, которого он еще не понял, но играть вынужден.

— Грейс Хестер, — повторил он вслух, ожидая от Кипперинга какой-то реакции. Надо отдать должное адвокату, реакции не воспоследовало. Мэтью решил тоже ответить движением пешки, и если этот ход окажется ошибочным, он скоро сам поймет. Решив, что упомянутой красавицей была именно та проститутка, которую он видел с Кипперингом, Мэтью добавил: — Она с вами была в «Терновом кусте».

— Правда? — Теперь у Кипперинга на лице застыла кривая и абсолютно неестественная улыбка.

— Я думаю, вам стоит вернуться в заведение мадам Блоссом и допить бутылку. — Он решил следовать совету Грейтхауза и атаковать, пусть даже коротким острым кинжалом. — Наверняка мисс Хестер будет рада вашему обществу.

Мэтью устал от разговор с этим джентльменом. Грех ему — подняться усердной учебой и тяжелой работой до положения адвоката и теперь выбросить все псу под хвост. «Пытается убить себя», — говорила вдова Шервин. Мэтью наклонился к узлам — и почувствовал у себя на плечах руку Кипперинга, стиснувшую их с такой силой, какой у пьянчуги быть вообще не может. Он не успел даже собраться, а Кипперинг уже тащил его по причалу в тень от мачт и корпусов торговых кораблей — Могучих Стен Империи.

Отойдя чуть подальше от зевак, Кипперинг отпустил его плечи, но продолжал держать за левую руку. Голова адвоката склонилась вперед, глаза смотрели остро, лицо подобралось — как на живописном портрете, написанном в серо-голубых тонах.

— Корбетт! — сказал он голосом, который должен был дойти до ушей Мэтью и на дюйм дальше. — Я не совсем понимаю, что вы за человек. Пытаюсь понять, но вы крепкий орешек, сразу не раскусить. Вот что мне скажите, и прошу вас ответить мне честно, как отвечали бы вы вашему магистрату: что именно вы знаете о Грейс Хестер?

Мэтью растерялся. Рискуя даже, что его раскусят, он решил проявить стойкость:

— Вы не мой магистрат.

— Нет, я не он. Но я хочу быть вашим другом. И боюсь, что вы мне эту задачу несколько затрудняете.

Давление пальцев на его руку слегка усилилось, будто подчеркивая последнее утверждение. Ярдах в двадцати, уже за краем тени от кораблей, стояли люди. Кажется, Кипперинг не собирался прибегать к грубому насилию, но зачем вообще все это?

— Я был бы благодарен, если бы меня сегодня не мяли и не угрожали мне, сэр, — спокойно проговорил Мэтью. И добавил: — Неужели то, что я знаю о Грейс Хестер, стоит того, чтобы звать на помощь констебля?

Тут же хватка Кипперинга разжалась. Он перестал напирать, отступил от Мэтью на несколько шагов. Потом вдруг снова оглянулся, приоткрыв рот — в глазах у него сверкнуло понимание.

— Джон Файв раскопал? По этому поводу вы и встречались тогда?

Мэтью пожал плечами, понимая, что балансирует на лезвии бритвы.

— Да не будьте вы таким скользким! — нетерпеливо бросил Кипперинг. — Он Констанс сказал?

Вот на этот вопрос Мэтью мог ответить честно:

— Нет.

— Так чего вы с Джоном хотите? Денег? Если вы собираетесь обшарить преподобному карманы, могу вас заверить: они очень-очень неглубокие. Я не думаю, что этот чертов одноухий кузнец так уж в нее влюблен.

— Ошибаетесь. И деньги тут ни при чем.

— Так что тогда? — Кипперинг подался к нему снова, но Мэтью не отступил. — Кто еще знает? И как узнал Джон?

Мэтью выставил перед собой руку ладонью наружу, останавливая Кипперинга — тот послушался. Какое-то это точно имело отношение к ночным прогулкам преподобного, к тому зрелищу, которое видел Мэтью перед домом Полли Блоссом. Несколько секунд ушло у него на формулировку разумного ответа, и он сказал:

— Я не знаю, кто еще владеет этими сведениями, и не знаю, как именно их узнал Джон. — Можно ли это назвать ложью, если он понятия не имеет, о каких сведениях говорит Кипперинг? Назовем это неизбежными домыслами. — И буду правдив, когда скажу вам, что мы с Джоном беспокоимся только о благополучии преподобного Уэйда. Покой его разума подвергается последнее время серьезному испытанию.

— И неудивительно! Вы бы на его месте неужто не разрывались бы на части?

После паузы на оценку ситуации Мэтью сказал:

— Пожалуй, да.

— То-то и оно. — Кипперинг отошел от Мэтью еще на пару шагов и стал смотреть мимо кораблей в сторону Устричного острова и открытого моря. — Честно говоря, жаль мне его. Он считал себя сильным — пока это не случилось. Но есть вещи, которых и самому сильному человеку не вынести. — Он быстро оглянулся через плечо: — И Джону скажите. А того, кто ему сказал, следовало кнутом отодрать. Джон ведь не макал фитилек в заведении Полли?

— Нет.

— А вы?

— Тоже нет. Пока что тайне ничего не угрожает. Я не думаю, что это пойдет дальше.

— В этом городе у тайн есть крылья. Я говорил Уильяму, что он должен принять все как есть и сделать то, что должно быть сделано, но он не может себя заставить. И он не послушается моего совета, который состоит в том, чтобы послать церковных старейшин далеко и надолго, если до этого дойдет. Он говорит, что ситуация сама утрясется, и это, конечно, так… только не думаю, что тогда Уильям сможет себя простить.

Уильям, подумал Мэтью. Он понятия не имел, что Кипперинг и преподобный Уэйд либо такие близкие друзья, либо соратники в каком-то деле. Он вспомнил, как говорил ему Джон Файв в «Терновом кусте», повторяя слова Констанс, как она обсуждала проблему с отцом: «В тот единственный раз, когда вообще стал об этом говорить, он сказал, что все будет хорошо и уже скоро».

«Уже скоро». Мэтью задумался над этими двумя словами. В них был фатализм — и какая-то окончательность.

— Давайте ваше чертово письмо.

Мэтью перевёл взгляд на Кипперинга, который протягивал руку.

— Письмо давайте. Положу его Джоплину на стол, раз это так важно.

При всех своих подозрениях и злости на этого человека Мэтью чувствовал, что Кипперингу можно доверять.

— Спасибо большое, — сказал он, отдавая письмо.

Кипперинг посмотрел на надпись на конверте.

— Джоплин мне говорил, что вы себя ведете, как… как бы это сказать…

— Горластый петух? — подсказал Мэтью.

— Скорее сообразительный парень, который умеет сложить два и два. — Кипперинг опустил руку с письмом. — Джоплин говорит, что вы метите в главные констебли. Это и есть ваша честолюбивая цель?

— Едва ли. Одно время мне хотелось стать юристом. А теперь… — Он в последний момент решил про агентство не говорить. — Теперь у меня другие планы.

— Но верное ли у меня впечатление, что вы выбрали какую-то карьеру, подразумевающую правосудие? Справедливость?

— Да.

Кипперинг хмыкнул:

— Ну так вот, быть юристом — это не все это вместе плюс еще кусочек сахару. Много раз мне приходилось стоять и смотреть, как справедливость — или в мире коммерции и контрактов можно назвать ее «честной игрой» — выворачивалась наизнанку трудами лживого языка или весом мешка грязных денег. Как бы высоко вы ни начинали, такие вещи быстро низводят ваши возвышенные идеалы до размеров бутылки рома и теплого женского тела, которые можно себе позволить. Так что прошу воздержаться и не бранить меня за мой выбор пути забвения.

— Я никого и ничего не браню. Я только считаю, что профессионал в вашем положении должен держаться более прямого курса.

— А, понимаю. — Едва заметная насмешливая улыбка пробежала по лицу Кипперинга. — У профессионала должны быть чистые руки, вы об этом? Во имя чести? Прелестное чувство — если умеете жить в царстве снов. — Улыбка тут же погасла. — А я вот не умею.

Вроде бы все было сказано, потому что Кипперинг повел рукой, как бы отмахиваясь оттого, что мог бы еще сказать Мэтью о поведении джентльмена и профессионала. И Мэтью тоже решил отступить, пока не допустил какой-нибудь обмолвки, из которой ясно станет, что он ничего не знает о таинственной Грейс Хестер, кроме имени. Когда он повернулся подобрать узлы Берил, Кипперинг сказал довольно гулким голосом:

— Я надеюсь, что ни вы, ни Джон не доставите преподобному Уэйду дополнительных бед или осложнений. Вы мне даете слово?

— Даю, — ответил Мэтью без колебаний. — И за Джона я тоже ручаюсь. Он не сделает ничего, что принесет Констанс страдания.

Тут же он на миг пожалел, что не сказал просто «огорчение», но все же его блеф пока держался.

— Преподобный выйдет из этой ситуации рано или поздно. В этом можете не сомневаться.

— Не буду. Всего доброго, сэр.

Мэтью направился от Кипперинга к парусиновым мешкам, все еще лежащим там, где он их оставил. Мысли у него неслись галопом. Из подмышек по бокам ползли крупные капли пота, щекоча, как жуки. Оглянувшись, он уже не разглядел в тени Кипперинга. Подхватив с усилием мешки, он, чуть не лопаясь от вопросов, на которые не было ответов, двинулся к дому печатника.

Глава 24

Генеральный прокурор выделил магистрату Пауэрсу часть дел, связанных с нарушением указа, и Мэтью записывал имена нарушителей в регистрационную книгу, когда в восемь часов утра понедельника в кабинет решительно вошел Хадсон Грейтхауз.

Мэтью даже не мог сразу решить, кого это появление поразило больше — его или магистрата.

— Хадсон! — Пауэрс отложил перо и встал. Он явно не ожидал такого. — Доброе утро!

— И тебе доброе утро, Натэниел. — Грейтхауз шагнул вперед, пожал магистрату руку и крепко взял его за плечо. Мэтью он только коротко кивнул, но ничего не сказал. Мэтью подумал, что, судя по его виду, сон не был к нему благосклонен после их гробокопательской экспедиции.

— Всегда рад тебя видеть, — сказал Пауэрс. — Что я могу сделать для тебя полезного?

— Можешь выйти со мной прогуляться.

— Разумеется. — Магистрат, как и Мэтью, быстро догадался, что, какова бы ни была причина визита, положение серьезно, и обсуждение его требует тайны. Он подошел к вешалке, накинул сюртук в серую полоску, потом надел сизого цвета треуголку. — Мэтью, ты извини нас. Я вернусь как только смогу.

— Я понял, сэр.

Пауэрс и Грейтхауз вышли. Мэтью записал очередное имя и остановился прикинуть, какие у этой «прогулки» могут быть последствия. Очевидно, Грейтхауз хотел сказать магистрату о мертвом теле и о подозрениях, касающихся профессора Фелла. Если этот глава преступного мира затаил злобу на Пауэрса, вполне возможно, что Грейтхауз советует ему уйти в отставку, не дожидаясь конца сентября.

Мэтью повернулся вместе со стулом и выглянул в окно. Перед рассветом полил приличный дождь и намочил улицы, но он перестал раньше, чем Мэтью отправился получать одежду из стирки от вдовы Шервин. И сейчас дождя тоже не было, хотя облака висели низкие и непроницаемо-белые. Мэтью пожалел, что рассказал вдове про мертвеца, но она застала его врасплох со своими видящими насквозь глазами. Положив руку на стопку чистых рубашек и панталон, она нагнулась к Мэтью и спросила:

— Ну? Что принес?

Мэтью показалось, что его завертело водоворотом. Сперва он попытался прикинуться дураком:

— Мадам, мне очень жаль, но ничего у меня нет. Я был так эти два дня занят…

— Чушь собачья! — отрезала она. — Что-то у тебя есть. — Без улыбки она куда больше походила на великаншу-людоедку, чем на добродушную прачку. — Точнее говоря, — она обнюхала ту рубашку, что была на нем, — ты во что-то влез. Что там сдохло?

Мэтью дважды выстирал рубашку с мылом в субботний вечер и не чуял больше запаха могилы. Да, у этой женщины очень чуткий нос — во всех смыслах.

— Слушай сюда! — сказала она ему. — Я про все знаю, что в этом городе делается. И то, что каждому сразу видно, и то, до чего черта с два докопаешься. Я тебе что-то даю — и ты мне что-то давай. Правило у меня такое. — Она его слегка шлепнула ладонью по груди. — Бывает, тебе иногда нужно узнать чей-то секрет — к кому ты пойдешь? Ко мне. Но если ты на мои условия не согласен — а я их не каждому предлагаю, — иди прямо сейчас вот в эту дверь и тащи все свои дела к Джейн Невилл, мне плевать.

— Но… но почему вы такие условия предлагаете мне?

— Да потому, — ответила она медленно, будто пытаясь довести простую вещь до дурачка, — что тебе они точно пригодятся. Ты же не из пустого любопытства спрашивал про Эндрю Кипперинга? Нет, кое-кто мог бы, конечно, но ты не из таких. У твоих вопросов была цель. Я права?

— Вы правы. — Не было смысла темнить с этой женщиной, тайны всех грязных воротничков были ей известны.

— Тебе надо было по работе? Для магистрата?

— Да, по работе, — ответил Мэтью.

— Тогда сам понимаешь, насколько я для тебя ценный источник. Ухо у земли, можно сказать. А все, что я прошу, — это немножко рассказов в ответ. — Она глянула в дверь, будто ей показалось, что кто-то входит, но тень прошла мимо. — Так что баш на баш. Что у тебя есть?

Мэтью и в самом деле понимал, какую ценность представляет для него вдова — как человек, умеющий нарыть информацию для агентства «Герральд». Но можно ли доверять ее скромности?

— Вы наверняка понимаете, — начал он, — что передаваемая между нами информация должна… как бы это сказать…

— Не разглашаться, — подсказала вдова Шервин.

— Вот именно. Например, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь знал о том, что я задаю вопросы.

— Не хочешь, чтобы под тобой вскипятили воду, — кивнула она.

— Точно сказано. Потому что сидеть в кипящей воде весьма неуютно. И потому я попросил бы вас все справки, которые я у вас мог бы наводить, держать в строжайшем секрете.

Он сообразил, что мог бы даже платить какие-то деньги, если будут платить ему, но пока об этом лучше не упоминать.

— В абсолютном секрете. — У нее снова заблестели глаза. — Так что у тебя есть?

— Ну, вот… внучка мистера Григсби Берил прибыла вчера. Там вроде бы произошло вот что: через две недели после отплытия из порта…

— …женщины мыли головы на палубе, а преподобный Патриксон встал на табурет, произнося проповедь. Эта девушка уронила мыло, другая наступила на него, поскользнулась, въехала в капитана Биллопса, тот отлетел прямо на проповедника и сбил его за борт. То ли он ударился головой о релинг, то ли сразу наглотался воды, но тут же пошел на дно. А потом корабль наскочил на кита.

Мэтью кивнул. Он слышал об этом от одного из заплесневелых пассажиров вчера в «Рыси», но его потрясло, как быстро и полно собрала эти новости вдова Шервин.

— Кит этот уже был ранен — наверное, акулы. Как бы там ни было, «Эмбри» врезалась в кита на всех парусах, и в носовых досках застрял кусок мяса размером с воз сена. Жуткая небось была грязь. И тогда сотнями налетели акулы. И плавали кругами возле судна днем и ночью. Сожрали этот кусок китового мяса начисто, и «Эмбри» стала набирать воду, с каждым часом погружаясь все сильнее.

— Вы это уже слышали, — сказал Мэтью.

— Нос кое-как залатали, но тут начался дождь. Гроза, молнии, огромные волны. — Вдова сама закачалась, будто в шторме. — Вот тогда треснула и упала грот-мачта. После шторма выглянуло солнце, ветер стих, и день за днем они торчали посреди остекленевшего моря. Капитан сошел с ума и хотел выбросить девицу за борт, но ему не дали — все знали, что это была всего лишь случайность. Как бы там ни было, а проповедник все же отлетел за борт. В общем, да. Это я уже слышала. А что у тебя еще есть?

Мэтью подумал, не интересно ли ей будет узнать, что Сесили все еще каждое утро за завтраком толкает его рылом в колени. Потом он оглянулся на дверь, удостоверился, что никто сейчас не входит, открыл рот и сказал, пока не успел передумать:

— За несколько дней до смерти доктора Годвина была найдена другая жертва убийства. Тело принесло течением Гудзона на одну ферму в десяти милях ниже города. Главный констебль эту информацию зажал.

Она тут же поняла почему:

— Четыре убийства вместо трех. Работа Маскера?

— Не могу сказать. Знаю только, что убитый — молодой мужчина, пока что не опознанный. — Он решил дать ей еще кусочек информации: — Множественные колотые раны.

Она присвистнула, оценив важность сведений.

— А откуда узнал ты?

— Тоже не могу сказать. Но могу сказать, что тело видел своими глазами.

— И на близком расстоянии, как я понимаю. Ты бы сходил домой да смешил рубашку, пока на тебя стервятники не стали слетаться. И пока я считаю, что мы с тобой квиты.

Оставшись один в кабинете магистрата, Мэтью снова задумался, насколько разумно было посвящать в это дело вдову. Но она может оказаться настолько полезным источником сведений, что можно рассматривать это как плату вперед.

Прошло минут десять, и Пауэрс с Грейтхаузом вернулись. Мэтью отметил про себя, что Грейтхауз, очевидно, рассказал магистрату про профессора Фелла, потому что лицо Пауэрса осунулось, под глазами легли круги. Он снял пальто и шляпу, повесил их на крючки. Потом сказал:

— Мэтью, ты свободен от своих обязанностей.

— Простите, сэр?

— Свободен от своих обязанностей, — повторил магистрат.

— Но я уже почти закончил, сэр.

— Ты совсем закончил. На сегодня, на завтра и навсегда вообще. Ты полностью перешел на работу в агентство «Герральд», и у мистера Грейтхауза есть для тебя сообщение.

Грейтхауз держал в руках конверт:

— У нас есть письменный запрос, доставленный вчера в «Док-хаус-инн». Мы с тобой отправляемся в деловую поездку.

— Поездку? А куда?

— Слишком много вопросов для младшего партнера. Чего сидишь? Клади перо и поехали.

Мэтью положил перо на место. Закрыл крышкой чернильницу, не без трепета, понимая, что это может быть — даже и есть — последний раз.

— Сэр? — обратился он к магистрату, вставая. — Я вам больше не понадоблюсь?

Суровое, почти мрачное лицо Пауэрса медленно смягчилось. Даже улыбка появилась, хоть и невеселая.

— Нет, — ответил он, — не понадобишься. Я думаю, ты будешь теперь нужен в другом месте, далеко-далеко от этих свинокрадов, карманников и нарушителей указа. Ты помнишь, что я тебе говорил? Насчет будущей профессии, подходящей к твоим способностям? Ну вот, я верю — и Хадсон тоже, — что ты с гораздо большей пользой применишь свои таланты в большом мире, а не в этой конторе за этим столом. Да и клерков всегда хватает других. Так что вперед, и удачи тебе.

Мэтью не знал, что на это сказать. Он, конечно, предполагал, что приближается эта минута, но вот сейчас как-то не чувствовал себя к ней готовым.

Видя его заметные колебания, Грейтхауз заметил:

— Нам еще ехать почти целый день. Я был бы признателен за несколько большую быстроту движений.

Магистрат Пауэрс сел за стол, перелистал какие-то бумаги, прокашлялся. Начал читать письмо — которое уже читал сегодня.

Грейтхауз подошел к двери, открыл ее.

— Сэр? — сказал Мэтью, и Пауэрс поднял голову. — Я хотел поблагодарить вас, что взяли меня к себе. Дали мне возможность здесь работать. Я научился у вас очень многому.

— Твое учение только начинается, — ответил магистрат. — А сейчас, пока еще не ушел, обещай прийти на мою прощальную вечеринку. Договорились?

— Да, сэр, обещаю.

— Ну и хорошо. Если тебе что-нибудь понадобится, меня можно найти здесь. Пока что по крайней мере. — Он повел рукой в сторону Грейтхауза и открытой двери. — Иди.

Мэтью все еще колебался. Эта открытая дверь внезапно испугала его невероятно, мир за ней наполнился неуверенностью и опасностями. Мэтью понимал, что, выйдя в нее сейчас в обществе Хадсона Грейтхауза, он и сегодня, и завтра, и всегда будет начисто отделен от привычной жизни простого клерка. Но он знал, что терпение Грейтхауза не бесконечно, и пора ему выйти из одного мира в другой. Он только сказал магистрату:

— Еще раз спасибо вам, сэр, — и зашагал к двери, где ждал Грейтхауз.

Дверь закрылась. Мэтью остался снаружи.

Грейтхауз шел к лестнице широкими шагами, и у Мэтью уже не осталось сомнений, куда ему идти. Он догнал своего провожатого и пошел за ним вниз, на улицу, под низкое, молочного цвета, небо. Крупный гнедой конь Грейтхауза с белой звездочкой стоял, привязанный к ближайшей коновязи.

— Достань себе лошадь, — велел Грейтхауз. — У мужчины конь должен быть с огоньком, не такой дамский пони, как кобыла, на которой ты ездил. Справишься, раз справился с Упрямцем. Бери на сутки, потому что вернемся мы только завтра. Встретимся прямо здесь, как только ты управишься. Да, и возьми еще вот это прочитай. — Он дал Мэтью конверт, который раньше показывал. — Сегодня, если можно.

— Ладно.

Мэтью с конвертом в руке поспешил к Тобиасу Вайнкупу. Владельцу конюшни он объявил, что сегодня Сьюви брать не станет, и в ответ узнал, что осталось только две свободных лошади: Вулкан и Данте. Первый известен тем, что любит сбрасывать неопытных седоков, неожиданно начиная брыкаться, а у второго — непредсказуемый характер, и однажды он на воскресной прогулке укусил за плечо генерального прокурора Байнса. Мэтью выбрал Данте, решив, что цапнуть прокурора конь мог, увидев лошадиные зубы, а к тому же у него и у Мэтью есть некая общность вкусов.

Пока мистер Вайнкуп седлал коня, Мэтью открыл конверт с надписью: «Вниманию агентства «Герральд»», отметив, что почерк мужской: буквы ровные и хорошо выведены, но несколько угловаты, а женский почерк бывает более закругленным. Развернув бумагу, он прочел:

Уважаемый сэр или мадам!

Выражаю вам свое почтение и обращаюсь с просьбой. Я — доктор Дэвид Рэмсенделл, главный психиатр общественной больницы для душевнобольных колонии Нью-Джерси, находящейся вблизи города Уэстервика около тридцати миль к юго-востоку от Нью-Йорка по Филадельфийской дороге. Ваше объявление привлекло мое внимание в связи с некоторой ситуацией, касающейся нашего пациента, которую я не могу изложить в письме более подробно. Если вы будете столь любезны ответить на это обращение когда вам будет удобно, то я надеюсь, что ваше агентство могло бы оказать ценную услугу и нам, и нашему пациенту. Каков должен быть в этом деле ваш гонорар — полагаюсь на ваш опыт и добрую волю.

С искренним уважением и наилучшими пожеланиями,

Привели слегка пофыркивающего Данте. Это был вороной конь с чуть рыжеватой гривой и хитрыми глазами — Мэтью показалось, что они высматривают слабое место, куда тяпнуть. Конь был не меньше, чем у Грейтхауза, если не больше, и выглядел чертовски опасно. Вайнкуп дал Мэтью грушу, чтобы угостить жеребца, а может, ублажить его, — и ее смело одним движением здоровенных зубов, от которых Мэтью твердо решил держаться подальше. Он вспрыгнул в седло, Данте задрожал, затоптался, а Мэтью приговаривал: «Тихо, малыш, тихо!», поглаживая гриву, жесткую, как метлу. Вайнкуп шагнул в сторону, махнул Мэтью рукой, чтобы отъезжал, и Мэтью направил Данте на улицу, чувствуя, как в животе бегают ящерицы. Здоровенная бестия послушалась команды — к удивлению и облегчению Мэтью, и они вышли улицу, где пешеходы сторонились, давая дорогу, и даже другие лошади, влекущие телеги и фургоны, будто опускали глаза к земле — как человек старается избегать взгляда встречного хулигана. Мэтью сидел крепче, чем нужно, опасаясь рывка, но Данте — пока что — вел себя совершеннейшим джентльменом.

Грейтхауз ждал возле Сити-холла. Его конь издал высокое ржание, которое Мэтью показалось несколько нервозным, и Данте ответил глубоким горловым рокотом. Но все же — опять-таки пока — кони не стали драться друг с другом, о каковой возможности Мэтью вспомнил только сейчас.

— Вот это действительно конь, — отметил Грейтхауз с восхищением и повернул своего в сторону Ист-Кинг-стрит и парома на Уихокен. Мэтью поехал следом, чувствуя, как под ним шевелится гора из мышц и костей.

У пристани Ван-Дама, куда причаливала плоскодонная баржа, переправляющаяся через Гудзон, они оба спешились и стали ждать возвращения парома. Грейтхауз взял у Мэтью письмо и спросил, что тот о нем думает.

— Пациент в больнице? — сказал Мэтью. — Решительно не понимаю, чем мы можем быть полезны.

— Не просто больница, а психиатрическая больница. Как там называются такие учреждения?

— Бедлам, — сказал Мэтью.

Этим термином уже много лет называли приюты для душевнобольных, и возник он как характеристика шума и грохота, производимого запертыми там людьми.

— Ладно, посмотрим. А, да. Я попросил Натэниела добыть нам список владельцев всей земли к северу от фермы Ормонда. Посмотрим, когда вернемся. И я так понимаю, что твой Маскер опять сегодня подчинился указу.

— Мой Маскер?

— А разве он не твой? Не должен принести тебе десять шиллингов?

— Это только если я узнаю, кто он, раньше, чем он еще кого-нибудь убьет.

— Тогда тебе остается только надеяться, что сегодня он опять останется дома, потому что до завтра мы не вернемся. Вот наш паром.

Грейтхауз показал на баржу, под развернутым парусом приближающуюся по серой воде, на носу суровые мужчины веслами направляли ее относительно прямо против течения. Над крышами и трубами поселка Уихокен на другом берегу висел туман. Солнце пыталось пробить тяжелый влажный воздух, слегка озаряя дымку. Мрачное и роковое ощущение давило Мэтью, и не только из-за Маскера, или профессора Фелла, или мучений преподобного Уэйда, или же загадочной Грейс Хестер Кипперинга, но еще из-за этого письма, которое позвало его с Грейтхаузом через воды в Бедлам. Ощущение было такое, будто какие-то непонятные силуэты парят над ним в тумане, какие-то тайны ждут разгадки и мозаичные головоломки жизни и смерти можно сложить в цельную картину, если только найти недостающие кусочки.

Но нет, это всего лишь Уихокен на том берегу.

Пришел паром, матросы выбросили швартовы и отдали якорь. Мэтью, Грейтхауз и другие немногочисленные пассажиры завели коней по сходням, и через несколько минут, когда коней надежно привязали и все оказались на борту, баржа пустилась к дальнему берегу.