10 октября, вторник. Рязань. На собрании кадетской партии: «Мы должны установить конституционную монархию. Нам не следует отвергать законного наследника престола, Михаила Александровича».
Петроград. Делегаты III общегородской конференции РСДРП(б) знакомятся с ленинскими «Тезисами», в которых, в частности, говорится: «Задача: взятия власти Советами есть задача успешного восстания».
11 октября, среда. Петроград. Большевистская фракция съезда Советов Северной области, обсудив специально адресованное ей письмо Ленина, вырабатывает проект резолюции, на следующий день принятой съездом: «На стороне Советов не только право, но и сила. Время слов прошло».
12 октября, четверг. Петроград. Исполком Петроградского Совета принял Положение о Военно-революционном комитете; главная его задача — мобилизация сил на вооруженное восстание.
После сражения с германской эскадрой в Рижском заливе Временное правительство готовит эвакуацию столицы. Газета Павла Рябушинского, того самого, что в августе призывал задушить революцию «костлявой рукой голода», — газета «Утро России» публикует статью лидера правых кадетов Родзянко: «Бог с ним, с Петроградом! Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения (т. е. Советы и т. д.). На это я возражаю, что очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли».
Москва. Общегородская конференция фабрично-заводских комитетов приняла решение о Красной гвардии, о борьбе за власть Советов.
18 октября, пятница. Петроград. На заседании Предпарламента министр иностранных дел Терещенко клянется в верности «союзникам»: война закончится тогда, когда они согласятся...
Распространены листовки Петроградского избирательного комитета меньшевиков-оборонцев: «Родина в опасности!.. И в эти грозные, решительные дни распространяются слухи, что где-то подготовляется выступление, что кто-то призывает рабочих и солдат сорвать революционный мир и порядок... Большевики и сбитые ими с толку невежественные рабочие и солдаты бессмысленно кричат: «Долой правительство! Вся власть Советам!»»
14 октября, суббота. Петроград. На явочной квартире Ленин встречается с руководителями партии и Военной организации при ЦК РКП(б). Обсуждаются вопросы подготовки вооруженного восстания, в том числе и вопрос о Военно-революционном комитете (ВРК).
Москва. Областное бюро РСДРП(б) целиком поддержало ленинскую резолюцию, принятую на заседании ЦК 10 октября.
Иваново-Вознесенск. Обновленный руководящий состав партийного комитета заявил о готовности поддержать вооруженное выступление в центре.
15 октября, воскресенье. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) по докладу члена ЦК Бубнова обсуждаются практические задачи восстания. Только на Обуховском заводе в Красную гвардию записалось две тысячи человек, имеется 500 винтовок, пулемет, бронеавтомобиль.
Крупнейший нефтепромышленник, «русский Рокфеллер», кадет Лианозов заявил: «Революция — это болезнь. Раньше или позже иностранным державам придется вмешаться в наши дела... Все нации должны понять, насколько для их собственных стран опасны большевизм и такие заразительные идеи, как «пролетарская диктатура» и «мировая социальная революция»... Впрочем, возможно, такое вмешательство не будет необходимым. Транспорт развалился, фабрики закрываются, и немцы наступают. Может быть, голод и поражение пробудят в русском народе здравый смысл».
Голова болела непрестанно, немилосердно, болела даже во сне. Хорошо еще, что он не потерял способности мгновенно засыпать. Но пробуждался он с тою же неутихающей головной болью, с постоянным насморком — питерский климат сказывался. И с утра не хотелось есть.
Последнее обстоятельство — не по времени, странное. Петербург, да и вся европейская часть России — в Сибири было получше — голодная. В обеих столицах выдавали сейчас по две осьмушки дурного хлеба на душу, спозаранку за этими жалкими осьмушками выстраивались «хвосты», — слово это в России недавно вошло в обиход. «Давали» — тоже новое слово — «давали» еще воблу, селедку, немного пшенки. Папенька жаловался в письме: на базаре хлеб и мясо вздорожали с начала года втрое. Андрей Сергеевич улыбнулся, прочитав, — это ли страх; а вот когда нет ни за какую цену... Может начаться настоящий голод, и помощи ждать неоткуда, не от кого...
Он возвращался с заседания Петербургского комитета, — комитет не переименовали, он по старинке назывался Петербургским. Доклад Бубнов сделал короткий, зато в прениях говорили много, — митинговать все разохотились, подумал он, усмехаясь. Понять можно: сколько веков молчали... Сам он многословием не отличался, да и приучил себя к лапидарности — иной день приходилось выступать по четыре-пять раз.
Последние месяцы, с того дня в середине марта, когда они с Валерианом Куйбышевым вернулись из несостоявшейся ссылки, с этапа, в Самару, были похожи на — он поискал сравнение — на мелькание «туманных картин» в руках умелого манипулятора «волшебным фонарем». Несколько дней в Самаре. Вызов в Москву — стал членом бюро Центрально-промышленной области и членом исполкома Московского Совета. Поездки в родной Иваново-Вознесенск (не бывал там с похорон маменьки — скончалась в 1913‑м. Находился в Харькове, в ссылке, попрощаться с маменькой не отпустили, пришлось нелегально, успел только на панихиду, и прямо при выходе из церкви задержали «фараоны», даже на кладбище не позволили, отконвоировали к поезду). Митинги в Кохме, в Тейкове, в Шуе, опять Москва и следом — Питер. Даже забывал порой, в каком городе находится, машинально садился не в тот трамвай; велев извозчику везти на Моховую, и очень удивлялся, очутившись возле Московского университета, — ему нужна была другая Моховая, питерская. Все профессиональные революционеры жили так, не один он, и Бубнов преотлично понимал состояние Ленина, о котором, посетив Ильича в Разливе, рассказывал Серго, — томится в вынужденном безделье. Впрочем, какое безделье, тот же Серго говорил, что Ленин там, в шалаше, писал объемистый труд по теории государства... Но понять Владимира Ильича легко: он рвался к живому делу, к сиюминутным действиям, поступкам, решениям, к общению с людьми — рвался к тому, к чему рвались все они, профессиональные революционеры.
Октябрьская погода нынче выдалась очень уж нехороша, дожди не переставали, но сегодня прояснилось на считанные часы, лужи не успели просохнуть, однако сверху не лило, и он шел пешком.
Великая смута и неразбериха водворились на Руси, думал Бубнов, шагая по Владимирскому, тускло освещенному электричеством, — у подъездов уже выходили караулить, с ружьями, обитатели. Все перемешалось, перепуталось... Власть Советам — и долой «собачьи и рачьи советы». Защитим Питер — и «слава богу, если он падет». Долой войну — и «как прикажут господа союзники». Земля народу — и нет, извините, муниципализация земель. Только республика, подлинно демократическая, — и призыв не отвергать «законного наследника престола». Агитки Демьяна Бедного — и лирические вздохи символистов. «Хвосты» за четвертушкой ржаного — и очереди у подъезда Мариинки, где танцевала Карсавина и пел Шаляпин. Солдатские митинги — и евангелические собрания. Красная гвардия — и спиритические сеансы. На фронте братание, дезертирство, неповиновение офицерам — и «вперед, в атаку, за отечество, мать вашу перетак!». Разруха, паралич транспорта, инфляция, распад экономических связей — и ночные рестораны, дамские декольте, позументы, лакированные сапоги, фраки, шампанское, «пир во время чумы». Большевистская партия с тех пор, как вышла из подполья, выросла в пятнадцать раз, в ней теперь более трети миллиона, — и «все большевики во главе с Лениным — германские шпионы». И партии, партии, партии — непосвященный голову сломает, чтобы хоть запомнить: «октябристы», кадеты, трудовики, эсеры правые и левые, «меньшевики-интернационалисты», «Единство» — всяческие масти, всяческие оттенки, но едины в одном: все против нас, а мы — напролом, а мы — наперекор, а мы возьмем власть не сегодня-завтра, и мы не только возьмем, но и удержим ее, господа и квази-«товарищи»!
Вчера, по совпадению, получил два письма — от Фрунзе и от Куйбышева, отрывочные, наспех набросанные, но все-таки главное сказано. Миша, откомандированный с фронта в Шую, сообщает, что в Иваново-Вознесенске и всех ближних промышленных центрах Советами безраздельно руководят большевики, фактически установлена диктатура пролетариата и даже в городской думе потеснили меньшевиков и эсеров. Что ж, отлично, Миша, рад за своих земляков... У Валериана же, в Самаре, там было посложней: до конца сентября эсеры и меньшевики препятствовали созданию Красной гвардии, однако и там их одолели, недавно провели губернский съезд, в исполком вошли старые знакомцы Андрея — Масленников, Милонов и еще один новичок, Митрофанов, ну и он сам, Куйбышев, — готовимся взять власть. Превосходно, Валера... О положении в Москве подробно рассказывал Георгий Ломов-Оппоков, там тоже все в порядке, в нашу пользу... Да, все в порядке. А вот Маруся, она ведь тоже в Москве, не пишет, и давно. Как ни прикинь, а не получилась их семейная жизнь. То ли помешало вечное «кочевье»... Да нет, разве мало примеров, когда не сделались помехой ни ссылки, ни аресты. И Свердловым, и Подвойским, и тем же «Ильичам», как их зовут по-домашнему. С Марусей что-то другое, а что — разве поймешь. В политической ситуации легче разобраться, чем в себе самом. Быть может, просто не было настоящей любви, а была потребность в любви и чувство товарищества, принятое за любовь? Как знать, Андрей... Вот завершим революцию — станем разбираться в личном... Но когда это случится? За нашей революцией неминуемо последует мировая...
Промчался лихач с фонариками, дутые шины разбрызгивали воду, Бубнов свернул на Звенигородскую. Голова не переставала болеть, но есть захотелось. Хорошо бы сейчас настоящего, крепкого чайку, да где там. У хозяйки, правда, припрятаны запасы, но не для него. И хорошо бы выспаться вволю, но завтра — заседание ЦК. Судя по всему, решающее. И надо к нему подготовиться, обдумать все до мелочей. Ленин, вероятнее всего, на заседание придет.
В Лесновско-Удельнинскую районную думу, где назначили заседание ЦК, трястись на трамвае было черт те знает сколько, но деньги были на исходе, извозчика Бубнов не взял. Впрочем, имелась в трамвайном «путешествии» своя выгода: успеет просмотреть купленные утром газеты.
Сперва читать не удавалось. Вагон битком набит, вдобавок еще возник презабавный скандал: барышня в модном саке и с вуалькой визжала на кондуктора, назвавшего ее «товарищем». Когда пересекли Неву, стало просторнее, Андрей Сергеевич устроился подальше от двери — и без того насморк, не дай бог свалиться в такие-то дни, — разворачивал одну газету за другой. Многое, о чем здесь говорилось, он знал и без репортеров, кое-что было новостью, но ведь важно и то, как трактуются события, и важно, о чем станет известно населению.
...Могилев. Ставка верховного главнокомандующего. Сюда стягиваются верные Временному правительству гвардейские полки, казачьи части.
...Юнкерам Павловского, Петергофского училищ приказано быть готовыми к выступлению на Петроград. Прибывают в город юнкера из Ораниенбаума.
...В Зимнем расквартирована часть петроградского броневого дивизиона.
Ясно. Готовитесь, Александр Федорович? Но и мы...
...По приказу Петроградского Совета Сестрорецкий казенный оружейный завод выдал рабочим несколько тысяч винтовок.
...В Нижнелитейном районе на митинге городской милиции принята резолюция: вся власть Советам.
А вчера представители ВРК докладывали: в Петроградском гарнизоне, по боевому, не по списочному расчету, полтораста тысяч человек. Но и не в числе главное. В том, кто сильнее духом, на чьей стороне правда...
Возле парка Лесного института — здание виднеется меж оголенными деревьями — трамвай делал круг. Идти еще далековато, хорошее место для заседания предложил Михаил Калинин, надежное место: самый конец города...
Листья на широкой аллее давно размокли, не шуршали, не взлетали от ветра. Бубнов вспомнил о Владимире: ведь он учился здесь, ходил по тем же аллеям. Хорошо, что Володя воспрянул духом, большевиков поддерживает безоговорочно, сейчас он в Иваново-Вознесенске начальником городской милиции, встретились в прошлый раз по-братски, по-дружески. И Фрунзе им доволен...
Дума — двухэтажная, бревенчатая, с заковыристой башенкой. Стемнело, а свету в окошках не видать. Калинин — конспиратор опытный, зашторил наглухо все окошки. У крылечка Эйно Рахья.
— Здравствуй, перкеле, — созорничал Бубнов, повторив излюбленное финское словечко. Рахья шутки не принял, отмолчался, по обыкновению.
— Ноги вытирайте, — сказала в прихожей бойкая девчонка; словно у себя дома, она держала жестяной поднос, пахло настоящим чаем; пакетик сахару, как водилось, Бубнов имел в кармане. — Раздевайтесь, — сказала она буднично.
Очень буднично выглядел и кабинетик: столишко «дамского» типа, конторские столы, стулья — с бору да с сосенки. И даже — уловил Бубнов с порога, — как бы условившись до начала заседания не говорить о самом важном, перекидывались житейскими словами, Ленин шутил о чем-то с оживленным Урицким. Кроме членов ЦК Бубнов увидел в комнате и других товарищей — заседание сделали расширенным...
Вносили стулья, свертывали самокрутки, принимали поочередно — стаканов не хватало — чай от девушки по имени Катя.
В этой будничной обстановке открылось поворотное в истории России, во всей мировой истории заседание ЦК РСДРП(б) 16 октября, в понедельник, около семи часов пополудни.
Ленин: «Положение ясное: либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства... необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооруженным восстанием».
Иван Рахья: «Массы ждут лозунга и оружия».
Николай Крыленко: «Настроение в полках поголовно наше».
Каменев и Зиновьев: «Данных за восстание теперь нет».
Резолюция: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК (от 10 октября. — В. Е.), призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления».
Принято девятнадцатью голосами против двух (Зиновьев, Каменев) при четверых воздержавшихся.
Решение закрытого заседания ЦК, состоявшегося после общего совещания: избрать из членов ЦК Военно-революционный центр в составе: А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, М. С. Урицкий.
У каждого настоящего человека в жизни должен быть свой звездный час. Вот он пришел и для Андрея Сергеевича...
Но чтобы читателю стало ясней, почему автор считает именно этот период «звездными часами» своего героя, нужно, думается, поставить несколько вопросов и попытаться на них ответить. Это тем более важно, что, как я неоднократно замечал, иные читатели отождествляют Военно-революционный комитет (ВРК) с партийным Военно-революционным центром (так называемой «пятеркой»), а в литературе массовой, популярной функции и значение последнего не всегда обозначены четко, скорее — весьма расплывчато, и не выделены особо.
Итак, во имя чего был создан 16 октября Военно-революционный центр, в чем его значение?
Сформированный по предложению Ленина, в эти дни Петроградский ВРК был легальным органом восстания, и потому в него входили представители ЦК и ПК РСДРП(б), военных партийных организаций, Петроградского Совета, различных профсоюзов, солдатских и матросских комитетов, Красной гвардии, левых эсеров и так далее. Демократичность была налицо, но вместе с нею возникла и, скажем так, разношерстность. Необходимо было обеспечить большевистское руководство комитетом, необходимо тем важнее и потому, что ПВРК хотя и назывался Петроградским, но деятельность его с самого начала принимала всероссийский характер.
Политическое же бюро, выделенное заседанием ЦК 10 октября, стать действенной руководящей силой не смогло, да практически к работе и не приступало. Владимир Ильич оставался в подполье; Зиновьев и Каменев ударились в открытое штрейкбрехерство; Троцкий, этот, по выражению Ю. Мартова, «человек, который всегда приходит со своим собственным стулом», думал не столько о революции, сколько о том, как бы выпятиться на ее фоне самому, — всячески лавировал; Сокольников не отличался последовательностью в идейных своих позициях. Оставались Бубнов и Сталин. Двое — это не Политбюро...
Наконец, ВРК был органом Петроградского Совета (председатель Совета — Троцкий!), а сам Военно-революционный комитет возглавлял в те дни Павел Лазимир, человек честный, но левый эсер (вскоре он станет большевиком, но пока...).
Значит, нужен принципиально новый, единый, действенный, боевой политический центр по руководству восстанием.
Его и выделили — знаменитая «пятерка», тотчас направившаяся в Смольный. Заменить Ленина «пятерка» не могла. «Подменить» его, работать под его руководством — руководством в силу обстоятельств скрытым, незримым — была обязана и могла.
Чтобы до конца обозначить роль и место Андрея Сергеевича в Октябрьском вооруженном восстании, следует сказать еще вот о чем.
Для проведения операции по аресту Временного правительства и обеспечения перехода власти к Военно-революционному комитету 25 октября был создан полевой штаб ВРК в составе: группа по захвату Зимнего — Владимир Антонов-Овсеенко, Николай Подвойский, Григорий Чудновский; комиссар Петропавловской крепости Георгий Благонравов; командир группы отрядов Красной гвардии Константин Еремеев. Все — большевики-ленинцы.
Шестым в штабе был Андрей Бубнов, ему, как единственному в этом органе члену ЦК, поручили общее руководство штабом.
На Муринском остановили дребезжащий грузовой мотор, втиснулись в кузов к матросам, сваленным дремотой, — проснулся только один, выругался, тотчас опять заснул. В городе стояла тишина — третий час ночи. Добрались без приключений и задержек.
Солдат у парадного входа Смольного — с неладной, как бы нарочно прилепленной, бородой, в папахе, сбитой набок, нетуго подпоясанный, шинель без погон, отмененных Керенским, на штыке винтовки нанизаны листочки разовых пропусков — откинул винтовку, преграждая путь, стребовал документ. Сталин молча отстранил «винтарь», спокойно прошел мимо часового, тот опешил и не успел окликнуть. У троих удостоверения членов ЦК были наготове. Бубнов же замешкался, шаря по карманам, ища отстуканную на трепаной машинке бумагу, пришлось расстегнуть кожанку, — обзавелся-таки ею! — ветер прохватывал, Андрей Сергеевич злился на себя и на солдата, ни в чем не повинного. Солдат ждал, отчего-то слегка улыбаясь, и эта — не к месту — улыбка еще больше злила Бубнова. Наконец нашел, протянул, развернул. Часовой даже не глянул в удостоверение, а прислонил грозное свое оружие к стенке и облапил было Андрея Сергеевича длиннющими ручищами. И без того рассерженный, Бубнов отстранился — это еще что за штучки, выпил, что ли?
— Андрюха! — орал солдат. — Андрюха, черт собачий!
Времени для разговоров не было, перекинулись несколькими фразами. Никиту Волкова мобилизовали, на фронте стал большевиком. Что ж, сказал Андрей, я так и думал, что рано или поздно к нам придешь окончательно. И спасибо тебе, дружище, ты нас крепко выручал, когда служил в управе. А ты большим начальством заделался, говорил Никита, я тебя не в первый раз вижу здесь, думал, сам подойдешь, узнаешь, зазнался, товарищ. Да где узнать тебя с такой бородищей, отвечал Андрей, — и не зазнался, а замотался, Никита, видишь, какая идет кутерьма...
Еще 1 июля Смольный, занимаемый Институтом благородных девиц, разделили дощатой переборкой по вертикали на две части. В левой оставались девицы, перепуганные насмерть, как и начальница их, княгиня Голицына. Еще бы не перепугаться: другую половину дворца, построенного специально для привилегированного учебного заведения архитектором Кваренги, дворца уютного, блиставшего чистотою и бонтонностью, захватили мужланы, провонявшие махоркой, кислыми шинелями, опоясанные ужасными патронташами, сплевывающие на пол, оскверняющие воздух теми словами, от которых в прежние времена любая дама или барышня тотчас упала бы в обморок. Хорошо хоть, что по собственной воле воздвигли этот деревянный, дощатый безобразный забор, отделив тем самым агнцев от козлищ, по крайней мере, не могли покуситься на девичью честь воспитанниц. Но княгиня спала дурно...
А на той, на правой половине спали, едва тому выпадала возможность. Спали на затоптанном полу, не раздеваясь — в шинелях и бушлатах, — спали, положив голову кто на тощий мешок, кто на живот соседа, кто на собственную ладонь, спали трудным, глубоким и в то же время сторожким сном, не выпуская из рук винтовок, готовые в любую секунду вскочить, повинуясь команде, и выбежать в промозглую непогодь, и погрузиться в кузовы моторов или так, бегом, бегом, — быть может, на смерть, быть может, на кровь, но всенепременно к победе. Дремали пулеметы, поблескивая смазкой, дремали своды гулкого коридора, дремали, сидя, дневальные по ротам, и Бубнов осторожно пробирался меж спящими, они лежали вповалку даже на ступеньках лестниц...
За последнее время Андрей Сергеевич бывал здесь, конечно, достаточно часто, и всякий раз с усмешкою поглядывал на вытянувшиеся в ряд респектабельные двери: под эмалевыми, благопристойными табличками — «Учительская», «III класс», «Дортуар» — были прилеплены хлебным мякишем, наколоты на гвоздик обрывки бумаги с кое-как нацарапанными надписями: «Исполком Петросовета», «Союз солдат-социалистов», «ЦИК»... На третьем этаже Бубнов потянул на себя ручку, выше которой было выведено: «Военно-рев. ком.».
Там уже распоряжался неугомонный — хотя годами старше всех из «пятерки» — сорокачетырехлетний Моисей Соломонович Урицкий, перед ним стоял навытяжку — солдатская выучка — комендант Смольного, еще не тот, впоследствии знаменитый Мальков, а другой; он кивал головой, подтверждая: да, соседняя комната пустует, да, аппарат поставят сей секунд, да, кипятку принесут...
— И матрасишки бы какие, спать будем здесь, — вставил больной, измученный Свердлов. Молча, прохаживаясь между лежавшими вповалку членами комитета, курил Сталин. Что-то писал стоя Дзержинский.
Бубнов оторвал край постеленной на стол оберточной бумаги, обмакнул в чернильницу кончик тупого карандаша, вывел: «Политцентр ВРК». Вытащил из стены забытую там кнопку. Прикрепил плакатик с наружной стороны двери.
Политцентр приступил к делам...
Джон Рид, американский литератор-коммунист: «...работал Военно-революционный комитет, и искры летели от него, как от перегруженной током динамо-машины».
Анатолий Луначарский, первый народный комиссар просвещения: «Я не могу без изумления вспомнить эту ошеломляющую работу и считаю деятельность Военно-революционного комитета в октябрьские дни одним из проявлений человеческой энергии, доказывающим, какие неисчерпаемые запасы ее имеются в революционном сердце и на что способно оно, когда его призывает громовой голос революции».
Это сказано — обоими — и вдохновенно, и образно, и красиво, и точно. В соответствии с характерами написавших приведенные слова.
«В период подготовки и в момент переворота я находился в Смольном... в качестве члена ЦК партии выполнял поручения, на меня возложенные».
Это сказал Бубнов — кратко, сжато, без внешних эмоций. Тоже в соответствии со своим характером.