После смерти Дмитрия Сергеевича жизнь Зинаиды Николаевны стала совсем иной. Она начала много болеть, словно что-то надломилось в ней.

К счастью, Гиппиус не остается в одиночестве – рядом с ней друзья. Большой круг друзей и знакомых по-прежнему собирается по воскресеньям, маленький тесный круг – по средам. С Тэффи они часто беседуют вдвоем, иногда к ним присоединяется пожилой дипломат Иосиф Лорис-Меликов, блестяще эрудированный человек. Еще один друг – поэт Виктор Мамченко, неуравновешенный и пылкий. Зинаида Николаевна обожает выводить его из себя. Что привлекает людей к этой пожилой язвительной даме? То же, что и всегда: с ней интересно. «К ней можно было прийти, без всяких светских предисловий сказать то, что сейчас интересует, и начать длинный, интересный разговор», – поясняет Тэффи.

Еще одна привязанность – животные. В своих воспоминаниях Гиппиус упоминала о черной бабушкиной кошке, путешествовавшей с ними некогда из Крыма на Кавказ. О собаке, которая была у них с Дмитрием Сергеевичем. И вот в доме снова появляется животное – кошка. Беспородная, некрасивая и даже злая кошка. Но Зинаида Николаевна ее любит.

Работала Зинаида Николаевна почти до последнего дня своей жизни. Она писала книгу воспоминаний о Дмитрии Сергеевиче. Считала это своим долгом перед ушедшим мужем – к его памяти она относилась трепетно.

«В. Мамченко подарил Зинаиде Николаевне кошку. Кошка была безобразная, с длинным голым хвостом, дикая и злая. Культурным увещеваниям не поддавалась. Мы называли ее просто Кошшшка, с тремя „ш“. Она всегда сидела на коленях у З. Н. и при виде гостей быстро шмыгала вон из комнаты. З. Н. привыкла к ней и, умирая, уже не открывая глаз, в полусознании, все искала рукой, тут ли ее Кошшшка».

Книга выходила, конечно, и о себе. Зинаида Николаевна, разумеется, кое о чем умалчивала, скрывала бурные романы своей молодости. Несмотря на это, воспоминания получились очень искренними. Этот труд придавал смысл ее жизни, и она работала, несмотря на возраст и болезни, даже по ночам. Хотела успеть.

Иногда она так уставала, что никого не хотела видеть.

Была глуховата, это мешало ее общению с людьми. Несмотря на это, она все равно время от времени делала попытки собирать поэтов у себя в доме. Но становилось все труднее. Тем не менее ее до последних дней не покидало чувство юмора.

«Какие-то немцы, большей частью выходцы из России, писали ей почтительные письма. Как-то она прочла мне: „Представляю себе, как вы склоняете над фолиантами свой седой череп“. Этот „седой череп“ долго нас веселил».

Она хотела остаться красивой женщиной в памяти своих друзей. Так, на ее здоровье весьма дурно повлиял визит к парикмахеру, у которого она решилась сделать постоянную завивку, «электрическую». Это почему-то было вредно для сосудов ее головы. И Зинаиде Николаевне это было прекрасно известно, но «красота» была ей дороже.

Никто не описал Зинаиду Николаевну в последние годы ее жизни лучше, чем Надежда Тэффи, у которой насмешливость всегда сочеталась с удивительно искренней теплотой.

«Как-то, после долгого отсутствия, зашла я к ней и узнала, что она решилась пойти к парикмахеру сделать „индефризабль“, что очень плохо отразилось на ее здоровье. У нее отнялась правая рука.

– Это оттого, что Дмитрий Сергеевич, гуляя, всегда опирался на мою руку, – говорила она.

И мне казалось, что эта мысль ей приятна потому, что она давала желанный смысл и как бы освящала ее страдания.

Последние дни она лежала молча, лицом к стене, и никого не хотела видеть. Дикая кошка лежала рядом с ней.

В. А. Злобин говорил, что настроение у нее было очень тяжелое.

Вспоминалось ее чудесное стихотворение, написанное давно-давно. Она говорила о своей душе:

…И если боль ее земная мучит,

Она должна молчать.

Ее заря вечерняя научит,

Как надо умирать.

О, если бы так! Не научили нас вечерние зори никогда ничему…

В последний раз увидела я ее лежащей среди цветов.

Ей покорно сложили тихие руки, причесали обычной ее прической, чуть-чуть подкра сили щеки. Все как прежде. Но лоб ее, где когда-то красовалась декадентская повязка с брошкой, смиренно и мудро обвивал белый венчик с последней земной молитвой.

– Недолгий друг мой, – шептала я, – не были вы тепленькой. Вы хотели быть злой. Это ярче – не правда ли? А ту милую нежность, которую тайно любила ваша душа, вы стыдливо от чужих глаз прятали. Я помню ваше стихотворение об электрических проводах.

В них ДА и НЕТ.

Соединяясь, они сольются… И смерть их будет Свет.

Что мы знаем, недолгий друг мой? Может быть, за вашими холодными закрытыми глазами уже сияет этот тихий свет примирения с вечным…

Я нагнулась и поцеловала сухую мертвую ручку».

Могила Д. Мережковского и З. Гиппиус на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

В России произведения Гиппиус, как и Мережковского, стали издаваться вновь только в 1990-е годы. Снова увидели свет ее стихи, новеллы, романы и конечно же удивительные свидетельства эпохи – дневники революционных лет. Появились и воспоминания современников. Научных исследований, посвященных ей, пока немного.

Многие ли читают Гиппиус в наши дни? Нет, ее стихи и романы вспоминают гораздо реже, нежели творения Блока, Ахматовой, Цветаевой. Иногда перечитывают ее «Чертову куклу», цитируют стихи о «ласковой кобре», но чаще вспоминают ее саму. Не случайно ведь Георгий Адамович считал, что «Зинаида Николаевна как личность была больше, значительнее, человечнее и даже сложнее всего, что удалось ей написать».

Помнят и легенду, которую она так тщательно о себе создавала. Человек острого, основательного ума и уникального трудолюбия, преданная жена, она пожелала остаться рыжей бестией с портрета Бакста, демонической женщиной, «зеленоглазой наядой». Ее желание исполнилось.

Возможно, главное ее призвание заключалось в том, чтобы служить неким центром, объединяющим началом, притягивавшим талантливых и мыслящих людей – и в дореволюционном Петербурге, и в эмиграции. Этому призванию она оставалась верна до конца.