Что касается меня, то я всегда не столько соблазнялась славным титулом короля или королевской властью королевы, сколько радовалась тому, что Господь сделал меня Его инструментом… Никогда на моем месте не будет королевы, которая бы больше старалась для страны, заботилась о подданных и с большей готовностью рисковала бы своей жизнью ради вашего блага и безопасности, чем я.

Для Елизаветы Тюдор 18 месяцев после смерти Марии Стюарт представляли собой своего рода новый переломный момент. Возможно, разгром Непобедимой армады летом 1588 года в большей степени обусловили удача и скверная погода, чем умелое командование, и сама кампания стала тем, чего королева всегда боялась, – военным кризисом, в котором она как женщина не могла взять на себя непосредственное управление. Тем не менее речь королевы, которую она произнесла перед своими войсками в Тилбури, когда корабли Непобедимой армады находились в Ла-Манше, а сын Маргариты Пармской планировал вторжение из Нидерландов, стала самой знаменитой в ее карьере.

Я знаю, что имею тело всего лишь слабой беспомощной женщины, но у меня сердце и характер короля, к тому же короля Англии – и меня не пугает, что Парма или любой другой монарх Европы может осмелиться нарушить границы моего королевства. Я не позволю никакому бесчестью пасть на свою голову, я возьму в руки оружие и сама стану вашим генералом…

Как нередко и раньше, она играла на своей женской слабости, превращая ее в силу. В тексте под картиной того времени в Норфолкской церкви есть парафраз слов Елизаветы, в котором вопрос трактуется более энергично: «Враг может атаковать мой пол, поскольку я женщина, значит, я тоже могу осуждать их характер, потому что они всего лишь мужчины».

Она взяла за правило обгонять своих фрейлин и скакать среди солдат только с теми, кто нес перед ней державный меч: «иногда как Женщина, а иной раз с хладнокровием и аллюром Солдата», как сформулировал Кэмден два десятилетия спустя. Лестер, в дни перед приездом Елизаветы в Тилбури, говорил ей, что персона королевы «в этом мире самое священное и тонкое создание, о котором нужно заботиться, человек должен трепетать, когда думает о вас». Она одновременно взывала к отваге своих подданных и убеждала их в собственной силе. Пусть произошел большой провал в деле установления мира, к чему так часто стремились она и ее сестры-королевы, но она смогла принять образ воина, за который особенно ценили правителей мужского пола[84].

Тем не менее последние годы 1580-х ознаменовали для королевы Елизавета I начало «второго правления», которое стало куда менее успешным, чем предыдущее. В более широком масштабе в 1570-е и 1580-е годы по всей Северной Европе шло эпическое сражение между католиками и протестантами; оно раскалывало Францию, угрожало Англии, укрепляло Испанию в стремлении выступить в защиту католицизма и простереть свои длинные щупальца за моря.

Давний фаворит и сторонник Елизаветы 1-й граф Лестер умер через несколько недель после разгрома Непобедимой армады, к ее глубокому личному горю. Королева будет терять и других важных советников в течение последующих нескольких лет. Когда в 1598 году ушел из жизни Уильям Сесил, дольше всех остававшийся рядом с ней, Елизавета назначила его сына Роберта преемником на посту первого министра, а Лестеру в качестве главного фаворита королевы наследовал его пасынок граф Эссекс. Такая связь представила в самом нелестном свете ее женское правление.

Елизавета долго потакала Эссексу, а он в итоге опустился до открытого восстания, причем оно было отмечено пренебрежением молодого воинственного мужчины к старой женщине. Говорили, что однажды он непростительно бросил: «Требования королевы такие же кривые, как и ее скелет». В 1590-е годы, десятилетие экономических трудностей и неопределенности, двор Елизаветы также сотрясали скандалы сексуального характера, что не только скверно отражалось на ее авторитете, но и возрождало прежний стереотип о женщине-правительнице, окруженной распутниками.

Старение Елизаветы не означало, что попыткам запятнать ее репутацию пришел конец. В 1580-х годах католический полемист Николас Сандерс опубликовал свою оскорбительную историю Анны Болейн, своеобразный способ обрушить предполагаемые грехи матери на дочь, а в 1590-е печально известный мастер допроса Елизаветы Ричард Топклифф мог вслух фантазировать, что прикасался к ее ногам и животу. Когда, после кончины королевы, Роберт Сесил написал, что Елизавета была «больше чем мужчиной и на самом деле иной раз меньше чем женщиной», – это являлось обратной стороной медали в отношении идеи, что государь выше пола, на которой некогда основывалась верховная власть Елизаветы.

К королеве продолжали обращаться в выражениях куртуазной любви, но ее внешность давно увяла. Анна де Божё предупреждала дочь, что после 40 лет никакие наряды не смогут скрыть морщин на ее лице. Когда Сесил (преданный слуга, но человек, стремившийся обеспечить и собственное будущее, и наследование английского престола) вступил в переписку с Яковом VI Шотландским, он подчеркивал необходимость соблюдать строгую секретность, потому что Елизавета из-за ее возраста и немощи «разделяет ревнивость своего пола». Даже сама королева, упрекая венецианского представителя в том, что Венеция не смогла содержать посла при ее дворе, горько спрашивала, «не женский ли пол принес мне такое умаление?». Ей пришлось гневно сказать человеку, что ее пол «не в состоянии преуменьшить мой престиж».

В последние годы жизни Елизаветы Тюдор, даже после смерти Марии Стюарт, среди основных кандидатов на наследование английского престола было несколько женщин. Филипп Испанский настаивал, что главной католической претенденткой является его дочь, инфанта. В 1601 году, когда Сесил составил список претендентов с Яковом VI Шотландским на первом месте, за ним следовала Арабелла Стюарт (дочь младшего брата лорда Дарнли), а Якова могли, возможно, лишить прав по причине иностранного происхождения. Для массы внимательных международных наблюдателей Арабелла представляла интерес главным образом потому, что ее можно было выдать замуж за человека, который бы принял на себя ее право: за любого – от самого Роберта Сесила до одного из внуков Маргариты Пармской.

Проблема заключалась в том (как докладывали следившие за ситуацией послы), что Англия на тот момент была сыта королевами. Католический комментатор наследования английского престола, публиковавшийся под псевдонимом Долеман, сформулировал так: женщину «не следует предпочитать, когда есть столько мужчин… было чересчур иметь на английском троне трех женщин подряд, тогда как до них на протяжении более тысячи лет не правило так много персон женского пола».

В итоге по почти всеобщему согласию Елизавете наследовал мужчина, сын Марии Стюарт протестантского вероисповедания Яков VI и I. В декларации пояснялось, что он имеет право на трон по женской линии, ведет род от «Маргариты [Тюдор]… и Елизаветы Йоркской». Однако Яков был человеком, у которого концепцию монархии полностью сформировали патриархальные понятия. Короли «сродни отцам семейств», как сказал он английскому парламенту, «потому что король поистине parens patriae, политический отец своего народа».

В конце концов, в юные годы Якова обучал Джордж Бьюкенен, протестант, сыгравший главную роль в очернении репутации Марии. Бьюкенен писал, что женщине так же не подобает «выносить судебное решение, собирать войска и командовать армией», как мужчине не подобает сучить шерсть и выполнять «другие работы слабого пола». Этому предстояло стать основной мыслью сочинений о женском престолонаследии (или, скорее, против него) на десятки лет вперед.

Если Елизавета являлась одной из двух великих фигур, сохранявших власть в конце XVI века, то второй, конечно, была Екатерина Медичи. Екатерину так потрясла смерть Марии Стюарт, кроме прочего, потому, что ее мученичество за веру должно было придать импульс возглавляемой Гизами Католической лиге, которая фактически заняла место гугенотов в качестве внутренней угрозы[85]. Когда в 1588 году Гизы напали на Париж и пытались похитить ее сына Генриха III, именно Екатерине пришлось разбираться с ними, сначала лазая по городским баррикадам, а потом оставшись в городе, чтобы поддерживать связь с членами Лиги, пока ее сын спасался бегством. Однако «власть и доброе имя» Екатерины в глазах ее сына теперь были почти разрушены.

Когда ее сын, по собственному порыву, за два дня до Рождества 1588 года приказал убить последнего герцога де Гиза, Екатерина сказала, что он «на пути к краху». Она была права. Всего семь месяцев спустя этого последнего выжившего, но бездетного сына самого убил доминиканский монах, возмущенный тем, что Генрих III вступил в союз с протестантом Генрихом Наваррским. Однако Екатерина не дожила, чтобы увидеть, как сына Жанны д’Альбре, чье бракосочетание вызвало кошмар Варфоломеевской ночи, объявили королем Франции Генрихом IV. Она умерла уже через две недели после убийства Гиза. Генрих IV сделал ей эпитафию. «Что могла поделать бедная женщина, – вопрошал он, – с пятью детьми на руках после смерти мужа и двумя французскими семействами – нашим и Гизов, – старавшимися захватить корону? Разве она не была вынуждена играть странные роли, обманывать тех и других, но все равно, как она сделала, защитить своих детей, которые правили друг за другом при помощи мудрости столь одаренной женщины? Я удивляюсь, что она не сотворила худшего!»

В 1593 году Генрих IV вернулся в лоно Римско-католической церкви, объявив, даже если нельзя поручиться за подлинность этой знаменитой фразы, что Париж стоит мессы. Что на это сказала бы Жанна д’Альбре? Убийство Генриха в 1610 году приведет к власти в качестве регента Франции еще одну женщину, жену короля Марию де Медичи, родственницу Екатерины Медичи, а также ее преемницу. Однако попытки Марии управлять страной так и не стали успешными.

В заключительные годы XVI и начале XVII века оставались примеры женского правления. Филипп Испанский сделал свою дочь инфанту Изабеллу вместе с ее супругом совместными правителями Испанских Нидерландов, это правление возвестило о наступлении золотого века Нидерландов. Королева Елизавета «говорит, что хочет считать меня своей дочерью; только представьте, как много пользы я получила бы от такой матери!» – двусмысленно сказала инфанта. Однако самая известная правительница XVII века, Кристина Шведская, откажется от своего трона, сказав, что «женщины не созданы, чтобы править». Такое мнение впоследствии повторит королева Виктория, она считала, что «мы, женщины… не приспособлены к верховной власти». Наверное, справедливо, что мечте о женском правлении, которая продвигалась на север в течение XVI столетия, следовало умереть в водах Балтийского моря.

По крайней мере в контексте Северной Европы, заманчиво спросить, не началось ли в конце XVI века сокращение женской независимости: сокращение числа женщин, управляющих своими странами; затихание гинократической дискуссии по поводу того, следует ли обучать девочек так же, как мальчиков. Теперь королева амазонок в комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» и других произведениях изображалась укрощенной мужчиной и замужеством.

Действительно, Контрреформация получила одно из своих лучших орудий – обновленный культ Девы Марии, Царицы Небесной. Иезуиты поощряли использование молитв по четкам (а значит, «Аве Мария»), восстановили святыни и поддерживали братства, посвященные Богоматери. Деву Марию объявили истинной героиней битвы при Лепанто, большого морского сражения 1571 года, в котором организованная папой Священная лига под руководством Испании разбила турок. Римский папа объявил день сражения, 7 октября, праздником Девы Марии Победительницы. Однако иезуиты, которые в начале своего пути так активно полагались на поддержку дворянок, теперь предпочитали развернуться к менее спорным покровителям мужского пола. Женские религиозные ордена процветали в это время, и продолжат процветать, но присоединившиеся к ним женщины все в большей мере ощущали себя отгороженными от мира.

Не лучше обстояло дело для женщин и в протестантском обществе, совсем не лучше. Протестанты (и их в основном женатое священство) долгое время противопоставляло идеал семьи во главе с отцом католическому идеалу девственности. Такое представление оставляло мало места для образа девственницы-воина. В начале протестантской Реформации казалось, что она дает женщинам широкие возможности, однако теперь эти возможности, судя по всему, сокращались[86].

Через сто лет после смерти Елизаветы I Англия снова имела на троне женщину; еще одну женщину, чья старшая сестра занимала престол до нее. Однако старшая сестра королевы Анны, Мария, заявила, что «женщинам не стоит заниматься управлением». Теоретически Мария правила совместно со своим супругом Уильямом, но фактически она передала все бразды правления в руки супруга. Хотя королева Анна, напротив, оттеснила мужа Георга Датского на вторые роли, обе сестры династии Стюартов правили страной, в которой монарху отводилось гораздо меньше власти, чем имела Елизавета.

В континентальной Европе женщины продолжали играть важную роль. Династия Габсбургов продолжала свою практику использования родственниц в роли регентов; во Франции мать и регент Людовика XIV Анна Австрийская (урожденная Габсбург) была единственной важной фигурой. Однако в середине XVIII века власть получила Мария Терезия, габсбургский монарх Австрии и Венгрии. Она успешно организовала избрание своего супруга императором Священной Римской империи, что дало ей титул «императрицы» и стало своего рода возрождением[87]. Разумеется, также были императрицы, правившие Россией почти весь XVIII век: Екатерина I, Анна, Елизавета и Екатерина II – Екатерина Великая, однако они управляли внутри совершенно другой политической системы и играли по совсем иным правилам.

И Елизавета Тюдор, и Екатерина Медичи были шахматистками, как Изабелла Кастильская, Анна де Божё, Маргарита Австрийская и Луиза Савойская. Хотя Мария Стюарт тоже играла в шахматы, ее особо не связывают с этой игрой. Говорили, что Екатерина, которая научилась играть в Италии и пропагандировала шахматы, когда приехала во Францию, хотела посостязаться с великим итальянским шахматистом Паоло Бои. Елизавета, игравшая со своим знаменитым наставником Роджером Эшемом, в достаточной мере осознавала символизм шахмат, чтобы наградить сэра Чарльза Блаунта после успешного поединка «шахматной королевой из золота, богато украшенной эмалью», которую он будет носить на нарукавной ленте.

Однако к началу XVII века женщины стали меньше играть в шахматы. Несметное количество средневековых картин, на которых мужчина и женщина играли друг с другом, пошло на убыль; в 1694 году Томас Хайд в работе о шахматах стенал, что в состязательной игре называть самую сильную фигуру королевой, конечно, «неуместно».

И все-таки, все-таки… Традиция женского правления, столь мощная, какой она была в XVI веке, не может (как бы впоследствии ее ни игнорировали) реально прекратиться. С того времени в западном мире хорошо известно, что женщины в состоянии управлять целыми странами, и некоторые из них правили очень эффективно. Теперь никто не может говорить, что такого не может быть.

Многие сражения, проведенные этими женщинами, по-прежнему сохраняют свое значение. Почти 30 лет назад Антония Фрейзер в своей новаторской книге «Колесница Боудикки» (Boadicea’s Chariot) проследила линию «королев-воительниц» с древних времен до Железной леди Маргарет Тэтчер. Она выделила несколько моделей поведения, лежащих в основе женского лидерства: синдром девственности и синдром ненасытности, роль женщины в качестве благочестивой номинальной главы или примирительницы, проследив их использование от мифологии кельтов и Римской империи до влиятельных женщин нашего времени: Голды Меир, Маргарет Тэтчер, Индиры Ганди.

Женщины, правившие в Европе XVI века, соответствуют моделям Фрейзер почти полностью: от тех, кто «двулично» играет сразу две роли, что позволяло отнести их к разряду почетных мужчин, до тех, кто достигает власти при помощи того, что она назвала синдромом придатка – в качестве вдовы, матери или сестры облеченного властью мужчины. Один взгляд на газеты показывает, насколько эффективно эти модели работают по сей день.

Сражения, проведенные этими королевами и регентшами, обретают особую значимость, когда дело доходит до вопросов о женщинах, обретающих власть, и о том, могут ли женщины, участвующие в общественной жизни, использовать полученную власть иначе. Ни один из вопросов пока не получил исчерпывающего ответа, но они не теряют своей актуальности. Эта книга писалась в период, когда в Америке женщина готовилась бороться за самый значительный пост, а в Европе Тереза Мэй, вторая по счету женщина на посту премьер-министра, вступила в переговоры с первым министром Шотландии Николой Стерджен и канцлером Германии Ангелой Меркель. Хотя поражение Хиллари Клинтон нанесло удар по мечте о новом наступлении Эпохи королев, мы все равно живем во времена, когда вопросы о женщинах во власти обсуждаются с возрастающей остротой. Это завоевание (и будущие победы, которые, вероятно, ждут нас впереди) частично являются наследием тех наших предшественниц.

Энн Брэдстрит «В честь столь высокопоставленной и могущественной принцессы, светлой памяти королевы Елизаветы» (1643)