Забавно было видеть, как она вдруг застыдилась и оправила юбку, потому что лестница была крутая, а Мегрэ поднимался вслед за ней.

Она вошла в «Ковчег», как к себе домой, и спросила самым естественным тоном:

— Найдется для меня комната, Поль?

— Придется тебе занять маленькую, возле ванной.

Потом она повернулась к Мегрэ:

— Вы не хотите подняться на минутку, мсье комиссар?

Эти слова прозвучали бы двусмысленно в том доме, которым она управляла в Ницце, но здесь в них не было ничего особенного. Однако же она неправильно поняла колебания Мегрэ, который из-за какого-то кокетства продолжал вести следствие, ничего не скрывая от мсье Пайка. На мгновение на губах ее появилась почти профессиональная улыбка.

— Я ведь не опасна, вы знаете.

Странная вещь, инспектор Скотланд-Ярда заговорил по-английски, может быть, из деликатности. Он сказал французскому коллеге только одно слово:

— Пожалуйста...

Кроме кровати, можно было сесть на стул с соломенным сиденьем — это была  маленькая комната, полутемная, со слуховым окном. Жинетта сняла шляпу, со вздохом облегчения опустилась на край кровати и тут же, сбросив туфли на очень высоких каблуках, растерла болевшие пальцы ног.

— Вам неприятно, что я попросила вас подняться? Внизу разговаривать невозможно, а идти куда-нибудь у меня не было сил. Посмотрите на мои щиколотки, как они распухли. Можете закурить трубку, мсье комиссар. — Ей было не по себе. Чувствовалось, что она говорит для того, чтобы выиграть время. — Вы очень на меня сердитесь?

Хотя Мегрэ и понял, что она имеет в виду, он, тоже желая выиграть время, ответил:

— За что?

— Я очень хорошо знаю, что вы были разочарованы. А все же я не так уж тут виновата. Благодаря вам я провела в санатории самые счастливые годы своей жизни. Мне ни о чем не надо было заботиться. Там был врач, который немного напоминал вас: он очень хорошо ко мне относился. Приносил книги. Я целые дни читала. До того, как я попала туда, я была совсем необразованная. И когда я чего-нибудь не понимала, он объяснял. У вас нет сигареты? Ну, ничего. К тому же мне лучше не курить.

Я пробыла в санатории пять лет, и мне уже стало казаться, что я проведу там всю жизнь. Мне там понравилось. В противоположность другим, мне не хотелось уходить оттуда. Когда мне объявили, что я выздоровела и могу уходить, клянусь вам, я скорее испугалась, чем обрадовалась. Оттуда, где мы жили, видна была долина, почти всегда скрытая легкой дымкой, а порой и густыми облаками, и я боялась спускаться туда. Я хотела бы остаться в качестве сиделки, но у меня не было необходимых для этого знаний, а чтобы мыть полы или помогать на кухне, не хватало сил.

Что бы я стала делать там, внизу? Я привыкла есть три раза в день. И знала, что у Жюстины мне это будет обеспечено.

— Почему вы приехали сегодня? — спросил Мегрэ довольно холодным тоном.

— Разве я вам сейчас не сказала? Сначала я поехала в Йер. Я не хотела бы, чтобы на похоронах бедного Марселя никто не шел за его гробом.

— Вы все еще любили его?

Она немного смутилась.

— Мне кажется, я его по-настоящему любила. Я много говорила с вами о нем, когда вы заботились обо мне после его ареста. Знаете, Марсель был неплохой человек. В сущности, он был даже наивный, я сказала бы, застенчивый. И как раз потому, что был застенчивый, он хотел вести себя, как другие. Но только он перехватывал через край. Там, в горах, я все это поняла.

— И вы его разлюбили?

— Мои чувства к нему изменились. Я видела других людей. Могла сравнивать. Доктор помог мне понять.

— Вы были влюблены в этого доктора?

Она несколько нервно засмеялась.

— Я думаю, что в санатории все более или менее влюблены в своих врачей.

— Марселен вам писал?

— Иногда.

— Он надеялся, что вы опять будете жить вместе?

— Первое время, кажется, да. Потом он тоже изменился. Мы оба изменились, но по-разному. Он очень быстро постарел, почти сразу. Не знаю, видели ли вы его с тех пор. Прежде он хорошо одевался, следил за собой. Был гордый. А потом… с тех пор, как он случайно приехал на побережье…

— Это он устроил вас к Жюстине и Эмилю?

— Нет. Я знала Жюстину понаслышке. Я сама явилась к ней. Она взяла меня на испытательный срок, как свою помощницу, потому что для другого я уже не годилась. Там, в горах, мне сделали четыре операции, у меня все тело в рубцах.

— Я спросил вас, почему вы приехали сегодня.

Он неустанно возвращался к этому вопросу.

— Когда я узнала, что это дело ведете вы, я, конечно, подумала, что вы вспомните обо мне и велите меня разыскать. Это, разумеется, потребовало бы времени.

— Если я правильно понял, то с тех пор, как вы вышли из санатория, вы больше не общались с Марселем, но посылали ему деньги?

— Случалось. Я хотела, чтобы он мог иногда доставить себе какое-нибудь удовольствие. Он не показывал виду, но у него бывали трудные времена.

— Он вам это говорил?

— Говорил, что он неудачник, что всегда был неудачником, что он даже не способен стать настоящим подлецом.

— Он говорил вам это в Ницце?

— Он никогда не приезжал ко мне в «Сирены». Знал, что это запрещено.

— Значит, здесь?

— Да.

— Вы часто бываете на Поркероле?

— Почти каждый месяц. Жюстина теперь слишком стара, чтобы самой проверять свои заведения, а мсье Эмиль никогда не любил путешествовать.

— Вы ночуете здесь, в «Ковчеге»?

— Всегда.

— А почему Жюстина не предоставит вам комнаты в своем доме? У нее же довольно большая вилла.

— Она никогда не позволяет женщинам ночевать под своей крышей.

Он понял, что затронул чувствительное место, но Жинетта все еще не поддавалась.

— Боится за своего сына? — пошутил он, раскуривая трубку.

— Это может показаться смешным, а между тем это правда. Она всегда заставляла его держаться за свою юбку, и поэтому по характеру он стал скорее похож на девицу, чем на мужчину. Она до сих пор обращается с ним, как с ребенком. Он шагу не смеет ступить без ее разрешения.

— А женщин он любит?

— Он их скорее боится. Я говорю, вообще. У него нет к этому склонности, знаете ли. Здоровье у него всегда было слабое. Он все время лечится, принимает лекарства, читает медицинские книги.

— А еще почему, Жинетта?

— Что?

— Почему вы приехали сюда?

— Так я же вам сказала.

— Нет.

— Я подумала, что вы, наверное, заинтересуетесь мсье Эмилем и его матерью.

— А точнее?

— Вы не такой, как другие полицейские, и все же… Когда случается что-нибудь мерзкое, всегда подозревают людей определенной среды.

— И вы считали нужным мне сказать, что мсье Эмиль не имеет отношения к смерти Марселя?

— Я хотела объяснить вам…

— Объяснить что?

— Мы с Марселем остались добрыми приятелями, но о том, чтобы жить вместе, не могло быть и речи. Он об этом больше и не помышлял. Я думаю, он и не хотел этого. Понимаете? Он больше не имел никакого отношения к нашей среде. Слушайте! Я сейчас видела Шарло…

— Вы его знаете?

— Я несколько раз встречала его здесь. Нам случалось есть за одним столом.

— Вы собирались повидать его сегодня на Поркероле?

— Нет. Клянусь вам, что я говорю правду. Только меня стесняет ваша манера задавать вопросы. Прежде вы мне доверяли. Вы немного жалели меня. А теперь меня больше не за что жалеть, правда? Я теперь даже не чахоточная!

— Вы много зарабатываете?

— Меньше, чем можно было бы думать. Жюстина — страшная скряга. И сын ее тоже. Конечно, я ни в чем не нуждаюсь. Даже немного откладываю, но недостаточно, чтобы можно было жить на ренту.

— Вы говорили о Марселе.

— Я уже не помню, что сказала. Ах, да. Как вам объяснить? Когда вы его знали, он пытался играть роль закоренелого преступника. Посещал в Париже бары, где можно встретить людей вроде Шарло и даже убийц. Он делал вид, что принадлежит к их бандам, а они не принимали его всерьез.

— Значит, он был там на вторых ролях?

— Ну, а потом и это прекратилось. Он перестал встречаться с этими людьми, жил на своей лодке или в лачуге. Много пил. Всегда находил способ достать вина. Денежные переводы от меня тоже ему помогали. Но я знаю, что думают, когда человека вроде него находят убитым...

— А что?

— Вы тоже это знаете. Воображают, что это связано с определенной средой, что это сведение счетов или месть. А здесь совсем не то.

— Вы хотели сказать мне именно это, не правда ли?

— Я уже забыла, что хотела сказать. Вы так изменились! Простите, я имею в виду не внешне...

Он невольно улыбнулся ее смущению.

— Прежде даже у себя в кабинете на набережной Орфевр вы не были похожи на полицейского.

— Вы очень боитесь, чтобы я не заподозрил людей из вашей среды? Уж не влюблены ли вы случайно в Шарло?

— Конечно, нет. Мне было бы очень трудно влюбиться в кого бы то ни было после всех перенесенных операций. И Шарло интересует меня не более других.

— Ну, а теперь договаривайте.

— Почему вы думаете, что я не все сказала? Даю честное слово, я не знаю, кто убил бедного Марселя.

— Но вы знаете, кто его не убивал.

— Да.

— Вы знаете, кого я мог бы заподозрить?

— В конце концов, вы все равно узнаете это, не сегодня, так завтра, если уже и сейчас не знаете. Я сказала бы вам сразу, если бы вы допрашивали меня не так сухо. Я должна выйти замуж за мсье Эмиля, вот что!

— Когда?

— Когда умрет Жюстина.

— А почему нужно ждать ее смерти?

— Я же вам говорила, она ревнует ко всем женщинам. Из-за нее он не женился, и из-за нее, насколько это известно, у него никогда не было любовницы.

— А все-таки он собирается жениться?

— Потому что он страшно боится одиночества. Пока жива его мать, он спокоен. Она ухаживает за ним, как за грудным младенцем. Но она недолго проживет. Самое большее — год.

— Это сказал врач?

— У нее рак, а для операции она слишком стара. Что до него, то он всегда воображает, что вот-вот умрет. Он несколько раз в день задыхается, боится пошевелиться, как будто малейшее движение может стать для него роковым...

— Потому он и сделал вам предложение?

— Да. Он вбил себе в голову, что у меня хватит здоровья, чтобы ухаживать за ним. Даже потребовал, чтобы меня осмотрело несколько врачей. Нечего и говорить, что Жюстина об этом ничего не знает, а то бы она давно выставила меня за дверь.

— А Марселен?

— Я сказала ему.

— И как он это принял?

— Совершенно спокойно. Он считал, что я правильно делаю, стараясь обеспечить себя под старость. По-моему, ему было приятно, что я буду жить здесь.

— Мсье Эмиль не ревновал к Марселю?

— С чего бы он стал ревновать? Я же вам сказала, что между нами ничего не было.

— Словом, вы об этом обязательно хотели поговорить со мной?

— Я подумала обо всех предположениях, которые вы могли бы сделать и которые не соответствовали бы действительности.

— Например, что Марсель мог шантажировать мсье Эмиля, и тот, чтобы избавиться от него…

— Марсель не занимался шантажом, а мсье Эмиль скорее умер бы с голоду, чем решился бы зарезать цыпленка.

— Это точно, что вы в последние дни не приезжали на остров?

— В этом легко убедиться.

— Потому что вы все время были в своем заведении, в Ницце? Это превосходное алиби.

— А мне оно нужно?

— Вы же сами утверждали, что я сейчас говорю как полицейский. Марсель все-таки мог стеснять вас. В особенности, если принять во внимание, что мсье Эмиль — это лакомый кусок, очень лакомый кусок. Если он женится на вас, он оставит вам после смерти приличное состояние.

— Да, довольно приличное. Теперь я сомневаюсь, хорошо ли сделала, что приехала. Я не предвидела, что вы будете говорить со мною так. Я вам искренне во всем призналась.

Глаза у нее блестели, как будто она готова была заплакать, и Мегрэ созерцал теперь старое, плохо раскрашенное лицо, сморщенное в детской гримасе.

— Делайте что хотите. Я не знаю, кто убил Марселя. Это катастрофа.

— В особенности для него.

— Да, и для него. Но он-то, по крайней мере, спокоен. Вы меня арестуете?

Жинетта сказала это с чуть заметной улыбкой, хотя было видно, что она боится и говорит более серьезным тоном, чем ей хотелось бы.

— Пока не собираюсь.

— Мне нужно поехать на похороны завтра утром. Если вы желаете, я сразу же вернусь. Надо будет только послать за мной лодку на мыс Жьен.

— Может быть, пошлю.

— Вы ничего не скажете Жюстине?

— Не скажу, если в этом не будет крайней необходимости. Но я не предвижу такой необходимости.

— Вы на меня сердитесь?

— Да нет.

— Нет, сердитесь. Я это сразу почувствовала, еще прежде чем сошла с «Баклана». Я-то вас тут же узнала. И разволновалась, потому что вспомнила целый кусок своей жизни.

— Период, о котором вы жалеете?

— Может быть. Не знаю. Иногда я спрашиваю себя об этом.

Она встала, вздохнув, не надевая туфель. Ей хотелось расшнуровать корсет, и поэтому она ждала, чтобы комиссар ушел.

— Делайте, что хотите, — вздохнула она наконец, когда он взялся за ручку двери.

У него немного сжалось сердце, когда он оставил ее одну, постаревшую, напуганную, в маленькой комнатке, куда заходящее солнце проникало сквозь слуховое окно, окрашивая все — и обои, и стеганое одеяло — в розовый цвет, похожий на румяна.

— Стаканчик белого, мсье Мегрэ!

Игроки в шары на площади закончили партию и окружили бар, разговаривая очень громко, с сильным акцентом. В углу ресторана, у окна, мсье Пайк сидел за столиком напротив Жефа де Греефа, оба были поглощены игрой в шахматы.

Возле них на банкетке сидела Анна и курила сигарету, вставленную в длинный мундштук.

Де Грееф облачился в серые фланелевые брюки и морскую тельняшку в синюю и белую полоску. На ногах были туфли на веревочной подошве, как почти у всех на острове; это было первое, что купил себе и пунктуальный мсье Пайк.

Мегрэ поискал глазами инспектора, но его не было видно. Пришлось принять вино, которое Поль налил ему, а люди у бара подвинулись, чтобы освободить ему место.

— Итак, комиссар?

С ним уже заговаривали, и он знал, что через несколько минут лед будет сломан. Несомненно, обитатели острова с утра только и ждали этого момента, чтобы познакомиться с ним. Их было довольно много, не меньше десяти, все в одежде рыбаков. Двое-трое имели более солидный вид; вероятно, это были мелкие рантье.

Что бы там ни подумал мсье Пайк, надо было выпить.

— Вам нравится наше местное вино?

— Очень.

— В газетах пишут, что вы пьете только пиво. А Марселен говорил, что это неправда, что вы не отказываетесь и от графинчика кальвадоса. Бедный Марселен! Ваше здоровье, комиссар...

Поль, хозяин, который знал, чего надо ждать в подобных случаях, не ставил бутылку на место и держал ее наготове в руке.

— Это правда, что он был вашим приятелем?

— Да, я его знал прежде. Он был неплохой парень.

— Конечно. А правильно написано в газетах, что он родом из Гавра?

— Правильно.

— Это с его-то акцентом?

— Когда я был с ним знаком, лет пятнадцать назад, он говорил без акцента.

— Слышишь, Титен? Что я всегда говорил?

Выпили по четыре, по пять рюмок... перебрасывались словами, просто так, для своего удовольствия.

— Чего вы сегодня хотите поесть, комиссар? Разумеется, у нас есть рыбная похлебка. Но может быть, вы не любите провансальской рыбной похлебки?

Мегрэ поклялся, что любит как раз только это кушанье, и все пришли в восторг. Сейчас не время было по очереди знакомиться с каждым из тех, кто окружал его: отдельные лица не очень запоминаются в общей массе.

— А вы любите анисовую водку, настоящую, ту, которая запрещена? Налей всем по рюмке анисовой, Поль. Наливай, наливай! Комиссар ничего не скажет.

Шарло сидел на террасе и читал газету; перед ним стояла рюмка.

— У вас уже есть какие-нибудь предположения?

— О чем?

— Да об убийце же! Морен Бородач, который родился на острове и не уезжал с него семьдесят лет, никогда не слышал ни о чем подобном. Были случаи, когда люди тонули. Одна женщина с Севера пять или шесть лет назад пыталась покончить с собой, проглотив снотворное. Один итальянский матрос, поссорившись с Батистом, ударил его ножом в руку. Но чтобы настоящее преступление… Никогда, комиссар! Здесь даже самые злые становятся кроткими, как ягнята.

Все смеялись, пытались что-то сказать, потому что главное для них — говорить, сказать все равно что, чокнуться со знаменитым комиссаром.

— Вы лучше поймете это, когда пробудете здесь несколько дней. Вам следовало бы приехать сюда в отпуск, вместе с вашей супругой. Вас научили бы играть в шары. Правда, Казимир? Казимир в прошлом году выиграл приз на конкурсе газеты «Пти-Провансаль», а вы, наверное, понимаете, что это значит.

Церковь в конце площади из розовой превратилась в лиловую; небо понемногу окрашивалось в бледно-зеленый цвет, и люди один за другим выходили из бара.

Вдали порой раздавался резкий голос женщины, кричавшей:

— Эй, Жюль, суп подан!

Или же какой-нибудь мальчишка храбро являлся за своим отцом и тянул его за руку.

— Значит, не сыграем партию?

— Уже поздно.

Мегрэ объяснили, что после партии в шары обычно играют в карты, но сегодня не успели из-за него. Матрос с «Баклана», немой великан с огромными босыми ногами, улыбался комиссару, показывая ослепительные зубы, и время от времени протягивал свой стакан, издавая странное кудахтанье, заменявшее слова «за ваше здоровье».

Посмотрев вниз, Мегрэ увидел, что де Грееф со своей девушкой ушли, и англичанин остался один перед шахматной доской.

— Мы будем обедать через полчаса, — объявил Мегрэ.

Поль тихо спросил его, указывая на инспектора Скотланд-Ярда:

— Вы думаете, ему нравится наша кухня?

Несколько минут спустя Мегрэ и его коллега шагали по острову, направляясь к порту. Они уже усвоили местные привычки. Солнце зашло, и в воздухе чувствовалось некое бесконечное успокоение. Звуки были уже не те, что днем. Теперь слышался легкий плеск воды о камни мола; серый цвет этих камней сделался резче и стал похож на цвет скал. Зелень была темной, почти черной, таинственной; и какой-то миноносец с белым номером на корпусе, выписанным крупными цифрами, бесшумно скользил к открытому морю со скоростью, казавшейся головокружительной.

— Я едва не проиграл ему, — начал мсье Пайк. — Он очень силен, очень уверен в себе.

— Это он предложил вам сыграть?

— Я взял шахматы, чтобы поупражняться. Он сел за соседний стол со своей подругой, и по тому, как он смотрел на фигуры, я сразу понял, что ему хочется сразиться со мной.

Наступило долгое молчание. Они шли по молу. Около белой яхты стояла маленькая лодка с надписью на корме «Цветок любви». Это была лодка де Греефа; парочка находилась на борту. Под крышей, в кабине, где едва хватало места для двоих и нельзя было даже выпрямиться во весь рост, горел свет. Оттуда доносились звон ложек и стук посуды. Там ужинали.

Когда полицейские миновали яхту, мсье Пайк медленно, с обычной точностью продолжал:

— Он как раз тот тип молодого человека, которого терпеть не могут в хороших семьях. Правда, во Франции вряд ли можно часто встретить такой тип.

Мегрэ очень удивился: впервые с тех пор, как он познакомился с англичанином, его коллега высказывал общие идеи. Мсье Пайк сам казался немного смущенным, словно вдруг застеснялся.

— Почему вы думаете, что во Франции таких нет?

— Я хочу сказать, нет молодых людей именно такого типа.

Он принялся очень тщательно подыскивать слова. Они остановились на конце мола, напротив гор, видневшихся на континенте.

— Мне кажется, что здесь молодой человек из хорошей семьи может делать глупости, как у вас говорится, покупать себе женщин, автомобили или играть в казино. Но разве ваши шалопаи играют в шахматы? Сомневаюсь. Разве они читают Канта, Шопенгауэра, Ницше и Кьеркегора? Это маловероятно, не так ли? Они хотят только жить в свое удовольствие, не дожидаясь наследства родителей.

Они прислонились к стене, окаймлявшей мол с одной стороны.

— Де Грееф не принадлежит к этой породе шалопаев. Я даже не думаю, что ему хочется иметь много денег. Это анархист почти чистой воды. Он бунтует против всего, что знал в жизни, против всего, чему его учили, против своего отца, судейского чиновника, против своей буржуазной матери, против родного города, против нравов своей страны. — Он Пайк запнулся, чуть покраснев: — Простите меня...

— Продолжайте, прошу вас.

— Мы обменялись только несколькими фразами, но, по-моему, я его понял, потому что в моей стране немало таких людей, да, наверное, и в других странах, где царят строгие моральные принципы. Вот почему я сказал, что во Франции вряд ли можно встретить очень много таких мальчишек. У вас нет ханжества. Может быть, и есть, но не столько.

Намекал ли он на среду, в которую им обоим пришлось окунуться со времени их приезда сюда, на мсье Эмиля, на Шарло, на Жинетту: ведь все эти люди жили среди других, и позор не оставлял на них заметного следа?

Мегрэ был слегка насторожен, чувствовал себя немного напряженно. Мсье Пайк не нападал на него прямо, однако же его подмывало защищаться.

— Из чувства протеста, — продолжал мсье Пайк, — эти молодые люди отрицают все скопом — и хорошее, и плохое. Да вот, например! Де Грееф похитил девочку у ее семьи. Она мила, очень соблазнительна. Однако же я не думаю, что он сделал это потому, что соблазнился ею, а потому, что она была из хорошей семьи, девушка, которая по воскресеньям ходила с мамашей в церковь. Потому что ее отец, вероятно, строгий и благонамеренный господин. Потому также, что, похищая ее, он многим рисковал. Я, наверное, ошибаюсь, правда?

— Не думаю.

— Есть люди, которые, попав в чистое помещение с изящной обстановкой, испытывают потребность ее осквернить. У де Греефа потребность осквернять жизнь, осквернять все, что угодно.

На этот раз Мегрэ был поражен. Его, как говорят, «посадили в калошу»: он понимал, что у мсье Пайка возникла та же мысль, что и у него. Когда де Грееф признался, что несколько раз бывал на борту «Северной звезды», Мегрэ мгновенно сообразил, что он ходил туда не только ради выпивки и что между обеими парами существовали какие-то более тесные и неблаговидные отношения.

— Это очень опасные молодые люди, — заключил мсье Пайк. И добавил: — Возможно, они к тому же очень несчастливы.

Потом, по-видимому найдя воцарившееся молчание слишком торжественным, англичанин заметил уже не таким серьезным тоном:

— Он прекрасно говорит по-английски, знаете? У него даже нет никакого акцента. Я не удивился бы, если бы мне сказали, что он окончил один из наших первоклассных колледжей.

Пора было идти обедать. Полчаса прошли уже давно. Почти совсем стемнело, и лодки в порту покачивались в ритме дыхания моря. Мегрэ выколотил трубку, постучав ею о каблук, поколебался, не набить ли другую. Проходя мимо лодочки голландца, он внимательно посмотрел на нее.

Говорил ли мсье Пайк только для того, чтобы говорить? Или же он хотел по-своему дать ему какой-то совет?

Разгадать это было трудно, пожалуй, даже невозможно. Французский язык инспектора был превосходен, даже слишком превосходен, и все-таки оба они говорили на разных языках, мысли их текли по разным извилинам мозга.

— Это очень опасные парни, — подчеркнул инспектор Скотланд-Ярда.

Разумеется, ни за что на свете он не хотел бы дать повод подумать, что вмешивается в следствие, которое ведет Мегрэ. Он не стал расспрашивать о том, что произошло в комнате Жинетты. Не вообразил ли он, что его коллега не до конца с ним откровенен? Или еще хуже, судя по тому, что он только что сказал о французских нравах, — не подумал ли он, что Мегрэ и Жинетта…

Комиссар проворчал:

— Она объявила мне о своей помолвке с мсье Эмилем. Это должно остаться в тайне из-за старухи Жюстины, которая постаралась бы расстроить этот брак даже после своей смерти.

Мегрэ отдавал себе отчет, что по сравнению с режущими фразами мсье Пайка речь его была неопределенна, а мысли еще более расплывчаты.

Англичанин в нескольких словах сказал то, что ему нужно было сказать. Проведя полчаса с де Греефом, он пришел к совершенно точным соображениям не только по поводу этого молодого человека, но и по поводу мира вообще.

Что же касается Мегрэ, то ему трудно было выразить какую-либо мысль. У него это получалось совсем иначе. Как всегда в начале следствия, он чувствовал многое, но не мог бы сказать, как этот мысленный туман в конце концов рано или поздно прояснится.

Это было немного унизительно. Он словно ронял свой престиж.

— Это странная женщина, — все же пробормотал он.

Вот и все, что комиссар нашелся сказать о ней, а ведь он знал ее уже давно, почти вся жизнь ее была ему известна, и говорила она с ним совершенно искренне.

Странная женщина! В некотором отношении она привлекала его, а с другой стороны, он в ней разочаровался, и сама она это прекрасно чувствовала. Быть может, в дальнейшем у него и составится о ней определенное мнение?

После одной только партии в шахматы, после нескольких слов, которыми они обменялись во время игры, мсье Пайк точно проанализировал характер своего партнера.

Уж не следовало ли заключить из этого, что англичанин выиграл первый тур?