Выйдя из «Медовой норы», Коннер зашагал по окраине Шентитауна, уставившись на отцовские ботинки и впервые в жизни размышляя о своем имени и именах братьев. Палмер, Коннер, Роберт. Что, черт побери, это должно было означать? Ему казалось, что мать с каждым разом все больше тупит. Наверняка это было просто совпадение, нечто сочиненное ею в пьяном безумии после того, как ушел отец. Коннер надеялся, что мать никогда не расскажет об этом Робу — тот наверняка не выдержал бы подобного удара и начал бы называть себя Бобби.

Коннер пересек пологую дюну между недавно обрушившимся домом и новым, строящимся. Горстка мужчин таскала материалы из руин и снова сколачивала их вместе в двух десятках шагов дальше, в очередной раз опережая неизбежное. Больше всего тревожило в этой сцене то, что она выглядела вполне обычной. Коннер много раз видел подобное в Шентитауне, когда руины служили фундаментом для новостройки. Но после слов матери он воспринимал все иначе, и его решимость по поводу планов на эту ночь лишь усилилась, заставив забыть о тех мыслях, которые вызвали у него пиво и тушеная крольчатина в обществе Глоралай прошлым вечером.

Он прошел мимо ряда жилых строений, примыкавших сзади к дайверской школе. Палмер, вероятно, сейчас был уже дома, помогая Робу распаковать и проветрить палатку. Но все же стоило заглянуть в общежитие и проверить, не остался ли брат ночевать там накануне.

Со своего крыльца ему помахала миссис Шайлер, которая затем продолжила выметать из дома песок. Один из ее детей ввалился внутрь, занеся часть песка обратно. Повернувшись, она заорала на мальчишку, который в каком-то смысле вынуждал ее заниматься сизифовым трудом — как и они все. Люди строили дома из остатков других домов, наполняли фляжки, ели, испражнялись, спали, ждали выходных и страшились будущей недели. Вся жизнь для них была сизифовым трудом. По одному ведру песка зараз.

Следовало выбросить эти мысли из головы. Где-то все же имел место некий прогресс, и что-то становилось лучше. Именно в это верили мужчины, женщины и их семьи, медленно бредущие к горизонту. Они верили в жизнь вдали от сражений и бомб. Вдали от мятежей и стрельбы по утрам. Вдали от боссов, где солнечный свет и песок просачивались сквозь пулевые отверстия в мятой жести. Вдали от магнатов с их переменчивыми законами и тех, кто намеревался их свергнуть с помощью убивавших без разбора бомб.

Наверняка имелась причина, по которой столь многие уходили, чтобы никогда больше не вернуться. Их манила лучшая жизнь, а может, они просто больше не могли выносить далекий барабанный бой и грохот, чувствуя неодолимое желание уйти, чтобы ни от кого больше не зависеть. Именно в это, вне всякого сомнения, верил их отец. Именно это он ощущал. Мать Коннера просто пыталась отравить память об этом человеке, поскольку ненавидела собственную жизнь. Только и всего.

Дверь общежития была открыта, впуская свет и вихрь наноса. Коннер шагнул внутрь. Двое учеников в задней части спального помещения играли в кости. Когда на них упала тень Коннера, они обернулись.

— Не видели Палмера, ребята? — спросил он.

Один из парней покачал головой:

— Они с Хэпом отправились на дайвинг. Пока не вернулись.

— Разве это было не неделю назад? — спросил Коннер.

— Значит, их гребаный дайвинг затянулся. Откуда мне знать? Они ничего не говорили.

— Угу, — уныло сказал Коннер. — Спасибо.

Очередной год, когда их разочаровал старший брат. Бедняга Роб.

— Эй, мать вашу, вы не могли бы заткнуться? — крикнул кто-то с койки.

Коннер извинился и вышел. Кости снова застучали о стену.

Направляясь домой, он понял, что в эту ночь они будут только вдвоем с Робом, что несколько смешивало его планы. И все же они оставались выполнимыми. Ему пришлось бы вести разговор и возиться с лампой, к чему он не был готов, особенно после того, как побывал у матери. Все его истории были рассказаны и заезжены до смерти.

Шагая обратно через школьный двор, он пытался сопоставить свои воспоминания об отце с рассказами матери. Событий в ее изложении хватило бы на куда большее время, чем они провели вместе с отцом. Ему было шесть, когда ушел отец, и вдвое дольше он прожил, полагаясь на рассказы, услышанные от других. Вик тоже внесла свою лепту в его воспоминания, повествуя о тех временах, когда отец был молод, взрослея в Лоу-Пэбе и делая себе имя среди дайверов, а спустя годы стал боссом Спрингстона и оставался боссом, пока с ним не случился срыв, вынудивший его уйти.

Коннер сомневался, что ворошить прошлое — удачная мысль. Во многих отношениях это походило на то, чем занимались песчаные дайверы. Что хорошего в том, чтобы вытаскивать наверх проржавевшие воспоминания, пытаясь смазать их и отчистить, превратить в нечто, чем они никогда не смогут больше стать? Возможно, ему не стоило знать, кем был его отец. Возможно, мать была права, и ему следовало просто жить дальше. Даже если бы отец вернулся, он уже не был бы прежним, успев постареть, ослабеть и поседеть. Попытки цепляться за идеализированное прошлое в каком-то смысле отравляли жизнь, подобно той сволочи по имени Ностальгия, заставлявшей людей думать, что бывали куда лучшие времена и если бы только можно было туда вернуться…

Коннер взглянул на опасно накренившуюся стену, ставшую символом его прошлого. Со стороны Ничейной земли доносился отдаленный рокот, исходивший из черт знает какого источника. Будущее — вот что это было. Совсем близкое будущее. Рокот неизвестности, будто урчание нуждавшегося в пище голодного желудка, будто шепот изголодавшейся по новым приключениям души, будто стук крови в висках человека, который боится, что он ничего не добьется, если будет просто сидеть и ничего не делать, и тогда его поглотят дюны.

У бедра Коннера постукивали три пустые фляжки, и он вспомнил, что нужно их наполнить, а также купить немного сушеного мяса. Мысли его путались, перескакивая с Глоралай на мать и на Палмера, в очередной раз их подведшего. Нисколько не помогали и отцовские ботинки. Он прошел через разделявшую Спрингстон и Шентитаун низкую стену, которая зияла многочисленными разрывами, — дешевую, наскоро сооруженную имитацию большой стены дальше на востоке. В утренней тени стены играли в футбол парни — ровесники Коннера, пиная мяч из надутой гусиной кожи и толкая друг друга, все в поту и песке. Четверо были в рубашках, трое без. Гвилла, приятель Коннера, сцепился с парнем из Спрингстона. Когда они высвободились из объятий друг друга, Гвилла заметил Коннера, который обходил выложенное с помощью фляжек и обуви игровое поле.

— Эй, Кон! — крикнул он. — Нам нужен еще один.

— Не могу, — ответил Коннер. — Извини.

Гвилла пожал плечами, и парни вновь начали вздымать тучи песка.

За стеной выстроилась очередь к водозабору. Нашарив в карманах три монеты, Коннер встал в ее конец. Он видел, как какая-то мать бранит сына посреди дороги, видел, как из своего огороженного садика появился папаша Дженкинса, держа безголовую змею в одной руке и мотыгу в другой, и направился в дом, вероятно собираясь зажарить добычу. Коннер с тревогой воспринимал любые подобные сборища, видя вокруг мельчайшие подробности обычной жизни. Именно в такие моменты падали бомбы, разрывая на части толпу, — во время похорон, свадеб, религиозных празднеств и протестов, возле водозаборов и в кафе. Ожидание становилось невыносимым, вызывая желание бежать из медленно тянувшейся очереди. Именно потому ему хотелось уйти.

Наконец подошел его черед, и он заплатил за воду.

— До краев, — сказал он, глядя, как наполняются фляжки.

Рабочий у насоса бросил на него недовольный взгляд, но не стал жадничать. Коннер перекинул через голову три ремня, чувствуя у бедра тяжесть полных фляжек, и направился купить сушеного мяса. Похоже, этот поход оставит его без гроша. Нащупав в кармане последние монеты, он пересек пустое пространство между водозабором и рынком, мысленно готовясь к предстоящему путешествию, когда земля внезапно ушла у него из-под ног.

Коннер споткнулся и едва не упал, выбросив вперед руки. У него промелькнула мысль, что все дело в проклятых ботинках и оголовье, закоротившем в кармане от мокрой фляжки, — чертов Роб! Но затем послышался шорох плывущего песка и смех, и Коннер почувствовал, что не может сдвинуться с места. Взглянув вниз, он увидел, что его ноги погребены по колено; песок столь плотно сдавил голени, что онемели ступни. Он не смог бы упасть, даже если бы захотел.

— Куда это ты вляпался, сученыш?

Извернувшись в пояснице и вытянув шею, Коннер увидел Райдера и еще двоих за его спиной. Их волосы и плечи были засыпаны песком, на лоб подняты маски, — похоже, они ныряли в тренировочных дюнах возле школы или видели, как он заглядывал в общежитие. Коннер попытался высвободить ботинки, но не сумел.

— Отпусти меня, Райдер.

Он перестал сопротивляться, борясь с желанием сказать «не смешно», поскольку эти слова не вызвали бы ничего, кроме смеха. Он поборол также желание напомнить парням, что подстроить кому-то подобного рода песчаную ловушку считается серьезным и сурово караемым преступлением, поскольку за этим последовали бы лишь новые угрозы. Сунув руку в карман, он нащупал там доработанное его братом оголовье. Если бы только выключатель не был в ботинке…

— Эй, сученыш, у меня есть вопрос. — Райдер, ухмыляясь, шагнул вперед, встав прямо перед ним. Остальные двое расположились по бокам от Коннера. — Сколько твоя мамаша брала с тебя в младенчестве, когда ты сосал ее сиськи? С моего папаши она берет по пять монет за каждую!

Смех эхом разнесся над дюнами. Солнце едва взошло, но Коннера вдруг обдало полуденным жаром. Райдер шагнул ближе. Коннер почувствовал запах застарелого пива и лука.

— Я не желаю, чтобы ты к ней приближался, — заявил Райдер.

Коннер понял, кого тот имеет в виду. Он попытался сдержаться, но не смог. Следовало бы сказать Райдеру правду, что он все равно никогда ее больше не увидит. Что все это уже не имеет никакого значения, что это были лишь детские игры. Но вместо этого он лишь ухмыльнулся в ответ, не в силах удержаться.

— Это ей решать.

— Ошибаешься, дружок, — ухмыльнулся Райдер. — Спроси у своей мамочки, кто решает. — Он схватил Коннера за затылок и сжал пальцы. Коннеру хотелось ему врезать, но он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Их было трое, а его ботинки застряли в песке. — В этих дюнах есть настоящие мужики, а есть маленькие мальчики вроде тебя. Я песчаный дайвер, и мы забираем то, что находим. И первым нашел ее я.

— Ты всего лишь ученик, — бросил Коннер. — Никакой ты не…

Лицо Райдера исказила яростная гримаса — жуткий спазм из оскаленных зубов и собравшегося складками лба, а затем песок разверзся, засасывая Коннера.

Рот Коннера заполнился крошкой. Земля под ним расступилась, и он провалился в песок, будто под воду. Ноги его ударились о что-то твердое. Взмахнув руками, он стукнулся головой о песчаную стену наверху. Стены окружали его со всех сторон. Райдер создал своего рода гроб, заполненный рыхлым песком.

Коннеру показалось, будто во рту у него половина дюны. Он крепко сжал губы, слыша громкий хруст крошки на зубах и борясь с желанием сглотнуть или сплюнуть. Поскольку до этого он говорил, в легких почти не осталось воздуха. Но сестра уже проделывала с ним подобное — учила его, как сохранять спокойствие и протянуть минуту или даже больше. Если он сосчитает до десяти, Райдер его вытащит. Он просто пытается его напугать. Но, несмотря на эти мысли, какая-то часть его разума пронзительно вопила: «Мы утонем, мать твою! Сделай что-нибудь, придурок!»

Чувствуя, как песок ест глаза, Коннер попытался вслепую нашарить отцовские ботинки. Его перевернуло вниз головой, и нужно было вспомнить, где верх. Вспомнить. Проклятье, он не мог дышать. Не мог сглотнуть. Ударив одной рукой по выключателю под языком левого ботинка, он вытащил другой рукой оголовье из кармана. «Ну, давай же, Роб, — подумал он. — Давай, братишка».

Коннер прижал оголовье ко лбу, но ничего не почувствовал: слишком много песка набилось между контактами. Проклятая штуковина перевернулась вверх ногами — вот в чем дело. Провода выходили сверху. Он попробовал еще раз и на этот раз сумел ощутить песок. Он понятия не имел, хватит ли ему сил. Нужно было оказаться сильнее Райдера. В глазах потемнело. Ну же, давай! Отчаянным усилием он не столько разрыхлил песок, сколько взорвал его. Он вскинул руки, ожидая удара и надеясь, что это действительно окажется верх, а затем почувствовал, как песчаная стена над ним распадается, как его рука вырывается на поверхность и следом за ней поднимается из песка голова, а за ней и все тело.

Поток песка сбил других парней с ног. Коннер стоял на четвереньках, сплевывая превратившуюся в грязь крошку. Наконец он перестал кашлять и хрипеть, черная пелена перед глазами спала. Чувствуя слабость в руках и ногах, он нашарил оголовье и попытался его надеть, прежде чем на него снова набросятся. Проклятье, ботинки оказались столь же сильны, как и целый костюм. Такого просто не могло быть. Чертов Роб…

Чья-то рука ухватила его за пальцы и крепко их сжала, так что хрустнули кости. Коннер выронил оголовье, морщась от боли. Райдер опустился на колено, отбрасывая длинную тень, и лицо его исказилось в злобной гримасе.

— Решил, будто ты дайвер, малыш? — Коннер увидел, как Райдер хватает его оголовье свободной рукой и резким движением обрывает провода. — Патруль бы тебя за такое похоронил. — Он потряс оголовьем перед лицом Коннера, еще сильнее стискивая его пальцы. — Тебе повезло, что я ничего им не скажу. Так что я только что спас тебе жизнь. — Райдер сплюнул в песок и бросил оголовье. — Ты передо мной в гребаном долгу. Не забывай об этом, сученыш. Ты передо мной в долгу точно так же, как любой мужик в Спрингстоне в долгу перед твоей клятой мамашей.

Он пнул Коннера в ребра, будто подчеркивая свои слова, и парни снова рассмеялись. Песок задрожал, расступился, и они, нырнув, скрылись под ним.

Коннер прижался лбом к теплому песку, глубоко дыша. Сплюнув, он увидел, что песок окрасился в цвет заката. «Такова моя жизнь, — уныло подумал он. — Но уже недолго осталось».