Никаких новостей в управлении не оказалось. Дактилоскописты, вернувшиеся из лаборатории Майо и офиса Уэбба, успели проявить пленку и отпечатать снимки. Отпечатков оказалась тьма-тьмущая: одни четкие, другие смазанные. Чтобы получить их, применяли, в основном, алюминиевую пудру; несколько следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось обработать парами йода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.

Со всей дотошностью следователи обыскали помещения, где были найдены трупы, однако ни единой мелочи, способной возбудить подозрения либо подтвердить сомнения Грэхема, не обнаружили. О чем и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.

— Одна надежда — на вскрытие, — заявил наконец Воль. — Если Уэбб действительно баловался наркотиками, все яснее ясного: умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.

— А Майо, что же — прыгнул в призрачный бассейн? — поддел его Грэхем.

— Как-как? — недоуменно переспросил Воль.

— Пускай на вскрытие отправят обоих, если, разумеется, останки Майо вообще подлежат вскрытию. — Грэхем взял шляпу. Его темно-серые глаза пристально взглянули в голубые глаза Воля. — Позвоните Сангстеру и доложите ему о результатах. — Он стремительно вышел, энергичный и решительный, как всегда.

На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась груда искореженного металла. Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, столкнувшихся, наверное, лоб в лоб. Толпа быстро разрасталась. Люди вставали на цыпочки, напирали, возбужденно гомонили. Проходя мимо, Грэхем кожей ощутил источаемый сборищем психопатический трепет, пересек незримое поле мысленной сладострастной дрожи. Ух и стадо!

«Толпа слетается к несчастью — как мухи к меду», — подумалось ему.

Войдя под громадные, тяжеловесные своды Манхэттенского Банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж. Толкнул дверь с позолоченной надписью, поздоровался с рыжеватой блондинкой Хетти, сидевшей за коммутатором, и направился к следующей двери с табличкой «Г-н Сангстер». Постучался и вошел.

Сангстер молча выслушал подробный отчет.

— Вот и все, — заключил Грэхем. — Единственное, чем мы располагаем, — это мои сомнения касательно Майо да необъяснимые выстрелы Уэбба.

— Есть еще и неизвестный Бьернсен, — тотчас напомнил Сангстер.

— Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.

— А нет ли Уэббу на почте каких-либо писем от этого Бьернсена?

— Нет. Мы уже подумали об этом. Лейтенант Воль позвонил туда и спросил. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем, приходивших от человека по имени Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или посылать, не указывая на конверте свою фамилию. Вся корреспонденция Уэбба — десяток ничем не примечательных писем от ученых, с которыми он сохранил дружбу еще со студенческой скамьи. Большинство ученых, впрочем, ведут обширную, хотя довольно нерегулярную переписку с коллегами — особенно с экспериментаторами, исследующими схожие проблемы.

— Не исключено, что Бьернсен — один из них, — подсказал Сангстер.

— А ведь, пожалуй! — Грэхем задумался на мгновение, потом снял трубку. Набрал номер, рассеянно утопил кнопку усилителя, и сморщился от неожиданности, когда трубка рявкнула прямо ему в ухо. Положив трубку на стол, Грэхем произнес в микрофон:

— Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.

На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.

— Здравствуй, Грэхем. Чем могу служить?

— Уолтер Майо умер, — сказал Грэхем. — А заодно — Ирвин Уэбб. Скончались утром, один за другим.

Лицо Гарримана стало печальным. Вкратце поведав о случившемся, Грэхем спросил:

— Вы, часом, не знаете ученого по имени Бьернсен?

— Как не знать! Он умер семнадцатого.

— Умер?! — Грэхем и Сангстер так и подскочили. — А не было в его смерти ничего странного? — мрачно осведомился Грэхем.

— Насколько можно судить — нет. Бьернсен был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?

— Да так, просто… Что еще вы о нем знаете?

— Швед, специалист-оптик, — ответил явно заинтригованный Гарриман. — Его карьера пошла на убыль лет эдак двенадцать назад. Некоторые полагают, будто Бьернсен впал в детство. Когда он умер, несколько шведских газет напечатали некрологи, но в наших я не встречал никаких упоминаний.

— Еще что-нибудь? — допытывался Грэхем.

— Ничего из ряда вон выходящего. Не такой уж он был знаменитостью. И, ежели память мне не изменяет, сам ускорил свой закат, выставясь на посмешище. Прочитал доклад международному научному съезду в Бергене, в 2003 году. Молол несусветную чушь о пределах зрительного восприятия, городил ересь, круто замешанную на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство — единственный из более или менее известных ученых, кто принял Бьернсена всерьез.

— А Ганс Лютер?..

— Немецкий ученый, светлая голова. И тоже умер — вслед за Бьернсеном.

— Как, еще один?!! — разом завопили Сангстер и Грэхем.

— А что тут, собственно, необычного? Разве ученые вечны? Они умирают подобно всем остальным, правда?

— Когда ученые умирают подобно всем остальным, мы приносим соболезнования и не питаем ни малейших подозрений, — отрезал Грэхем. — Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список всемирно известных ученых, которые умерли после первого мая, а к нему приложите все достоверные сведения, какие сумеете раскопать.

Гарриман удивленно заморгал.

— Хорошо, позвоню, как только управлюсь, — пообещал он, и исчез с экрана, дабы немедленно возникнув опять: — Забыл рассказать насчет Лютера. Говорят, он умер в своей дортмундской лаборатории, бормоча какой-то неимоверный вздор редактору местной газеты. С ним приключился сердечный приступ. Причиной смерти определили старческое слабоумие и сердечное истощение. И то, и другое вызвано переутомлением.

Не в силах сдержать любопытство, Гарриман явно тянул время, ожидая, что скажут собеседники. Потом не выдержал, повторил: — Позвоню, как только управлюсь, — и повесил трубку.

— Дальше в лес — больше дров, — заметил Сангстер. Он плюхнулся на стул, откинулся, балансируя на двух задних ножках, недовольно нахмурился. — Если Уэбб и Майо умерли не от естественных причин, то уж во всяком случае не от сверхъестественных. Остается предположить — исключительно и единственно — обычное и откровенное убийство.

— А повод? — осведомился Грэхем.

— То-то и оно! Где, спрашивается, повод? Его просто нет! Я допускаю, что полдюжины стран сочли бы обширное уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но коль скоро выясняемся, что в дело втянуты шведские и немецкие ученые, — не исключаю, к тому же, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители еще десятка народов, — то положение запутывается до степени почти невообразимой. — Он поднял машинописную копию записей, сделанных Уэббом, и с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. — А возьмите эту галиматью! — Он задумчиво глядел на погрузившегося в невеселые мысли Грэхема. — Ведь именно ваши подозрения побудили нас пуститься в погоню, а за кем или чем гонимся — одному Богу известно. Хоть как-то вы свои подозрения обоснуете?

— Нет, — признался Грэхем, — никак. Из обнаруженного до сих пор никакой мало-мальски правдоподобной версии не выстроишь. Попробую копать усерднее.

— Где же?

— Я намерен повидать Фосетта, упомянутого в записях Уэбба. И от него наверняка узнаю немало интересного.

— Вы знакомы с Фосеттом?

— Даже не слыхал о нем. Но доктор Кэртис — сводная сестра Уэбба — сможет устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кэртис.

Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке:

— И насколько хорошо?

— Не настолько, насколько хотелось бы, — ухмыльнулся Грэхем в ответ.

— Понятно! Сочетаете приятное с полезным? — Сангстер небрежно махнул рукой. — Что ж, удачи. А едва лишь откопаете нечто посущественнее голых подозрений — немедленно подключим к делу Федеральное Бюро Расследований.

— Поживем — увидим. — Грэхем уже подошел к двери, но раздался телефонный звонок. Одной рукою Грэхем придержал дверь, а другой — снял трубку, положил на стол, включил усилитель.

На экране обозначилось лицо Воля. Он не видел Грэхема, недосягаемого для объектива, и потому обратился к Сангстеру:

— Похоже, Уэбб страдал чесоткой.

— Чесоткой? — недоуменно переспросил Сангстер. — Откуда вы это взяли?

— Вся левая рука расписана йодом — от локтя до плеча.

— А на кой ляд? — Сангстер умоляюще поглядел в сторону безмолвствующего Грэхема.

— Понятия не имею. Рука, по внешности, в полном порядке. Я так полагаю: у него либо чесотка была, либо склонность к живописи. — Хмурое лицо Воля искривилось ухмылкой. — Вскрытие пока не закончено, да только я не утерпел и решил озадачить вас самую малость. Ежели сдаетесь, могу и другую задачку изложить — не менее дурацкую…

— Прекрати! — оборвал его Сангстер.

— У Майо тоже была чесотка.

— Хочешь сказать, он тоже изукрасил себе руку?

— Так точно, йодом, — не без ехидства подтвердил Воль. — Левую — от локтя и до плеча.

Ошалело глядя на экран, Сангстер глубоко и протяжно вздохнул.

— Благодарю. — Он повесил трубку и с тоскою посмотрел на Грэхема.

— Я пойду, — сказал тот.

Лицо доктора Кэртис выражало присущую врачебному сословию строгую, спокойную уверенность, которую Грэхем предпочитал оставлять без внимания. Еще у доктора Кэртис имелись копна черных непокорных кудрей и восхитительно округлые формы, коими Грэхем восхищался столь откровенно, что постоянно вызывал у нее возмущение.

— Весь последний месяц Ирвин вел себя очень странно, — проговорила она, подчеркнуто направляя внимание Грэхема к основной цели его визита. — И не захотел довериться мне — а ведь я так старалась ему помочь. Боюсь, он принял мое участие за обыкновенное женское любопытство. В прошлый четверг странное состояние Ирвина усугубилось, он уже не мог скрывать, что чего-то опасается. Я подозревала приближение нервного срыва, советовала отдохнуть.

— Что же из происходившего в тот четверг могло так его растревожить?

— Ничто, — уверенно ответила Кэртис. — По крайней мере, не случилось ничего, способного столь серьезно повлиять на него и полностью выбить из душевного равновесия. Разумеется, весть о смерти доктора Шеридана очень опечалила Ирвина — и все же в толк не могу взять…

— Простите, — перебил Грэхем, — а кто такой Шеридан?

— Старый приятель Ирвина, английский ученый. Он умер в прошлый четверг — насколько знаю, от сердечного приступа.

— Еще один! — вырвалось у Грэхема.

— Не понимаю, — большие черные глаза доктора Кэртис удивленно распахнулись.

— Это я так, к слову, — уклончиво ответил Грэхем. Потом подался вперед, на худощавом его лице появилось решительное выражение. — А не было у Ирвина друга или знакомого по имени Фосетт?

Глаза собеседницы распахнулись еще шире.

— Как же, доктор Фосетт. Практикует в Государственной Психиатрической Лечебнице и живет там же, при ней. Неужели он имеет какое-то отношение к смерти Ирвина?

— Конечно же, нет. — Грэхем подметил явное замешательство, которое сменило ее привычную невозмутимость. Самое время было поймать Кэртис врасплох, задать еще несколько вопросов — да только некое неуловимое, подсознательное предостережение, смутное предчувствие опасности удержали Грэхема. Он повиновался этому чувству, ощутил себя набитым дураком, и продолжил беседу.

— Наше ведомство особо интересуется работой вашего брата, и в связи с его трагической кончиной предстоит кое-что выяснить.

Казалось, его слова несколько успокоили доктора Кэртис. Она протянула прохладную ладонь.

— Всегда рада помочь.

Рукопожатие затянулось до пределов несуразных, и ей пришлось прервать его самой.

— Вы помогаете постоянно — укрепляете мою нравственность, — не без ехидства сказал Грэхем.

Распрощавшись, он слетел по лестнице, соединявшей двадцатый этаж, где располагалось хирургическое отделение, с панелью «воздушки» — скоростным шоссе, проложенным на могучих опорах в трех сотнях футов над землей.

Полицейский гиромобиль с визгом затормозил и замер у клиники, едва лишь Грэхем достиг подножия лестницы.

В окошке возникла физиономия лейтенанта Воля.

— Сангстер сказал, вы здесь, — пояснил Воль. — Я и решил: заеду, прихвачу.

— Что новенького? — осведомился Грэхем, забираясь в длинную машину. — Вы похожи на ищейку, взявшую след.

— Один из ребят обнаружил, что и Майо, и Уэбб адресовали свои последние телефонные звонки одному и тому же человеку — ученому мужу по имени Дейкин. — Воль утопил педаль акселератора, и могучая двухместная машина рванулась вперед; негромко запел скрытый под капотом гироскоп. — А Дейкин этот обитает на Уильям-стрит, аккурат рядышком с вашей берлогой. Знаете его?

— Я? С какой стати?

Воль вывернул рулевое колесо, одолевая поворот с присущей полицейским бесшабашностью. Гиромобиль держался невозмутимо и устойчиво, но седоков резко швырнуло влево. Грэхем вцепился в поручень. Лейтенант стрелой обогнал четыре машины кряду, водителей чуть удар не хватил, они долго и ошарашено глазели вослед.

Грэхем перевел дух и спросил:

— Когда полиция прекратила снимать отпечатки старыми способами?

— Да лет уж пять, — Воль явно решил блеснуть осведомленностью. — Теперь используют стереоскопическую камеру. А рельефные отпечатки на волокнистых материалах фотографируют при нулевых углах освещения.

— Знаю, знаю! Но почему теперь делают именно так?

— А так удобнее. И достигается непогрешимая точность. После того как научились измерять глубину стереоскопического изображения при помощи… Фу ты, дьявольщина! — он метнул на спутника смущенный взгляд и продолжил: — При помощи стереоскопического верньера, изобретенного Дейкиным…

— Вот-вот! Он самый. Наше ведомство оплачивало его работу, и довольно часто потраченные деньги окупались с лихвой!

Если Воль и намеревался что-либо добавить, то проглотил дальнейшие высказывания, целиком сосредоточась на управлении гиромобилем. Уильям-стрит была уже неподалеку. Ее небоскребы смахивали на шагающих навстречу великанов.

Заложив крутой вираж, сопровождавшийся отчаянным визгом покрышек, машина скользнула с «воздушки» по спиральному спуску и стала с головокружительной скоростью пересчитывать витки.

Столь же стремительно вылетели они к нижнему уровню. Лейтенант выровнял машину и сказал:

— Ай да карусель — как раз по мне!

Грэхем удержался от висевшего на языке малопристойного ответа. Его внимание привлек отделанный бронзой и алюминием длинный, стройный, быстро приближающийся гиромобиль. Машина молнией промчалась по Уильям-стрит, со свистом тараня уплотнявшийся воздух, взлетела по пандусу к спирали, по которой они только что спустились. Когда гиромобиль пронесся мимо, зоркие глаза Грэхема различили бледное, осунувшееся лицо и застывший взгляд, вонзавшийся вдаль сквозь лобовое стекло.

— Вот он! — отчаянно завопил Грэхем. — Скорее, Воль! Это Дейкин!

Воль едва не оторвал баранку, разворачивая гиромобиль на месте, потом включил мощное динамо. Ринулся вперед, нырнул в узкую щель между двумя шедшими навстречу машинами, бешено устремился по кривой пандуса.

— Он опередил на шесть витков, сейчас будет наверху! — торопил Грэхем.

Воль одобряюще хмыкнул, налег на педали, и быстроходная полицейская машина полетела вверх. На пятом повороте перед ними возник допотопный четырехколесный автомобиль, занимавший середину желоба, с трудом одолевавший подъем, делавший не более тридцати миль в час. Воль исчерпывающе доказал совершенное превосходство двух полноприводных колес над четырьмя, из коих только два служат ведущими. Исступленно ругаясь, он вильнул, добавил газу, достиг злополучных пятидесяти миль, и обошел драндулет, оставив водителя размышлять о своей тряской, тихоходной участи.

Словно исполинская серебряная пуля, гиромобиль вылетел со спирали на «воздушку» и, рассеяв стайку частных машин, разбросав их по незримой кильватерной струе, умчался далеко вперед. Стрелка спидометра билась уже у девяноста.

Предмет внимания, сверкающий алюминием и бронзой, опережающий машины на добрые полмили, заревел, взял подъем и стал ведущим в этой исступленной гонке.

— Эдак мы все батареи угробим, — заворчал Воль, включая избыточную мощность.

Гиромобиль буквально вскинулся. Стрелка спидометра заплясала, словно бесноватая. Гироскоп загудел, будто рой рассерженных пчел. Круглые стойки ограждения замелькали сплошной оградой. Сто двадцать.

— Рампа магистральной развязки, — предупредил Грэхем.

— Ежели он сиганет с нее во весь опор, то футов сто пролетит, как пить дать, — буркнул Воль. Он прищурился, напряженно вглядываясь в даль. — Правда, гироскоп обеспечит посадку на все четыре, да только шины едва ли убережет. Хоть одна — да лопнет. Ведь гонит, стервец, как одержимый!

— А все потому, что дело нечисто. — Центробежная сила принудила Грэхема задержать дыхание. Еще одна четырехколесная колымага осталась позади. Водитель, однако, успел выразить жестами свое мнение по поводу пары бесноватых, промчавшихся мимо.

— Запретить бы всей этой рухляди выползать на «воздушку», — ворчливо заметил Воль. Взгляд его устремился вперед. Преследуемый гиромобиль летел по пологой кривой, доходившей до главной дорожной развязки. — Сотню ярдов мы выиграли, да только жмет он вовсю, и модель у него, мерзавца, спортивная. Неужто погоню почуял?

— Нас увидел, например, — сухо ответствовал Грэхем. Не отрываясь от зеркала заднего обзора, он размышлял: а не преследует ли Дейкина еще кто-то, кроме них? От кого бедняга столь усердно спасается? В кого стрелял Уэбб? Что погубило Бьернсена, отчего Лютер испустил дух, бормоча несусветные глупости?

Грэхем оборвал бесцельные раздумья и отметил, что никакой погони позади нет. Увидел над прозрачной крышей кабины темную тень, поднял глаза. Всего в ярде от крыши гиромобиля шел полицейский вертолет.

Несколько мгновений обе машины двигались вровень. Воль начальственно указал на капот, украшенный полицейской эмблемой, потом выразительно махнул в сторону бешено мчавшейся впереди машины.

Пилот поднял руку, сведя большой и указательный пальцы кольцом, вертолет взмыл и прибавил скорость, пронесся над высокими крышами, взревел, отчаянно пытаясь выиграть расстояние на повороте и перехватить Дейкина у дорожной развязки.

Не сбрасывая газа, Воль одолел поворот на скорости сто двадцать миль. Шины возмущенно завизжали, преодолевая боковое сопротивление. Грэхема вдавило в дверцу; слева на него всем весом навалился лейтенант. Центробежная сила не давала шевельнуться, а гироскоп вытворял невозможное, пытаясь удержать машину вертикально. Шины, в конце концов, не выдержали, и гиромобиль выписал умопомрачительную двойную восьмерку. Он подскочил, будто краб, на какой-то волосок разминувшись с еле волочившейся развалюхой, прорвался между двумя другими гиромобилями, оторвал крыло у третьего и врезался в ограждение.

По-рыбьи глотая воздух, Воль кивнул туда, где «воздушка» нависала над другим шоссе, пересекаясь с ним под прямым углом.

— Боже правый, — выдохнул он. — Вы только взгляните!

Впереди, ярдах в четырехстах, вершина рампы, казалось, прорезала крохотные оконца далеких зданий. Машина Дейкина как раз миновала возвышение, прямо над нею беспомощно висел полицейский вертолет. Но мчащийся гиромобиль не скрылся из виду, как надлежало в обычных обстоятельствах, а медленно воспарил — между его колесами и вершиной рампы завиднелся ряд оконных проемов. На одно томительное мгновение он замер, словно подвешенный чуть пониже вертолета, бросая вызов закону всемирного тяготения. Потом с той же противоестественной медлительностью исчез из виду.

— Я спятил! — выдохнул Грэхем, отирая со лба испарину. — Окончательно и бесповоротно.

Он до отказа опустил боковое стекло. Оба напряженно и тревожно прислушивались. Из-за рампы донесся, наконец, пронзительный скрежет раздираемого металла. Мгновение тишины — и приглушенный удар.

Без единого слова они выскочили из покореженного гиромобиля и помчались по длинному, пологому подъему шоссе. В ограждении зияла тридцатифутовая брешь. Дюжина машин — в основном, современные гиромобили — скопилась вокруг. Бледные водители цеплялись за погнутые стойки, пытаясь разглядеть что-нибудь внизу, на дне пропасти.

Протиснувшись вперед, Воль и Грэхем тоже перевесились через перила.

Там, далеко внизу, на противоположной стороне улицы, проходившей под поперечным шоссе, виднелась бесформенная груда металла — трагический итог погони. Глубокие борозды, оставленные рухнувшей машиной, тянулись по фасаду здания, десятью этажами ниже места, где стояли Грэхем и Воль. Колея, уводившая в мир иной…

Один из глазеющих водителей тараторил, ни к кому не обращаясь:

— Ужас! Чистый ужас! Он, должно быть, рехнулся. Просвистел, как пушечное ядро, снес ограждение и врезался в дом! — Зевака облизнул губы. — Ну и загремел! Что твой жук в консервной банке. Ужас, да и только!

Говоривший выразил чувства, обуревавшие всех остальных. Грэхем ощутил их волнение и страх. Их возбуждение, вурдалачий трепет, сплачивающий толпу, — а она, как и всегда в подобных случаях, уже роилась на дне трехсотфутовой пропасти.

«Массовая истерия — заразительна, — думал Грэхем. — Она растекается, словно незримый дымок дьявольских курений. Так и поддаться недолго. Даже уравновешенный человек может опьянеть, оказавшись в толпе. Опьянеть от могучего стадного исступления. Исступление — вкрадчивая отрава!»

Покуда он стоял, как зачарованный, глядя вниз, накатило иное чувство, прогнавшее мрачные раздумья, — страх, перемешанный с раскаянием. Подобное, пожалуй, испытывал бы чужестранец, угодивший в заморскую страну, где инакомыслие карается, а безопасные, ненаказуемые в родном краю суждения того и гляди приведут прямиком на виселицу. Чувство было столь острым и сильным, что пришлось основательно потрудиться, дабы обуздать разыгравшееся воображение. Оторвавшись от зрелища, открывавшегося с высоты, Грэхем толкнул Воля в бок:

— Здесь больше делать нечего. Мы шли за Дейкиным до конца — и вот он, итог. Пора…

Воль неохотно попятился от провала. Потерпевший фиаско вертолет уже садился на «воздушку», и лейтенант устремился к нему.

— Воль, из отдела по расследованию убийств, — коротко представился он. — Вызовите Центральное управление. Пусть мою машину отбуксируют в ремонт. Скажете еще, что я скоро позвоню и представлю рапорт.

Возвратившись к водителям, продолжавшим толкаться у ограждения, лейтенант опросил их и отыскал человека, направлявшегося в сторону Уильям-стрит, — обладателя древней четырехколесной таратайки, едва способной с адским грохотом выжать из себя пятьдесят миль в час. Воль снисходительно принял предложение подвезти, презрительно сморщил нос и забрался в кабину.

— Одни идут в ногу со временем, другие забегают вперед, а третьи безнадежно плетутся в хвосте. — Он брезгливо ковырнул потертую обивку сиденья. — Эта окаянная колымага была пережитком прошлого, еще когда Тутик воздвигал свои пирамиды.

— Тутанхамон пирамид не строил, — возразил Грэхем.

— Значит, братец Тутика. Или дядюшка. Или субподрядчик — один черт.

Водитель выжал сцепление и с ревом рванул вперед — да так, что голова у Воля дернулась. Лейтенант выбранился и обиженно обратился к Грэхему:

— Почему, спрашивается, я все время таскаюсь за вами по пятам? А потому: любому работяге приходится делать что велят. Никак, правда, в толк не возьму, что вы ищете — ежели ищете вообще. Вашему ведомству известны вещи, не предназначенные для прессы?

— Нам известно то же, что и вам. Просто у меня возникли смутные подозрения, а начальство приняло их всерьез. — Грэхем задумчиво рассматривал пожелтевшее от времени выщербленное ветровое стекло. — Я первый почуял неладное. А теперь за все мои заслуги придется либо раскапывать истину, либо трубить отбой.

— Выходит, я должен уступить вам пальму первенства по части подозрений? — Воль заерзал на сидении и жалобно воскликнул: — Подумать только! Сыщик, при исполнении обязанностей — и в таком драндулете! Ну и ну! Все вокруг только тем и занимаются, что помирают — вот мы и трясемся на катафалке. — Он опять поерзал. — Если так и дальше пойдет — вымажут меня дегтем и в перьях обваляют! Ладно уж, — покуда голова в полном порядке, останусь вместе с вами.

— Благодарствуйте, — Грэхем усмехнулся, разглядывая своего спутника. — Кстати, как тебя звать-величать?

— Артом.

— Спасибо, Арт.