В учебниках истории категорически указывают, что в такой-то год такого-то месяца завершилась, к примеру, эпоха феодальной раздробленности и начался капитализм. Беда в том, что жизнь не подчиняется линейному графику исторической хроники. Новый порядок, изменивший орфографию, правила рождения, женитьбы и смерти, даже календарь и меню ресторанов, этот новый порядок вовсе не наступил в одночасье. В определенно советском государстве граждане продолжали зарабатывать как умели. Так, всю жизнь державший частную лавочку торговец кофе, под угрозой декрета о ликвидации его дела, сменил лавочку на лоток, который таскал по дворам. И только уж когда совсем прижала пята власти – растворился, оставив нам запахи кофе и специй. Отличная иллюстрация этой моей нехитрой мысли – московский рынок букинистов. Такого рода торговля не поощрялась. Но рынок работал как часы. Которые, кстати, тоже можно было бы найти на толкучке, что в некоторые дни стихийно разрасталась вокруг книжных рядов. Более того, часы эти, скорее всего, были крадеными.

На книжный рынок я ходил всегда один. Репа отказывался «лезть в живопырку эту», а я пропадал там при каждой удобной возможности. Перед поездкой к жене Кулагина как раз образовалось немного времени. Я нарочно выбрался пораньше, даже нашел себе оправдание. Мне как-то раз повезло именно на барахолке еще в Ростове раскопать револьвер, фигурирующий в деле. И вот, мало ли – наткнусь на булавку, пропавшую из кабинета директора. Мысли о ее пропаже кололи каждый раз, как думал о смерти Кулагина. Кто и зачем ее взял?

Камни мостовой сияли в лужах, как морская галька. Птицы галдели по-утреннему бодро. Бульвары проснулись. Старушка в драной мантильке вывела на утренний моцион такую же пожилую собачку. Пионеры шагали в школу. Совслужащие торопились на работу. Толкучий рынок начинался при подходе к памятнику ученому в мантии Оксфордского университета. Для очистки совести я прошелся мимо перевернутых ящиков и корзин. И на ящиках, и прямо на земле была разложена всякая всячина, от головки репчатого лука до мраморной грации без ноги, свернутых пальто, цветных гравюр в рамах, выклеенных из разноцветной бумаги, вполне приличной мебели и старых отрывных календарей. Ни следа вещей, имеющих настоящую ценность. Ясно, затея безнадежная, наивная – да и толкучих рынков в Москве гораздо больше, чем в Ростове. А уж мест, где можно избавиться от краденой или «неудобной» вещи!.. Задумавшись, я остановился, уставившись на пальто с воротником из каракуля. Продавец тут же развернул товар, предлагая немедленно примерить. Честное слово, я на пару минут попал под его гипноз. Даже зачем-то пощупал подклад ненужного мне пальто, «ватин отличный», уверял продавец, поднося его к самому моему носу. Бывало, жулики вместо ваты подсовывали пеньку, а если покупатель сомневался, то расковыривали в приметном месте, демонстрируя «отличный ватин». Очнувшись, я пошел прочь. Вслед мне неслось:

– Не клиент, а умопомрачитель! Чтоб тебе вещь не на ватине, а на свиной щетине!

Я взбеленился, и, едва обернулся, продавец слился с рыночной толпой. Теперь уже я шагал не останавливаясь. С краю, у стены, запестрели картонные трубочки со вставленными зеркалами. Гражданин за лотком азартно выкрикивал: «Детская панорамка-калейдоскоп! Букашки, птички, таракашки!» Схватив бумажную пищалку, «тещин язык», он развернул ее и заголосил: «Теща околела, язык продать велела!» Я взял у него «настоящую китайскую головоломку» – хитро скрученную проволоку. «Двадцать четыре радости вам! – пропел торговец. И снова завел: «Детская панорама…» Здесь же я взял редкие пластинки для Эбергов, моего наставника и его дочери из Ростова. И наконец добрался до книжных лавочек и лотков. Над ними разместили плакат: «Не хочешь господских уз – заключи с книгой союз!» Торгуясь с собой, я отвел на букинистов ровно час, и ни минутой больше. Если верно высказывание о том, что рай у каждого свой, то это, пожалуй, был бы мой, будь я верующим, а не сомневающимся скептиком. Пещера восточных сокровищ меркла перед тем, что можно было здесь отыскать! Жаль, купить мог мало. Цены кусались, да и держать книги негде. Специально для моих находок я даже приобрел брезентовый рюкзак, он уже был забит почти под завязку. Книги лежали, разложенные по стопкам, в зависимости от цены. Я медленно брел вдоль рядов, присматривая что-нибудь новое. За эти долгие недели в столице я уже научился различать некоторые типы книготорговцев. Вот навстречу идет типичный офеня-книгоноша, всю жизнь шатающийся по захолустью. Он любит поговорить, но по-настоящему стоящие издания встречаются у него редко. А вот – ушлые, практичные торгаши, эти взглядом цепляют страждущего и вкрадчиво, иногда совсем полушепотом, уговаривают: “Гигиену новобрачных” полистайте! Занятная книжечка!» Само собой, многие из них знают, как обвести ротозея вокруг пальца. Иной раз вклеивают в середину разодранной книги страницы из другой – и готово, как новая! А в другой раз под обложкой собраний сочинений Толстого может оказаться сборник рецептов для домашней аптеки. У одного из развалов я остановился, заинтересовавшись германскими и французскими журналами. К стопке книг была прислонена картонка, указывающая, что «здесь продают книги по всем отраслям знания». Продавец, нацепив на руку потрескавшуюся лайковую перчатку, осторожно переворачивал ветхие страницы фолианта в темном переплете, учебник по старой орфографии, и не обратил на меня внимания. Лишь на минуту поднял голову и глянул на журналы:

– Сумеете прочесть?

– Сумею.

– Что ж, смотрите. Цена сходная.

Я выбрал несколько. Кстати нашелся интереснейший, хоть и небрежно переплетенный сборник статей по судебной психиатрии, теме, меня давно занимавшей. Пришлось немного поторговаться. Букинист хоть и обещал сходную цену, но заметив мою увлеченность, передумал и взвинтил.

– Что вы, товарищ, в цене упираетесь? Я книги продаю, мне на них не спать! Или вам хочется даром?

В конце же концов, когда я, уточнив у него время, заторопился, букинист сдался.

До места, где жила бывшая жена директора фабрики, ходил автобус. Добираться пришлось с пересадкой, до Каланчевской, а оттуда до Тверской заставы, теперь это была площадь у железнодорожного вокзала. Остаток пути я провел в узком, как пенал, тупорыленьком одноэтажном автобусе английской марки. Выглядел он щегольски, квадратный и блестящий. Но когда в две его двери набились граждане с пакетами и корзинами – сразу стал похож на цыганскую кибитку, казалось, даже рессоры просели. Трясясь, придерживая корзину тетки деревенского вида, под ее причитания «милок, спомогай, спомогай, из рук рвется», я пробовал сосредоточиться на мысли о сыне Кулагина. Не получалось. Воздух в автобусе был густой, хоть режь, а из теткиной корзины вовсю несло прелыми грибами и кислой ягодой. Наконец показались башенки, часы и шпили вокзала. Величественная арка здания кордегардии. Последняя остановка, «станция Березань, хошь не хошь, а вылезай», – пропела моя тетка, и я потащил ее корзину к выходу. Пришлось проводить до старообрядческой церкви неподалеку. Рядом была стоянка такси – мне не по карману. Да и лишнее. Довольно скоро я разыскал нужный адрес. У площади и вокзала кипела стройка, но чем дальше, тем проще становился вид улиц. Кое-где попадались и дощатые косые заборы. Дышалось здесь легче, и во всем была видна осень: кучи листьев, влажная и скользкая от черной жирной грязи мостовая.