Тем временем связи Кулагина продолжали проверять, и очень тщательно. Особенно с теми, кто мог выезжать за границу. Таких было немного, и среди них артисты театра варьете. Афишу его я достал из пиджака покойного директора. Цифры и буквы, нацарапанные на ней, оказались телефонным номером театра. Я проторчал на коммутаторе полдня, но выяснил только, что накануне смерти Кулагина ни из его квартиры, ни из кабинета вызовов по этому номеру не было. Товарищи из МУРа помогать не спешили, по понятной причине. Когда бы я или Вася ни зашли к ним, от нас отговаривались загруженностью. Все – старшие агенты, дежурные, мне стало казаться, что и уборщицы, – были заняты суточными сводками, выездами, делами… не до разговоров.

Вокруг здания театра варьете, под круглой, как в цирке, крышей, шла очередная грандиозная стройка. Тротуар, скользкий от осенней грязи, заполонили прохожие, спешащие домой. Дома, улицы – все как будто вылиняло под дождем. Театр задавал другое настроение самим фасадом. У чистых ступеней стоял шоколадный «Кадиллак», рядом дежурил красноармеец. Пестрые афиши в обрамлении лампочек обещали куплеты, миниатюры и самые разнообразные «малые сценические формы», а кроме того – «обозрения событий в стране и за границей». В вестибюле тепло, свет ламп отражается в зеркалах, издалека слышна тихая музыка. Плотные шторы на окнах прихвачены витыми шнурами, непогода за ними смотрится как декорация. Пока мы с Репой препирались с гардеробщиком в глубине вестибюля, у неприметной двери вырисовался силуэт гражданина в черной визитке и лаковых ботинках. Танцующим шагом он направился к нам.

– Вот начальство наше, – с облегчением воскликнул гардеробщик.

Гражданин в визитке издалека разводил руками:

– Товарищи, в чем дело? Наша программа согласована в Главреперткоме. Абсолютно марксистский подход!

Подлетев, представился: «Конферансье – руководитель театра». Фамилия прозвучала неразборчиво.

– Мы не по этому вопросу.

Конферансье явно успокоился, весело произнес:

– По какому же? Контрамарки? Не уверен, что могу помочь, – признался он, ненатурально огорчившись, кинув на гардеробщика взгляд «зачем пустил!». – Обратитесь в кассу! В ка-сс-у!

Я объяснил, зачем мы здесь. Конферансье вновь взвился.

– Товарищи из сыска уже были у нас! Мешали работать, репетировать дивертисмент. Теперь вы! Снова. Это прямо гротеск! У вас есть при себе бумаги, удостоверения?

Не успел я выдать подходящий расплывчатый ответ, как он потащил нас к той самой двери, из-за которой выскочил. Тем же торопливым шагом, переходя на рысь, бросая реплики, дал понять, что ничего предосудительного в знакомствах Кулагина с артистами театра «товарищи из сыска» не нашли. В театре тот действительно бывал, но связи его здесь были поверхностными. «Шапочными, дорогие товарищи! И только!» – восклицал конферансье-руководитель. Рассказал, что сам он Кулагина знал мало – «исключительно как специалиста, директора фабрики». Раз только был у него дома – «шумно… визит ради приличия». Припертый к стенке моей настойчивостью, из возможно интересного для «следствия» все же вспомнил один случай. Месяц тому назад Кулагин на джазовом концерте, будучи за столиком с дамой, очевидно, Зиной, столкнулся с сыном.

– Они, Кулагин и мальчик, говорили на повышенных тонах. И после быстро ушли! – протараторил конферансье. А еще упомянул, что сын Кулагина бывал в варьете вечерами и раньше.

Телефон стоял на столике с наборной крышкой в общем коридоре. В этот коридор выходили двери гримуборных и комнатки, заваленной афишами, где работали машинистки и художник. Любой, кто шел мимо, слышал звонок, брал трубку и громко подзывал адресата. Мы тут же стали свидетелями того, как это происходит. Телефон зашелся звоном, из гримуборной выпорхнула танцовщица с густо подведенными для сцены глазами, в пестром шелковом халатике. Услышав, кого просят, разочарованно пропела в трубку: «Ее еще нет, телефонируйте позже!» И скрылась. Конферансье, шагнув за ней, постучал и, тут же толкнув дверь, объявил: «Вот, можете спросить! Я вас оставлю». И тяжелой «рысью» поскакал вдоль коридора, стуча в двери: «Начинаем!» Барышня, накинув платок в цветах на столик, прикрыла беспорядок. Я успел заметить флаконы и баночки с узнаваемыми этикетками. Но ассортимент был обычный, таким пользуется вся Москва.

– Что вы хотите? – демонстративно отвернулась, принялась копаться в ящике стола. – Мне скоро на сцену.

– Вы не приметили, кто на этот номер звонил… – Репа хотел было назвать дату и время, но она, высоко подняв тоненькие брови, расхохоталась.

– Товарищи мужчины, вы шутите? Понятия не имею, кто сюда звонит. Не держу ни секунды в памяти. В нашей суете это немыслимо!

– А знакомы ли вы с директором фабрики «Красный парфюмер», Кулагиным? – спросил я. – Он, говорят, приглашал кого-то из труппы к себе домой, на вечера?

Я принялся было описывать Кулагина, но она упрямо помотала головой:

– Со мной все хотят познакомиться. Я не запоминаю, – повторила со вздохом.

Я вынул из-под платка на столике коробку, поставил на край.

– А я думаю, Кулагина вы помните.

– Ох, ладно! Нет.

Отвечая, она еще ниже наклонилась к ящичку, пряча глаза. Я хмыкнул.

– Говорю вам, нет! Намеки ваши оскорбительны. – Ящичек с треском закрылся. – Это его сын, милый мальчик, здесь бывал. Он мечтает выучиться на трубача, джазиста. Ну и делал мне мелкие подарки. Вот, принес духи!

Стала понятна нелюбовь Кулагина к увлечению сына джазом.

– С ним самим, этим мальчиком, я говорила, ну… может, пару раз. Дома у них не бывала. Проверяйте сколько угодно!

Послышался стук в двери, возвращался наш провожатый. Мы услышали: «Товарищ, довольно молодой… чистенький блондинчик. Волоса как у поэта». Барышня насмешливо протянула мне:

– Ищут вас.

Сунулся конферансье и закричал:

– Товарищи, вы срываете концерт!

Едва поспевая за ним, Репа быстро, полушепотом, уточнил:

– Ты про Кулагина знал, что ли? Откуда?

– Догадался. Когда увидел духи.

– Надеюсь, у вас больше нет вопросов! – Конферансье вдруг резко остановился при входе перед сценой. Зал уже наполнялся людьми. Поняв, что мы не спешим уйти, он нехотя, через силу, предложил:

– Останетесь? Но должен предупредить – цены! – И взял с ближайшего столика написанное фиолетовым шрифтом с завитком меню: «заливной судак, цыпленок в коньяке, пломбир». Разозлившись, я вернул меню на столик:

– Мы посмотрим программу.

Он махнул официанту, тот подлетел с восклицанием «праааашу!», выдвинул стул.

Конферансье, скривившись в радушной, как стенка карцера, улыбке, пробормотал:

– Как угодно, как угодно!

И исчез.

Меню мы с Репой сразу отложили. Я попросил расторопного официанта принести кофе, чтобы не было совсем уж неловко сидеть. Звучала музыка, зажигались и гасли огни, но я был настолько занят своими мыслями, что почти не следил за представлением. Мысль, зудящая, как комар, не давала мне покоя, даже не мысль, а обрывок чьих-то слов, замечание, оброненное вскользь, или какой-то предмет… Это нечто тревожащее я увидел или услышал именно здесь, в варьете. Вася глазел на сцену и по сторонам, я был ему благодарен, что он не пристает с разговорами. Зал окружали колонны, расширяющиеся кверху, напоминающие бокалы с игристым вином. Под потолком парила люстра. Пространство перед сценой уставлено столиками, на каждом – лампа с розовым абажуром. Картина la vie en rose[13] по-советски, как называли ее буржуазные корреспонденты, отмечая, что «Красная Россия становится розовой». В самом деле, жизнь в увеселительных заведениях снова била ключом. После отмены НЭПа несколько лет рестораны были открыты только для иностранцев, за заливного судака и коньяк плату принимали в твердой валюте. Теперь же революционный аскетизм сменялся призывом к «комфортному советскому быту». Оркестры наигрывали танго и фокстроты, тоже вышедшие из опалы, клеймо «салонной имитации полового акта» с них сняли. Публика за столиками пестрая. Военные, «совбуры» – советские буржуи, богемного вида щеголи, все с дамами. Те в бархатных и шелковых, сшитых явно у портних, нарядах. Ничего из «Москвошвеи», где «взамен всех видов платья устанавливался единообразный фасон». Официанты сноровисто сновали меж столиками, разнося бутылки и закуски. Оркестр на сцене сменил другой артист. Обводя взглядом зал, пытаясь поймать тревожащее воспоминание, я то и дело натыкался на нашего гарсона… Балалаечник-виртуоз вызвал гром аплодисментов. Едва он затих, я, шепнув Репе пару слов, выскочил из-за стола. Наконец мне удалось поймать, прихлопнуть мысль-комара, ту, что «зудела»! Я промчался по коридорам театра до телефона у гримуборных и набрал знакомый номер. Не прошло и получаса, как официанта в щегольских приметных ботинках «джимми» вывели из зала. Напомнил он мне не реального человека, а его описание – налетчика из булочной. А главное, этот его возглас «прааашу!» Едва увидев милиционеров, гарсон-налетчик дал деру, развеяв всякие сомнения. Пришлось нам побегать!

На сцене расстроенный, встрепанный конферансье громко восклицал: «Программа продолжается, товарищи!» Мы уже собрались уйти, как тут на сцену быстро поднялись новые музыканты. На первых же нотах я на короткое время забыл про догонялки с официантом, хамство конферансье, мертвого Кулагина. Ритм, энергия, медовый стон саксофона, резкий голос труб – все это захватило меня.

Конечно, я слышал джаз и раньше. В СССР в то время его привечали как музыку негров, нации, угнетаемой капиталистами. Он звучал всюду, на танцплощадках и в кинофильмах. Но в тот вечер я по-настоящему влюбился в музыку. Оркестр не играл – музыканты виртуозно перекидывались аккордами, как репликами, барабанщик отбивал такт с бешеной, веселой энергией, тромбон откликался, резко обрывая музыкальную фразу. Когда музыканты раскланялись, я сидел все еще немного оглушенный. Но тут начался новый номер – декламация. Переглянувшись, мы с Репой поднялись и двинулись к выходу. Оставленных за кофе денег, бюджета пары обедов, было не жаль, даже наоборот. Я шел, невольно шагая в лад синкопированному ритму рэгтайма внутри меня.

За официанта нам с Васей в МУРе были благодарны. И связь с его участием в налетах отыскалась, кассирша оказалась его бывшей тещей! Она навела и на первую булочную, организовав удачный для налета момент. А ограбление, где погиб сторож, бандиты и вовсе предприняли, чтобы скрыть ее же регулярное воровство из кассы. Но вот о событиях на фабрике с нами по-прежнему говорить избегали.