Воздух улицы, плотный, полный смога, показался свежим. Со двора выезжал грузовичок с милиционерами. Мы с Репой рванули к нему, размахивая руками. Успели вскочить. Репа сунул мне бублик, буркнув, что взял их в столовой. Торопливо жуя, Вася набросал мне картину его расспросов. Выходило, что весь день около кабинета были люди. Но при желании по лестнице на галерею можно пройти и незамеченным, к примеру, в перерыве на обед или поздним вечером. Дверь у лестницы (где курили рабочие) хлипкая, толкни, и все. Но замок на ней все же цел. Подозрительных лиц вроде никто не видел, но точно не скажут – уж больно много народу на фабрике. Нос просмотрел папку, которая хранилась в сейфе, и подтвердил, что все записи на месте. Смерть Кулагина на первый взгляд имела мало смысла. Если хотели добыть бумаги, то безопаснее подкупить, шантажировать, запугать или убедить. А если не удастся, то вскрыть кабинет, когда хозяина не будет.

– Я тут подумал, – я отломил еще от бублика, – ведь и забирать бумаги было необязательно.

Машину тряхнуло, Репа икнул, проглотил ругательство с куском.

– Вот! И этот Нос так же сказал! Можно ведь списать что нужно. Сделать копию. Ключи, конечно, от сейфа были нужны. Я расспросил – они вроде имелись только у покойного, самого Кулагина. Он держал их при себе. Хотя опять же шнифер [10] этот за секунду вскрыл.

– У него опыт!

На выезде из ворот я застучал по кабине, крикнул, что нужно забросить нас на квартиру к Кулагину. Шофер не стал спорить, свернул в нужную сторону.

Вопрос с жильем в Москве стоял остро, хуже, чем в провинции. Поначалу спали в уплотненных квартирах на столах и подоконниках. И даже правительственные чиновники, переехавшие из Петербурга в Москву, жили, вплоть до недавнего времени, в реквизированных гостиницах. Для служащих крупных предприятий спешно строились новые дома. Москва гудела, вся в строительных лесах и котлованах. Новое жилье должно было стать провозвестником пролетарского быта. «Новый человек», лишенный буржуазных предрассудков, по замыслу архитекторов должен был жить в домах-коммунах. Проводить время в коллективе, не отвлекаясь на личное, не давая «половому вопросу» мешать труду и сознательному отдыху. Это были дома, где небольшие комнаты разделяли не двери, но перегородки, и где в первых этажах помещались столовые и прачечные. Советский трудящийся не должен растрачиваться на быт. Но Кулагину, можно сказать, повезло. При жизни. Квартиру ему устроили по линии фабрики, в бывшем доходном доме, куда въехало объединение по переработке сельхозпродукции. На первом этаже разместили склад муки. А часть квартир отдали служащим из числа управляющего аппарата нескольких фабрик. Дом торчал на углу Калашного и Нижнего Кисловского переулков. Силуэт молочной бутылки, строгий, как постовой. Пестрый фасад. Синие надписи (роспись-реклама треста) – повторы рифмованных строчек: «Нигде кроме как в Моссельпроме». Другой стороной он выступал к Арбатской площади. Венчала здание железобетонная башня, будто мало семи этажей, выступов и надписей. При достройке одна стена рухнула, завалив Калашный переулок битым кирпичом и железом. Но сейчас строение выглядело внушительным, крепким. В этом доме, хоть и причудливом, были просторные квартиры, высокие потолки, оборудованные ванные комнаты. Поднялись на этаж. Открыла, вероятно, помощница по хозяйству. Лицо в пятнах, глаза красные – здесь, конечно, уже все знали. В коридоре я чуть не споткнулся. Хаотично нагромождены вещи, к стене прислонен матрас. Без лишних расспросов нас провели в комнату. Распахнутые белые двери и окна, в зале черный рояль, гнутые ножки кресел. На столике шахматная доска. Пахнет нафталином и вощеным паркетом. В центре комнаты нас дожидался сын покойного Кулагина, тощий подросток нервического склада. С отцом сходства почти нет, разве что форма головы, удлиненная, как дыня. Бледный, как сказано поэтом, «с глазами гуся», чуть навыкате. Растерянно шагнул вперед, протянул руку:

– Николай. В честь отца. Но вы, наверное, уж знаете, – голос хрипловатый, юношеский. На вид никак не старше лет 17.

Я представился, продолжил:

– Нужно поговорить с вами, прошу простить, что в такой неподходящий момент.

Он заверил, что все понимает. Пометавшись немного, не зная, где сесть, наконец опустился на диван, откинулся и тут же провалился в мягкую спинку, побледнел еще больше и предложил мне стул. Крикнул: «Чаю!» Я не стал отказываться, фабричный бублик встал комом в тряске. Мы молчали. Репа еще внизу сказал мне: «Давай уж ты, я сегодня на фабрике наговорился, во! По самое горло!» Я, признаться, устал и собирался с мыслями. Николай, все больше нервничая, не выдержал:

– Вы хотели сказать, спросить про отца? Нам был звонок. Что же, сердце?

– А у него были проблемы? Жаловался врачам?

– Да нет. – Он отстранился от спинки дивана и присел на краешек – Нет. Но темпераментный был. Всегда… мог. В общем, что же тогда?

– Точно будет известно позже. Пока вот что я хотел бы спросить…

Вошла помощница, принесла чайник, сахарницу, плетеную корзинку с сушками.

– Хранил ли ваш отец дома бумаги, рабочие записи? Например, папку желтую, с тесемками.

– Ее я не видел. Иногда он что-то привозил. Работал в кабинете. Но никогда не оставлял. Всегда увозил с собой.

Помощница встала у стены. Я поймал ее взгляд.

– В кабинете у Николая Михайловича был ящик, который он всегда запирал, – подсказала она. – С бумагами он аккуратно!

И Николай тут же подтвердил: «верно».

– Каким он был в эти дни? Не переживал, не выглядел расстроенным?

– Нет, нет. Абсолютно все как всегда!

– У него был широкий круг знакомств, может, появились в окружении новые люди?

– Да, у нас часто гости. Я и сам теперь думаю, но никто конкретно не приходит на ум.

– Звонки?

– Ну вот были, были звонки! И все больше к вечеру. Но отца так и не застали.

Помощница, переступив с ноги на ногу, заметила негромко:

– По телефону я отвечала. Не разобрала голос. Может, женщина, но и парень мог быть.

– Вы Кулагину о них говорили? Как он реагировал? Злился, может, или расстраивался?

– Ничего не говорил, но было раз – отмахнулся. Велел отвечать, что его нет.

Николай, слушая, пару раз энергично кивнул. Я спросил его:

– А не было ли случая, что у вас интересовались работой отца? Допустим, новинками на фабрике. Может, даже хорошие знакомые, девушки?

Он помрачнел.

– У меня нет близко знакомых девушек, и о работе отца меня никто не спрашивал. Моих друзей она не занимает.

– А что же тогда? – Я улыбнулся. Но ему это не понравилось.

– Джаз, поэзия. Современная! Не думаю, что это интересно вам, в милиции.

– В самом деле, сейчас меня интересует другое. А именно вот что. В тот самый день, накануне, вы ведь поругались с отцом?

Руки подростка затряслись, он сунул их между коленей.

– Это не ново! Не ново, абсолютно. Мы ругались часто. Из-за музыки. Из-за всего. Множество тем.

– И, наверное, из-за скорых перемен?

Он с ненавистью посмотрел в сторону коридора, где был приткнут матрас.

– Я все это выставлю. На улицу. Клянусь! – вдруг взорвался. – Что мне рассказывать! Все на фабрике знают, и вы, уверен, тоже. Отец хотел, чтобы эта… жила с нами! Грузчики приволокли ее скарб.

Он говорил быстро, нервно. То и дело потирая лицо, ероша волосы.

– Отец выселил маму! Вынудил уйти! Я хотел ехать с ней, но она упросила, уговорила. Тех денег, что он ей давал, едва хватает на нее саму! Подлый, подлый шантаж, сделать так, чтобы я жил в его доме и не мог ничего, ничего! Мне 16! Я просился на фабрику, хоть разнорабочим. Кем угодно! Абсолютно! Но он поставил условие. Поступить, и обязательно на тот курс, что он выберет. А я бы все равно ушел. Ушел!

Репа, вытащив тетрадь, спросил адрес матери. Парень насупился, но дал.

– Вчера вы чем весь день были заняты?

Он уже сник, сжался. Буркнул, глядя в сторону, что с утра учился, был в библиотеке. А после дома. И никуда не выходил. Принес нам записную книжку с телефонами, именами. Несколько недавних писем, адресованных отцу, – личных и от пары ведомств.

Кабинет Кулагина примыкал к его спальне. В обеих комнатах был образцовый порядок. Сильно пахло одеколоном, миндальным мылом и немного нафталином, как во всей квартире. На полках и столике у кровати журналы, фотографии. Пластинки. Несколько гипсовых бюстов.

– Вы здесь наводите порядок? – поинтересовался я у помощницы.

Кивнула:

– Каждый день.

Осматриваясь, я задавал те же вопросы: новые люди, звонки. Она отвечала спокойно и равнодушно, что все было как всегда. И что в дела хозяев не «приучена соваться». Вопросу о том, действительно ли сын Кулагина был дома весь вечер, удивилась, кивнула уверенно, сложив руки на переднике: «А где же ему быть? Он мальчик порядочный». Выходя, уже в прихожей, я осторожно сжал ткань короткого пальто-бушлата на вешалке. Пальто было влажным, как и плотный шарф под ним.