Черный шлюп «Хернинг» вышел из Мариагер-фьорда. Попутный ветер наполнил паруса, и судно с доброй скоростью поплыло на север. Оказавшись на палубе, Тауно, Эйджан и Кеннин сбросили человеческую одежду — это вонючее душное тряпье, в котором им пришлось для маскировки ходить несколько дней, пока шли переговоры с Ранильдом Есперсеном. Шестеро из восьми моряков алчно вскрикнули, увидев Эйджан, прикрытую лишь переброшенными за спину распущенными медно-красными волосами. Все они были грубы и неотесаны, покрыты шрамами от бесчисленных драк, искусаны вшами, а их подбитые ватой рубашки и штаны, как и кожаные камзолы были заляпаны застарелыми и вонючими жирными пятнами.

Седьмым был семнадцатилетний парнишка Нильс Йонсен. Незадолго до Тауно он, желая помочь матери-вдове растить младших братьев и сестер, пришел в Хадсунд в поисках работы, но не смог отыскать ничего, кроме места на «Хернинге». Это был худощавый симпатичный парень с соломенными волосами и свежим лицом. При виде обнаженной Эйджан его глаза наполнились слезами.

— Как она прекрасна, — прошептал юноша.

Восьмым был капитан. Он нахмурился и сошел с полуюта, заслоняющего рулевого у румпеля от ветра и волн. Ниже носовой палубы, на которой возвышалась мачта, находилась главная палуба, тоже с мачтой, двумя люками и талями; там лежал груз, перевозившийся не в трюме, был там еще блок красного гранита длиной в три фута и весом около тонны, десяток более мелких якорей и множество канатных бухт.

Ранильд подошел к детям морского царя, когда они, примостившись вместе с Ингеборг у левого борта, разглядывали проплывающие мимо длинные холмы Ютландии. Стоял ясный день, солнце ослепительно сверкало на серо-зелено-голубых шапках гор. В оснастке свистел ветер, а корпус корабля потрескивал всякий раз, когда бушприт шлюпа в виде фигуры с зажатой в зубах костью поднимался из волны. Над головами, словно метель, крича мельтешили белокрылые чайки. Пахло солью и смолой.

— Эй, вы! — рявкнул Ранильд. — Кровь божья! Приведите себя в приличный вид!

Кеннин с отвращением взглянул на капитана. Долгие часы им пришлось торговаться с ним в задней комнате гостиницы со скверной репутацией, и уже привычная грубость Ранильда показалась теперь оскорбительной.

— А ты кто такой, чтобы говорить о приличиях? — фыркнул Кеннин.

— Остынь, — негромко бросил ему Тауно.

Он относился к капитану не с большей любовью, но все же несколько спокойнее. Ранильд был хотя и невысок, но широкогруд и мускулист. Черные, никогда в жизни не мытые волосы обрамляли грубое лицо с перебитым носом и блеклыми глазами; сквозь бороду, отросшую почти до живота-бочонка, виднелись щербатые зубы. Одет он был так же, как и вся команда, но на поясе у него висели короткий меч и нож; обут он был в сапоги из мягкой кожи, тогда как его моряки ходили в башмаках, а то и просто босиком.

— В чем дело? — спросил Тауно. — Ты, Ранильд, можешь не снимать одежду, пока она не сгниет и не свалится с тебя сама. Но мы-то здесь при чем?

— Герр Ранильд, водяной! — Рука капитана сомкнулась на рукоятке меча. — Мои предки были юнкерами[15] уже тогда, когда твои ползали по дну среди рыб! И я тоже дворянин, разрази меня гром! Это — мой корабль, я снарядил его на свои деньги, и клянусь божьими костями, вы или будете делать то, что вам говорят, или повиснете на нок-рее!

Кинжал Эйджан вылетел из ножен и сверкнул у глотку капитана.

— Если только мы сами не повесим тебя за твои завшивленные баканбарды! — прошипела она.

Руки моряков потянулись к ножам и такелажным костылям. Ингеборг втиснулась между Эйджан и Ранильдом.

— Что вы делаете? — воскликнула она. — Уже успели вцепиться друг другу в глотки? Вы не получите золото без морских людей, герр Ранильд, а они его — без вашей помощи. Во имя Иисуса, разойдитесь!

Эйджан и Ранильд сделали по шагу назад, все еще пронзая друг друга злобными взглядами. Ингеборг опять быстро заговорила:

— Кажется, я знаю, в чем тут дело. Герр Ранильд, эти дети чистого моря расчесали себя до крови за дни, проведенные в городе, где на улицах роются свиньи, и за ночи в комнатах, полных вони и клопов. Но вам, Тауно, Эйджан и Кеннии, все-таки следует прислушаться к доброму совету, пусть далее и не очень вежливо сказанному.

— К какому же? — поинтересовался Тауно.

Ингеборг сильно покраснела, опустила глаза, переплела пальцы и еще тише сказала:

— Вспомните наше соглашение. Герр Ранильд хотел, чтобы ты, Эйджан, ложилась с ним и его людьми. Ты отказалась. Я сказала, что... буду делать это сама, и так мы пришли к согласию. А ты, Эйджан, очень красива — красивее любой смертной девушки. И с твоей стороны неверно и несправедливо выставлять свои прелести напоказ перед теми, кто может лишь смотреть на них. Наше путешествие под угрозой. Мы не можем допустить никаких раздоров.

Эйджан прикусила губу.

— Я об этом не подумала, — призналась она, но тут же, сверкнув глазами, добавила: — Но чтобы не носить эти воняющие хлевом тряпки теперь, когда уже не надо маскироваться, я лучше убыо всю команду, и мы вчетвером поведем корабль сами.

Ранильд открыл было рот, но Тауно опередил его.

— Пустой разговор, сестра моя. Послушай, мы можем смириться с тряпками, пока не минуем Элс. Там мы нырнем на то место, где стоял Лири, и добудем подходящую одежду... А заодно и смоем по пути грязь от этой.

Так был достигнут мир. Но и после Элса мужчины продолжали с вожделением заглядываться на Эйджан, потому что переливающаяся разноцветной чешуей накидка из трехслойной рыбьей кожи, которую достали для нее со дна моря, почти не скрывала холмы ее грудей и едва достигала бедер. Однако, к счастью для девушки, у них была Ингеборг.

Людскую одежду им тоже дала Ингеборг. До Хадсунда она добралась в одиночку, через леса, полные бродяг. Там ей удалось заинтересовать Ранильда предложением Тауно. Затем она встретилась с водяными на берегу Мариагер-фьорда. Когда сделка была заключена и они ударили по рукам, Ранильд принялся уговаривать своих людей отправиться вместе с ним. Олув Ольсен, сухопарый и угрюмый, с пепельно-бледной кожей, не колебался ни секунды — его жизнью правили нажива и жадность. Торбен и Лейв сказали, что им уже доводилось видеть перед собой острую сталь, а впереди их ждет лишь петля, так что пусть спрут, пусть что угодно другое — какая разница? Палле, Тиге и Сивард позволили себя уговорить. Но последний из экипажа Ранильда, Ааге, отказался, и именно потому вместо него на корабле появился Нильс Йонсен.

Никто не спрашивал Ранильда, что стало с одним из его моряков. Секреты важно сохранять, и даже дворянин иной раз бывает вынужден поработать «могильщиком». Ааге просто больше никто никогда не видел.

В тот первый день «Хернинг» миновал широкие пляжи, мыс Ска, где громыхал прибой, и через пролив Скагеррак вышел в Северное море. Ему предстояло обогнуть Шотландию, затем направиться на юго-запад и проплыть сотню миль мимо Ирландии. И хотя шлюп слыл быстроходным кораблем, ему нужен был посланный Богом ветер, чтобы проделать этот путь менее чем за две недели; так оно на деле и оказалось.

Корабль плыл без груза, с одним балластом, и моряки спали внизу, в просторном пустом трюме Тауно и остальные сразу отказались от этой мрачной грязной, полной крыс и тараканов пещеры, и отдыхали на палубе. Они обходились без спальных мешков или одеял, довольствуясь соломенными матрацами. Когда корабль шел медленно, они прыгали за борт и плавали вокруг него, иногда исчезая под водой на час-другой.

Ингеборг однажды сказала Тауно, что с радостью оставалась бы вместе с ними на палубе, но Ранильд велел ей ночевать в трюме, чтобы с ней мог переспать любой желающий. Тауно покачал головой.

— Люди — жестокие создания.

— Твоя сестра стала человеком, — возразила она. — И неужели ты забыл свою мать, отца Кнуда или друзей в Элсе?

— Н-нет. И не тебя, Ингеборг. Когда мы вернемся домой... Но я, конечно, все равно покину Данию.

— Да. — Она отвела глаза. — У нас на корабле есть еще один хороший парень — Нильс.

Он, единственный из всех моряков, не пользовался ею, всегда был приветлив и вежлив. (Тауно и Кеннин тоже держались подальше от этой трюмной подстилки; ведь ее тело теперь делили не честные крестьяне и рыбаки. Им же самим хватало ласковых волн, игр с тюленями и дельфинами и текучих морских глубин). На Эйджан Нильс лишь грустно поглядывал издали, а когда не стоял на вахте, то застенчиво бродил за нею следом.

Остальной экипаж общался с водяными только при необходимости, но не больше. Они брали пойманную ими свежую рыбу, но съедали ее молча — словно тех, кто ее принес, вовсе не существовало. Ингеборг слышала, как моряки ворчали под нос: «Проклятые язычники... спесивые... говорящие животные... — хуже евреев... нам многие грехи простятся, если мы перережем им глотки, разве не так?.. Ух, прежде чем воткну свой нож в ту голоногую девку, я с ней проделаю и кое-что другое...»

У Ранильда к водяным было свое отношение. Когда несколько его попыток завязать дружбу наткнулись на решительный отказ, он начал их сторониться. Тауно поначалу пытался пойти ему навстречу, но разговоры капитана оказывались или скучны, или попросту внушали ему отвращение, а лицемерить Тауно не умел никогда.

Но Нильс ему нравился, хотя они редко разговаривали — Тауно был по природе молчалив, если только не начинал сочинять стихи. К тому же, по возрасту Нильс был ближе к Кеннину, и вскоре юноши обнаружили, что у каждого есть запас шуток и воспоминаний, которыми приятно обмениваться. Каждый день много часов тратилось на плетение из канатов большой сети. Нильс и Кеннин, не обращая внимания на бродивших вокруг угрюмых мужчин, частенько посиживали рядом за этой работой, смеялись и болтали.

— ...клянусь, единственный раз в жизни я увидел тогда удивленную устрицу!

— Ха, а я вот помню, давно — я тогда еще совсем был сопливой килькой — было у нас несколько коров. Повел я одну из них к быку своего родича, У дороги стояла большая водяная мельница, и еще издалека я увидел, что она работает. А корова-то хуже человека видит, и эта влюбленная дура только и поняла, что где-то близко стоит что-то большое и ревет. Тут она как помчалась вперед, сама мычит, даже недоуздок из руки вырвала. Я ее, конечно, скоро поймал — она сама остановилась, как только до нее дошло, что это не бык. Видел бы ты ее — такая стояла вся несчастная, будто проткнутый булавкой рыбий пузырь. Повел я ее дальше, а она ковыляет да спотыкается, словно ее по голове огрели.

— Хо-хо, дай я лучше тебе расскажу, как мы с парнями нарядили моржа в царские одежды моего отца...

Эйджан часто подсаживалась к ним — послушать и посмеяться. Она не изображала из себя важную даму, хоть у русалок и есть такая склонность. Свои рыжие локоны она обычно распускала по плечам, кольца, ожерелья и шитые золотом наряды надевала только во время праздников и предпочитала охотиться на китов и бросать вызов опасному прибою на рифах, чем скучать дома. Живших на берегу она большей частью презирала (но это не мешало ей бродить по лесам и восхищенно любоваться цветами, оленями белками, феерией осенних листьев, а зимой — белизной снега и сверканием ледников). Но некоторые люди, в том числе и Нильс, нравились ей. Она не занималась любовью с братьями — то был единственный христианский закон, который Агнетте удалось накрепко внушить своим детям, — но теперь мужчины ее народа уплыли неизвестно куда, а парни из Элса остались далеко позади.

«Хернинг» резал носом волны днем и ночью, в шквалы и в штиль, пока не достиг Оркнейских островов. Это произошло в светлый летний вечер перед восходом полной луны. Погода стояла мягкая, дул ровный ветерок. Тауно и Ранильд решили, что идти между островами вполне можно и ночью, к тому же братья предложили плыть перед кораблем и высматривать дорогу. Эйджан тоже хотела отправиться с ними, но Тауно сказал, что кому-то придется остаться на корабле на случай возможных неприятностей вроде внезапного нападения акул, и, когда они бросили жребий, ей досталась короткая соломинка. Она ругалась четверть часа подряд, ни разу не повторившись, и лишь потом успокоилась.

Вот почему она оказалась в одиночестве на главной палубе неподалеку от носового кубрика. Один из моряков сидел на марсе, скрытый от нее раздутым парусом; рулевой стоял под полуютом, укрытый его тенью. Все остальные, научившиеся доверять братьям в том, что касалось моря, храпели внизу.

Все, кроме Нильса. Он поднялся на палубу и увидел там Эйджан. Лунный свет, рассеиваясь в волосах, мерцал на ее накидке, освещал лицо, грудь и руки. Он заливал чистым светом палубу, переливающейся дорожкой струился от самого горизонта до пенного кружева на маленьких волнах, мягко шлепавших о борт. Босоногий Нильс ощущал эти легкие удары, потому что корабль был загружен лишь настолько, чтобы не потерять остойчивость. Обшитый крест-накрест полосами кожи парус, уныло-бурый при дневном свете, теперь возвышался над ними заснеженным горным пиком. Потрескивали снасти, шелестел ветер, бормотало море. Было почти тепло. В сонном полумраке невообразимо высоко мерцали звезды.

— Добрый вечер, — робко произнес Нильс.

Она улыбнулась, заметив высокого испуганного парня.

— Привет.

— А ты... мне... можно побыть с тобой?

— Конечно. — Эйджан показала на море, где вдалеке в лунном свете виднелись двое пловцов. — Как мне сейчас хочется быть с ними! Попробуй отвлечь меня, Нильс.

— Ты... ты любишь море, правда?

— Что еще любить, как не его? Тауно когда-то сочинил стихотворение... Я не могу хорошо перевести его на датский, но попробую: «Вверху оно танцует, облаченное в солнце, луну, дождь, ветер, брызги чаек и поцелуи пены. Внизу оно зеленое и золотое, спокойное, ласкающее всех — оно, чьи дети в несчетных косяках, стаях и стадах, источник и прибежище всего мира. Но в самом низу оно хранит то, что не позволяет увидеть даже свету — тайну и ужас, то лоно, в котором вынашивает самоё себя. Дева, Мать и Владычица Неведомого, прими в конце мои усталые кости!..» Нет! — Эйджан покачала головой. — Неправильно. Быть может, если ты подумаешь о своей земле, о зеленом колесе ее года, и о... Марии... носящей одежды цвета небес, тогда, быть может, ты сможешь... сама не знаю, что пытаюсь сказать.

— Не могу поверить, что у вас нет душ! — негромко воскликнул Нильс.

Эйджан пожала плечами. Настроение ее изменилось.

— Говорят, наши предки дружили с древними богами, а до этого — с еще более древними. Но мы никогда не приносили им даров и не молились. Я пыталась понять мысли людей, но так и не смогла. Неужели Богу нужны рыба или золото? Неужели его волнует, как вы живете? Неужели он не совершит задуманного, если вы не станете, хныкая, пресмыкаться перед ним? Неужели его заботит, как вы к нему относитесь?

— Для меня невыносима сама мысль, что ты когда-нибудь обратишься в ничто. Умоляю тебя, прими крещение!

— Хо! Скорее ты переберешься жить в море. Жаль, что не могу помочь тебе сама. Мой отец знает нужные чары, а мы трое — нет. — Она накрыла его руку своей ладонью. Пальцы Нильса до боли стиснули край борта. — Но я с радостью возьму тебя, Нильс, — тихо добавила она. — Пусть ненадолго, но я хочу поделиться с тобой тем, что люблю.

— Ты слишком... слишком добра. — Он повернулся, собираясь уйти, но она удержала его.

— Пойдем, — улыбнулась Эйджан. — На носовой палубе темно, и там мое ложе.

Тауно и Кеннин не зря плавали в море. Они предупредили капитана о рифе, а позднее заметили дрейфующую лодку, вероятно, отвязавшуюся от какого-то корабля. В это время года корабли были частыми гостями в этих водах. Когда на рассвете братья поднялись на борт, Ранильд даже ощутил к ним симпатию.

— Божьи камни! — проревел он, шлепая Кеннина по плечу. — А ведь ваше племя могло бы зашибать неплохие деньги на королевском флоте или у купцов Ганзы.

Кеннин высвободил плечо.

— Боюсь, у них не хватит денег, — засмеялся он, — чтобы заставить меня нюхать вонь помойной ямы, которая идет из твоего рта.

Ранильд бросился в драку, но Тауно встал между ними.

— Довольно! — крикнул старший брат. — Мы все знаем, что дело следует сделать. И знаем, как будет разделена добыча. Советую не переступать черты — и той и другой стороне.

Ранильд нехотя отошел, плюясь и изрыгая проклятия. Его люди недовольно ворчали.

Вскоре после этого четверо свободных от вахты моряков окружили Нильса на полуюте и принялись, хихикая, толкать его локтями. Нильс сдержался, и тогда они вынули ножи и пригрозили порезать его, если он не станет им отвечать. Позднее они утверждали, что не говорили этого всерьез. Но то было позднее, а тогда Нильс вырвался, сбежал по трапу и бросился на нос.

Братья и Эйджан спали возле носового кубрика. Был ясный день, дул легкий ветерок, на горизонте виднелось несколько парусов. Над близким берегом мелькали крылья чаек.

Дети водяного проснулись с животной быстротой.

— Что случилось? — спросила Эйджан, становясь рядом с Нильсом и вытаскивая стальной кинжал. Как и братья, она тоже попросила Ингеборг купить ей оружие за кусочек золота из Лири. Тауно и Кенни и встали по бокам с гарпунами в руках.

— Они... о, они... — От волнения щеки Нильса покрылись белыми и красными пятнами, язык застыл во рту.

К ним вразвалку направлялся Олув Ольсен, следом с ехидными ухмылками приближались Торбен, Палле и Тиге. (Ранильд и Ингеборг спали внизу. Лейв стоял у руля, Сивард сидел наблюдателем на марсе — оба они подзуживали товарищей, выкрикивая дурацкие шуточки). Помощник капитана моргнул белесыми ресницами и оскалил в ухмылке большие бычьи зубы.

— Так что, русалка! — воскликнул он. — Кто будет следующим?

Глаза Эйджан стали серыми, как штормовое море.

— Что ты имеешь в виду? — отозвалась она. — Если только в твоем тявканье вообще есть хоть какой-нибудь смысл!

Олув остановился в пяти шагах от угрожающе выставленных гарпунов.

— Прошлой ночью Тиле стоял у руля, — раздраженно сказал он, — а Торбен торчал на мачте. Оба они видели, как ты ушла под носовую палубу с этим молокососом. А потом слышали, как вы там перешептывались, возились, стучали и стонали.

— Тебе-то какое дело до моей сестры? — ощетинился Кеннин.

Олув помахал пальцем.

— А такое, что до сих пор мы, как честные люди, оставляли ее в покое. Но раз уж она расставила ноги для одного, то сделает это и для остальных.

— Почему?

— Почему? Да потому что мы здесь все делаем одно дело, понял? Да и вообще, какое право имеет морская корова задирать нос и выбирать, кого захочет? — Олув усмехнулся. — Я первый, Эйджан. Обещаю, ты получишь гораздо больше удовольствия с настоящим мужчиной.

— Убирайся, — сказала девушка, дрожа от ярости.

— Их тут трое, — Олув повернулся к товарищам. — Малыша Нильса я в счет не беру. Лейв, бросай румпель. Эй, Сивард, спускайся!

— Что ты собираешься сделать? — ровным голосом спросил Тауно.

Олув поковырял ногтем в зубах.

— Да ничего особенного. Думаю, лучше всего будет тебя с братнем покрепче связать. Коли станете вести себя хорошо, мы вам ничего плохого не сделаем. А ваша сестренка скоро будет нас благодарить.

Эйджан завизжала, как кошка.

— Попробуй, но только сперва ты у меня ляжешь в Черную Тину! — прорычал Кеннин.

Нильс застонал, из глаз его брызнули слезы. Одной рукой он вытащил нож, другой коснулся Эйджан. Тауно жестом велел им отойти назад. Его нечеловеческое лицо под развевающимися на ветру волосами оставалось невозмутимым.

— Эго твое твердое решение? — спокойно спросил он.

— Да, — отозвался Олув.

— Понял.

— Ты, она... бездушные... двуногие животные. А у животных нет прав.

— Ошибаешься, есть. Зато их нет у вонючего дерьма. Наслаждайся, Олув!

И Тауно метнул гарпун.

Острые зубцы пронзили помощнику капитана живот. Олув завопил и покатился по палубе, заливая ее кровью и визжа от боли. Тауно прыгнул вперед, подхватил выскочившее древко и тут же, держа его, как палицу, бросился на моряков. Следом за ним двинулись Нильс, Кеннин и Эйджан.

— Не убивайте их! — крикнул Тауно. — Нам будут нужны их руки!

Нильс даже не успел вступить в схватку — настолько проворны оказались его друзья. Кеннин погрузил кулак в живот Торбена, тут же развернулся и ударил Палле коленом в пах. Палица Тауно свалила на палубу Тиге. Эйджан прыгнула навстречу подбегавшему с кормы Лейву, застыла на месте перед самым столкновением и перекинула его через борт. Лейв с треском врезался головой в носовой трап. Перепуганный Сивард вскарабкался обратно на мачту, и все кончилось.

Из трюма с яростными воплями выскочил Ранильд, но оказавшись лицом к лицу с тремя полукровками и сильным парнем, с большой неохотой вынужден был признать, что Олув Ольсен получил по заслугам. Ингеборг помогла ему успокоиться, напомнив всем, что теперь добычу придется делить на меньшее количество долей. Было заключено хрупкое перемирие, а труп Олава выбросили за борт с привязанным к щиколотке камнем, чтобы он не принес неудачи, всплыв поглядеть на своих бывших товарищей.

После этого Ранильд и его люди не разговаривали с детьми водяного и Нильсом без необходимости. Нильс теперь спал со своими новыми друзьями, не желая получить удар ножом в почки. Оказавшись столь близко к Эйджан, парень лишь восхищенно смотрел на нее, а она улыбалась и рассеянно похлопывала его по щеке — мысли ее были где-то далеко.

Ингеборг отвела Тауно в укромное место и предупредила, что, когда золото окажется на борту, моряки не оставят надолго в живых тех, кого они ненавидят. Она заставила моряков проговориться, притворившись, будто сама ненавидит морских людей и что завела с ними дружбу лишь для того, чтобы заманить в ловушку, как ловят горностая ради его меха.

— Твои слова не удивляют меня, — сказал Тауно, — Весь путь домой мы будем постоянно настороже. — Он взглянул на нее. — Какой у тебя измученный вид!

— С рыбаками было легче, — вздохнула она.

Тауно приподнял рукой ее подбородок.

— Когда мы вернемся, если нам суждено, — сказал он, — у тебя будет свобода, какая только возможна в этом мире. А если нет — ты обретешь покой.

— Или ад, — устало отозвалась она. — Я отправилась с тобой не ради свободы или покоя. А теперь, Тауно, давай лучше разойдемся, иначе они заподозрят, что мы с тобой заодно.

Как Эйджан, так и Тауно с Кеннином были постоянно заняты поисками затонувшего и утерянного Аверорна. Морским людям всегда было известно, в каком районе моря они находятся, но они знали координаты заветного места лишь с точностью в сотню-другую миль. Поэтому они ныряли в море и расспрашивали проплывающих дельфинов — не с помощью слов, разумеется, ведь у животных нет языка, подобного людскому; но у морских людей были способы получить помощь от существ, которых они считали своими двоюродными родственниками.

И они действительно узнавали нужное направление, с каждым днем все более точное — ведь корабль подплывал все ближе и ближе.

Дельфины предупреждали их об опасностях. Да, это плохое место, говорил первый дельфин, там — логово спрута, ох, держитесь от него подальше... да, верно, спруты, как и другие холоднокровные существа, могут долго прожить без пиши, но этот, наверное, страшно проголодался за целые столетия, когда ему не перепадало ничего, кроме дохлых китов... Он до сих пор там, продолжал второй дельфин, потому что все еще думает, будто это его Аверорн. Он затаился посреди своих затонувших сокровищ, башен и костей тех, кто некогда поклонялся ему... Я слышал, он вырос еще больше, и теперь щупальца его простираются от одного края главной площади до другого... Ладно, ради старой дружбы мы проводим вас туда, говорил третий, но надо подождать, пока луна уменьшится наполовину — в это время он отправляется спать. Но сон его очень чуток... Что, помочь вам?.. Нет, мы помним об очень многих дорогих нам существах...

И вот настал день, когда «Хернинг», наконец, достиг того места в океане, под которым лежал затонувший Аверорн.