– Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?

– Сначала скажи: зачем ты её каждый день красишь?

– Это совершенно не твоё дело.

– Если твоё не моё, то и моё не твоё.

– Пока что отец – я. Моё дело – спрашивать, твоё – отвечать. Если ты мне всё расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.

– Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.

– Борька, как ты разговариваешь с отцом?!

Но Борис сейчас не боялся ни Бога, ни чёрта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.

– Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.

– Ты слышишь его? – обратился Арсений Петрович к жене. – Нет, я всегда говорил, что наша молодёжь «дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие»[28].

– Да, – согласилась мама Бориса. – «Эта молодёжь растлена до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодёжь былых времён. Молодое поколение сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру»[29].

Представитель «растленной» молодёжи отнёсся к этой критике довольно спокойно. Подобное ему уже приходилось слышать.

– Хорошо, Боря, – сказал Арсений Петрович, – давай поговорим разумно. Мне мерзко на тебя смотреть, но я первый протягиваю тебе руку. Объясни, как это с тобой получилось? Наверное, нечаянно? Мы тебе поверим.

– Сначала объясни, как у тебя получилось. Тоже нечаянно?

– Борька, – сказал Арсений Петрович, – я тебе переломаю ноги, выверну руки, наставлю синяков, набью шишек.

– А ещё меня выгонят из лагеря, – сказал Борис.

– Я этого не допущу!

– Они допустят, – сказал Борис. – Они тебя знают. Знаешь, что хуже всего в жизни? Хуже всего краснеть за своего отца.

Вот так, рикошетом, вернул Борис отцу его собственные слова. С заменой, разумеется, одного слова.

– Вот змей! Он ещё острит! Борька, я беру ремень!

– Может быть, его лучше отмыть, пока не закрыта баня? – спросила мама, которая отлично знала, что максимум, на что способен разгневанный Арсений Петрович, – это три раза обежать вокруг стола.

– Проклятье! Я же не могу появиться с ним в нашей бане! Надо мной до конца жизни будут смеяться!

– Поезжайте на Старый Разъезд.

Так во второй раз за сегодняшний вечер появился в бане на Старом Разъезде синий мальчишка.

– Что-то сегодня много синеньких, – покачала головой дежурная, провожая отца и сына в отдельный кабинет с ванной. – Хоть бы сгорела она, эта фабрика. Ты бы, гражданин, не оставлял это дело, написал бы в газету, глядишь, и турнут директора. А новый призадумается…

Чувствуя на спине сверлящий взгляд сына, Арсений Петрович шмыгнул в ванную комнату. Он проделал это так быстро, что дежурная не успела предложить ему «чёрного» мыла.

Бориса пришлось отмывать в пяти водах.

Алексей Палыч проворочался всю ночь, так ничего и не придумав.

Встал он с тяжёлой головой и от завтрака отказался. Его не спросили почему. Его вообще мало о чём спрашивали в последние дни. Домашние видели, что он похудел, стал беспокойным. Но его не трогали и не расспрашивали, словно боялись узнать нечто ужасное. Анна Максимовна не говорила о домашних делах, Татьяна перестала делать замечания.

Никто ещё ничего не знал, но предчувствие какой-то беды висело в воздухе. Ощущение было такое, словно в доме была спрятана бомба с часовым механизмом, – все слышали тиканье, и все делали вид, будто ничего не случилось.

Сегодня опять экзаменационный день.

Но не случайно говорят: утро вечера мудренее. Едва Алексей Палыч вышел из дома, его осенило. Он всё время пытался справиться в одиночку. Ну, с Борисом. Пожалуй, Борис сделал даже больше, чем он. Но теперь и сам Борис попал в тяжёлое положение. Нужно поберечь его самолюбие – его нельзя возвращать в лагерь в роли героя. Хватит того, что ему достанется дома.

Алексей Палыч решил, что сегодня же сходит к Куликовым домой, поговорит с родителями, постарается как-то помочь Борису.

Но сейчас самому Алексею Палычу нужна была помощь. И срочная. Неизвестно ведь, где сейчас находится и в какую дверь стучится оскорблённый парикмахер. Старики встают рано…

И вот – идея! Нужно увезти Феликса из Кулёминска! Увезти к кому-нибудь из друзей.

Друзей у Алексея Палыча накопилось довольно много. Правда, дружба была односторонняя и односезонная. С тех пор как Алексей Палыч обжился в Кулёминске, с той поры как умерли родители Анны Максимовны и у Мухиных образовался собственный дом, друзья по институту всё чаще стали вспоминать Алексея Палыча.

Дружеские отношения вспыхивали каждый год с новой силой в начале июня и с такой же силой затухали в конце августа. Друзья наезжали поодиночке и семьями, ночевали в доме, раскидывали во дворе палатки, ходили за грибами и ягодами, рыбачили на дальних озёрах, называли Алексея Палыча стариной и спрашивали, почему он не пишет диссертацию.

В конце августа друзья исчезали.

Конечно, Алексея Палыча приглашали вместе с женой в город, обещали билеты в театр и на концерты, грозили даже какими-то путёвками в санаторий.

Но Алексей Палыч по субботам был занят в школе, а на один день смысла не было ездить.

Санаторий же для него вообще был понятием отвлечённым – нечто вроде Антарктиды.

И вот нужда заставила Алексея Палыча вспомнить о друзьях. Удивляясь тому, как эта простая мысль не пришла ему в голову раньше, он поспешил на почту.

Разменяв рубль на пятнадцатикопеечные монеты, Алексей Палыч оседлал автомат.

Ещё не было восьми – все друзья оказались дома.

Первый очень обрадовался Алексею Палычу, но когда зашла речь о том, чтобы на десять дней приютить мальчика – очень послушного мальчика, – сказал, что, к великому сожалению, на днях, ну буквально завтра, улетает в командировку.

Второй друг пришёл в полный восторг, но тут же выяснилось, что у него в квартире идёт ремонт. И надолго – «Ты же знаешь этих мастеров!» – на всё лето.

Третий друг – надо же такое совпадение! – как раз сегодня уезжал в отпуск…

Затем друзья начали повторяться: отпуск, ремонт, командировка, ремонт, ремонт, отпуск…

На десятом друге обозначился некоторый сдвиг: десятый чужим голосом сообщил, что он умер этой зимой.

И только на одиннадцатом звонке, к концу второго рубля, Алексею Палычу повезло: Феликса согласился принять человек, который никогда не приезжал к Алексею Палычу и не обзывал его стариной. Но они когда-то вместе были на практике, и у Алексея Палыча случайно сохранился его телефон.

Значительно повеселев, Алексей Палыч направился в школу. Он решил увезти Феликса сразу же после экзамена. О том, что будет спустя десять дней, он пока не загадывал. Там посмотрим, может, обойдётся…

С задней стороны школы уже прогуливался Борис.

– Он там? – спросил Борис, кивая на дверь подвала.

– Конечно, – ответил Алексей Палыч. – Как у тебя?

– Пока никак. Вчера я спать лёг, а сегодня они на работу ушли. Вечером будут разбираться. Алексей Палыч, я думал, думал… Жутко не хочется опять в лагерь. Будем там дурачками ходить…

– А в лагерь и не надо. Я всё устроил. Идём к Феликсу.

Когда они вошли, Феликс стоял возле лабораторного стола. Вид у него был невесёлый. Алексей Палыч подумал, что Феликсу тоже не хочется возвращаться в лагерь, и поспешил его обрадовать:

– Феликс, в лагерь больше вы не поедете.

– Вообще-то, жалко, – вздохнул Феликс. – Мне там нравилось. Но теперь это уже не важно.

– Сегодня я отвезу тебя в город. Там ты поживёшь с одним человеком всего десять дней. Он хороший человек. Он сведёт тебя в музей, в кино, вы сходите в детский парк, покатаетесь на каруселях.

– А Боря?

– Боря пока останется здесь. У него сейчас, понимаешь, некоторые трудности… Но я уверен, что вы ещё встретитесь.

– А я уверен, что нет, – сказал Феликс. – Боря, я тебе очень надоел?

– Вчера я на тебя здорово разозлился, – ответил Борис. – А сегодня встал – вроде ничего. Если бы ты не полез в речку, жили бы себе спокойно.

– Разве в лагере ты жил спокойно?

– Не очень, – признался Борис. – Но терпеть можно.

– И ты согласился бы терпеть ещё?

– Ну… если нужно… не бросать же тебя одного.

– Одного… – задумчиво повторил Феликс. – Да, одному, наверное, трудно. Я продержался дольше всех. Наверное, потому, что был не один.

– Я тебя не понимаю, – сказал Алексей Палыч. – Что значит «продержался»?

– Меня отзывают, Алексей Палыч.

– Что значит «отзывают»? Феликс, ты подключился?

– Конечно! – сказал Феликс. – Я подключился, когда вы ушли. Я не хотел подключаться, но это от меня не зависит. Меня хотели отозвать сразу, я еле упросил, чтобы мне разрешили с вами попрощаться.

– А ты не мог попросить, чтобы тебя оставили?

– А зачем? – невесело усмехнулся Феликс. – Чтобы вам опять со мной мучиться? Вам-то от меня нет никакой пользы.

– А это уж не твоё дело, – сказал Алексей Палыч. – И не всё в нашем мире измеряется пользой.

– Я это знаю, – сказал Феликс. – И у нас знают всё, что со мной происходило, но они не понимают, почему вы со мной возились. Алексей Палыч и Боря, вы на меня не очень обижайтесь. Иначе вести я себя не мог. Я был таким, каким вы меня видели, я ничего не делал нарочно. Если я причинял вам неприятности, то это не умышленно.

– Ну хоть на десять-то дней ты бы мог остаться, – сказал Алексей Палыч. – Я обо всём договорился.

– Не имею права. Они уже меня ждут. Им кажется, что они узнали что-то важное, но без меня им этого не понять.

– Феликс, а вы… они… какие они там? – спросил Борис.

Феликс улыбнулся:

– Не семиногие. Не пучеглазые. Не змееподобные. Не разумные насекомые. Не мыслящие растения. Не такие, каких выдумывают ваши фантасты. Мы очень похожи на вас. Но всё остальное у нас сильно отличается. Мы далеко ушли от вас в науке. Но, уйдя вперёд, мы кое-что позабыли. Мы утратили какие-то важные свойства разума. Мы даже забыли, как они раньше назывались. Если говорить вашим языком, мы утратили какие-то человеческие качества. Вот мы их и разыскиваем на других планетах. Наша техника нам это позволяет. Единственное, с чем нам ещё не удалось справиться, – с пупком. Не получается, пятое солнце его забери!

Уже без улыбки Феликс протянул Алексею Палычу руку.

– Алексей Палыч, я ещё раз прошу у вас прощения. Спасибо… Передайте, пожалуйста, мои извинения парикмахеру. Мне кажется, вы очень нам помогли. К сожалению, мы не можем прислать вам подарок, как это принято на Земле. Прислать не проблема, но вам ничего не подойдёт из наших вещей.

– А вот сейчас ты уже говоришь глупости, – сказал Алексей Палыч. – У меня такое впечатление, что ты опять отключился.

– Я бы с удовольствием… – вздохнул Феликс. – Пускай бы меня навсегда отключили. Я бы остался. Но я на работе. Я себе не хозяин, как, например, и ваши космонавты. Да, чуть не забыл. Алексей Палыч, меня просили поблагодарить вас за то, что вы меня отмыли. У нас нет средств, чтобы смыть эту краску.

– Ага, – шутливо заметил Алексей Палыч, – я же говорил, что вы не всё знаете. Кое-чему можно и у нас поучиться.

– И ещё одна просьба: можно мне оставить костюм?

– Разумеется, не отпускать же тебя голым в такую дорогу.

– Это мгновенно, – сказал Феликс. – Но им зачем-то нужен костюм.

Феликс протянул руку Борису.

– Ты никогда не вернёшься? – спросил Борис.

– Нет, дважды не посылают: нужна свежая голова. Будь здоров, старик. Спасибо тебе за всё. Ты прекрасно меня воспитывал. Желаю тебе много детей, когда ты вырастешь. Ты замечательно их воспитаешь.

– Ну уж нет, у меня детей не будет! Ни одного! Даже ни половинки! – Борис помолчал и сказал решительно: – А ты, Феликс, оставайся. Вернёмся в лагерь… Я согласен – пускай нас обзывают героями. Мы ещё успеем к завтраку.

Феликс снова вздохнул.

– Я же говорил: от меня уже ничего не зависит. Возвращайся один. Когда увидишь Тому, передай ей…

И в это мгновение в комнате вспыхнул и погас голубой луч. Феликс исчез.

– Вот и всё, – сказал Алексей Палыч. – Он уже дома! Ты знаешь, Боря, мне сейчас кажется, что мне снился долгий-долгий сон. Я даже забыл, с чего всё началось.

– Вот с этого началось. – Борис взял в руки катушку. – Вы тогда верно сказали – сгорел наружный виток.

– Ну и что из того, что наружный? При чём тут этот виток. И вообще… радиотелескопы… галактики… Мы-то с тобой тут при чём?

Алексей Палыч взял из рук Бориса катушку, повертел её в руках, поставил на стол. Они оба смотрели на эту катушку, потом взглянули друг на друга, и одна и та же мысль пришла к ним одновременно.

– Спаяй, – попросил Алексей Палыч.

– А ничего не будет, – сказал Борис.

– А ты спаяй…

Борис воткнул паяльник в розетку, подождал, пока он нагреется, разогнул перегоревший виток, соединил концы и ткнул в них паяльником. Затем обмотал место спайки изоляционной лентой.

– Включить?

Алексей Палыч кивнул.

– А ничего не будет, – повторил Борис и воткнул вилку от катушки в розетку.

И ничего не произошло.

– Выключай, – сказал Алексей Палыч. – Мы с тобой действительно ни при чём. Пойдём. Мне пора на экзамен.

Борис выключил катушку. Алексей Палыч подошёл к щитку и выключил общий рубильник.

– Я, Боря, зайду к вам сегодня. Если ты не возражаешь. Мне бы хотелось поговорить с твоими роди…

Тонкий голубой луч возник вдруг в лаборатории на мгновение. Он вспыхнул и исчез.

А рядом со столом, на том месте, где недавно стоял Феликс, возникла девочка в знакомом джинсовом костюме.

– Здравствуйте, Алексей Палыч! Здравствуй, Боря! – весело сказала девочка. – Вам привет от Феликса.