На следующий день, решив, что пожарный инспектор уже закончил обход школы, Алексей Палыч и Борис направились в лабораторию.

Они хотели заглянуть на минутку, после чего Алексей Палыч собирался поехать на ближайшую от Кулёминска станцию за одеждой. Покупать одежду в Кулёминске было чистым безумием. Молодые продавщицы когда-то учились у Алексея Палыча, а не очень молодые учили у него своих детей сейчас. Конечно, не все они знали, какого возраста у учителя внук. Но всех и не надо, достаточно одной.

После вчерашней беседы с мальчиком Алексей Палыч не так уж боялся, что в его отсутствие с ним что-то случится. Если те сумели отозвать ребёнка, брошенного в реку, то, наверное, и этому не дадут погибнуть.

На этот раз в портфеле учителя на всякий случай лежали две булочки с маком и четыре сосиски, купленные в школьном буфете.

– Вот что, Боря, – сказал Алексей Палыч, подойдя к школе. – Пройдись-ка ты по этажам на всякий случай, вдруг он ещё не ушёл.

В школе было пусто и тихо. Но проникнуть дальше вестибюля Борису не удалось. Его атаковала Ефросинья Дмитриевна, которая тряпкой вытирала пол.

– Ты куда? – сказала она грозно.

– Я? – Борис думал недолго. – Я в кабинет физики. Учитель велел прибор принести.

– Это какой ещё прибор?

– Физический.

– Понятно, что физический. А какой такой учитель? – спросила Ефросинья Дмитриевна, хотя прекрасно знала какой.

– Алексей Палыч, – покорно ответил Борис.

– Куда принести?

– К нему домой.

– Как же ты в кабинет попадёшь, ломать будешь, что ли?

– Он мне ключ даёт.

– А разве это порядок, чтобы ученикам ключ давали?

– Вы же знаете, что я ему помогаю.

– Ничего я не знаю, – сказала Ефросинья Дмитриевна, хотя прекрасно знала и это. – Мне вот никто не помогает, одна на всю школу.

– А в школе больше никого нет?

– Кто ж тут сейчас может быть? И не пущу никого. И учителя твоего не пущу. Вам бы только топтать. Вон пожарник только что ушёл, шлялся тут по чистому, наследил хуже медведя. Теперь ты будешь топтать?

– Тогда я не пойду, – сказал Борис.

– Ладно уж, иди, только ноги вытри.

Но задача была выполнена, идти наверх не имело смысла.

– До свидания, – сказал Борис, направляясь к выходу.

– Борька, – пригрозила вдогонку Ефросинья Дмитриевна, – я матери-то скажу.

– Что вы скажете? – спросил Борис от двери.

– А вот… это самое…

– Не говорите, пожалуйста, – попросил Борис.

– Чего не говорить? – с интересом спросила Ефросинья Дмитриевна.

– А вот… это самое…

Борис вышел, оставив Ефросинью Дмитриевну без последнего слова. Неуместная эта шуточка ещё отольётся двоим заговорщикам, ибо неясное, крошечное подозрение зародилось в голове Ефросиньи Дмитриевны. Что за подозрение, она не знала сама. Просто возникла и связалась в уме цепочка: Борис – кабинет – Алексей Палыч – пожарный инспектор.

После условного стука дверь в подвал отворилась, и Борис увидел растерянного Алексея Палыча, который молча посторонился, пропуская Бориса.

Лаборатория выглядела так, будто в ней повеселилась парочка обезьян. На столе и под столом валялись перепутанные провода. Из приборов на столе была сложена башня, грозившая вот-вот развалиться; инструменты, раньше аккуратно развешенные над верстаком, теперь были разбросаны по полу; даже шкаф был сдвинут со своего места.

Но всё это было не главной новостью.

Возле стола стоял мальчик лет восьми, почти ровесник Серёги. Он был закутан в одеяло, молча наматывал на палец кусок провода и изредка шмыгал носом. На лице его застыла обида.

– Опять вырос, – сокрушённо сказал Алексей Палыч.

– Ты зачем всё это наделал? – сурово спросил Борис.

– Я играл.

– Разве приборы для игры?

– Мне Палыч уже говорил. – Мальчик тяжело вздохнул. – Теперь ты говоришь. Я не знал…

– Мы тоже не знали, что ты вырастешь.

– Разве я вырос? – спросил мальчик.

– Ты что, смеёшься?

– Разве нужно смеяться? – спросил мальчик.

– Перестань дурака валять!

– А ты не поздоровался. Мне Палыч говорил, что, когда приходишь, всегда нужно здороваться.

Борис мельком взглянул на учителя. Тот пожал плечами.

– Ну, привет, привет, – усмехнулся Борис. – Что ещё скажешь?

– Привет, – дружелюбно сказал мальчик. – Ты только не говори так громко. Мне это почему-то неприятно.

– Почему-то? – иронически переспросил Борис.

– Да, – серьёзно ответил мальчик. – Только я не знаю почему.

Алексей Палыч положил Борису на плечо руку.

– Боря, – сказал учитель, – ты всё-таки с ним помягче. Ты не забывай, кто он.

– Алексей Палыч! – возмутился Борис. – Что ж так всегда будет?! Он будет всё ломать, а его по головке? Если бы я столько наломал!..

– Ты и ломал, – сказал Алексей Палыч. – Пылесос, например.

– Правильно, – согласился Борис. – Но сколько мне было лет – и сколько ему.

– А сколько ему? – спросил Алексей Палыч.

– Сколько тебе лет? – спросил Борис.

– Не знаю. А сколько нужно?

Борис ничего не ответил, только вздохнул – усталым таким, родительским вздохом. Он был очень сердит в эту минуту. Ведь столько труда затрачено на лабораторию. Его личного труда и его выдумки. И тут появляется какой-то дурачок с какой-то дурацкой планеты и наводит свои порядки, вместо того чтобы подарить летающую тарелку или хотя бы лучевой пистолет. Правда, мальчишка не спорит и выглядит виноватым, но это почему-то злит ещё больше. Не будь здесь Алексея Палыча, космический гость получил бы пару затрещин.

Воспользовавшись минуткой молчания, Алексей Палыч вытащил из портфеля булочки, сосиски и протянул их мальчику.

– На, поешь.

Мальчик взял одну булочку.

– Когда тебе что-то дают, нужно говорить «спасибо», – сказал Борис.

– Спасибо, – повторил мальчик и завертел булочку в руке, не зная, что с ней делать.

– Кусай, – сказал Алексей Палыч и щёлкнул зубами, показывая, как нужно обращаться с булочкой.

Мальчик откусил кусочек, проглотил и положил булочку на стол.

– Не хочу.

– Ты что, вообще никогда не ешь? – спросил Борис.

– Я могу. Но я не хочу.

– Хочу, не хочу – это всё на твоей планете осталось, – строго сказал Борис. – У нас нужно есть.

Мальчик, морщась, проглотил и булочки, и сосиски. И лицо его, пока он ел, снова чем-то напомнило Борису брата Серёгу, когда тот попадал в безвыходное положение.

– А теперь, – сказал Борис, – давай наводить порядок. Ты будешь всё ставить на место, как было. Чего не понимаешь, спрашивай. Мы тебе поможем. Так, Алексей Палыч?

– Так, так… – согласился Алексей Палыч, глядя на Бориса внимательно, будто открыл в нём что-то новое. – Так, давай попробуем.

Пока лаборатория принимала нормальный вид, в ней ничего интересного не произошло.

Но в это время поблизости происходили другие события, от которых и в лаборатории скоро станет интересно.

Дело в том, что разведка Бориса оказалась точной только наполовину: пожарный инспектор на самом деле ушёл из школы, но он собирался в неё вернуться.

Часа два он бродил по школе, осматривал распределительные щиты, проводку, выворачивал пробки и даже иногда зачем-то нюхал. Ничего опасного в пожарном смысле ему обнаружить не удалось. И никто не заподозрил, что в смысле этом наиболее опасным являлся сам инспектор.

Ибо в груди у него бушевал пожар.

Пожар этот разгорался постепенно в течение ночи. Накануне вечером инспектор закусывал селёдкой и съел их четыре штуки.

Пожар не удалось потушить утром ни холодным молоком, ни кефиром.

Мучась от сжигавшего его внутреннего огня, инспектор ходил по школе. Даже огнетушители вызывали у него воспоминания о чём-то шипучем, прохладном, приятно освежающем горло. Наконец инспектору стало невмоготу бороться с внутренним пламенем. Так и не осмотрев подвал, инспектор устремился в столовую, решив вернуться попозже.

Пока инспектор глоток за глотком поливал пивом пылающий внутри костёр, в лаборатории инструменты и приборы постепенно возвращались на свои места. Когда же он решительным шагом подошёл к двери и подёргал её, то предпринимать что-либо было уже поздно.

– Кто там? – спросил Алексей Палыч.

– Инспектор…

Спрятаться в лаборатории было совершенно негде.

Спустившись на три ступени, инспектор увидел троих людей: двух ребят и одного взрослого, которого знал довольно давно.

– Ну, как тут у вас в нашем смысле? – спросил инспектор, протягивая Алексею Палычу руку.

– По-моему, всё хорошо. Сам делал, в соответствии с наставлением, – почтительно сказал Алексей Палыч, кося глазами в угол, куда Борис успел затиснуть мальчишку.

– Ну, это мы посмотрим, хорошо или плохо. Силовой ввод есть?

– Вот, к станку.

Инспектор подтащил табуретку в угол.

– Ну-ка, мальчик, подвинься, – попросил он, отодвигая рукой пришельца.

Как ни старался Борис заслонить мальчишку, взгляд инспектора всё же скользнул по невысокой фигурке, закутанной в одеяло. Только скользнул, не более.

Проверив ввод силового тока, инспектор занялся остальной проводкой. Он влезал на верстак, на стол, светил в тёмных местах своим фонариком.

Инспектор работал не спеша, добросовестно, не отвлекался, задавал вопросы только по делу, но, видно, какая-то посторонняя мысль сверлила его затылок. Какую-то ненормальность, желание что-то скрыть ощущал инспектор во всеобщем молчании… От инспектора почти всегда пытались что-то скрыть. Но ведь здесь проводка-то была в полном порядке!

Наконец инспектор нащупал эту мысль. Он развернулся на табуретке.

– А чего это вы мальчишку в одеяло закутали?

– Видите ли… – пробормотал Алексей Палыч. – Это в целях…

– Репетиция, – быстро сказал Борис первое, что пришло ему в голову.

– Ага, ага, – согласился инспектор, сразу утрачивая любопытство; репетиция была словом привычным, житейским; во Дворце культуры инспектор бывал часто.

Осмотр заканчивался. Инспектор поковырялся в щитке с пробками, слез с табуретки, потёр ладонь о ладонь.

– Вроде всё в норме. Хотя не мешало бы вас и оштрафовать.

Оживший было Алексей Палыч снова завибрировал:

– За что же нас штрафовать?

– А так. Для порядка. Чтобы не репетировали.

Последнюю фразу инспектор произнёс в шутку. Он даже улыбнулся, что в практике инспекторов равносильно дикому хохоту. Но его собственные слова самому же ему кое-что напомнили.

– А почему вы тут репетируете? – спросил он, отыскивая глазами мальчишку.

– Это мой брат, – быстро сказал Борис.

– Ага, – кивнул головой инспектор, которому слова Бориса ровно ничего не объясняли. – Брат – это хорошо.

Попрощавшись с Алексеем Палычем, инспектор ушёл, унося смутное ощущение, что в лаборатории всё-таки есть какой-то непорядок.

Алексей Палыч запер дверь и вытер платком лицо.

Борис хлопнул мальчика по спине. Тот посмотрел на Бориса с удивлением.

– Ты молоток, – сказал Борис.

– Молоток? – повторил мальчик.

– Молоток – это значит молодец. Молодец, что молчал. А то бы мы погорели.

– Погорели? – снова спросил мальчик.

– Ну, засыпались бы, понимаешь?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Засыпались – это значит… – уже с некоторым раздражением сказал Борис. – Это значит… это значит… – Борис умолк, взглянув на Алексея Палыча, и увидел, что тот улыбается.

Борис нахмурился.

– Засыпался – это означает, что… – начал Борис, как на уроке. – Что… что человек хочет что-то скрыть, а его… разоблачают. Ты молчал, и поэтому ты не засы… поэтому инспектор не догадался, что мы тебя скрываем.

– Теперь понятно, – сказал мальчик. – Это же очень просто. Удивительно, что я сразу не понял.

– Ты бы лучше подключился, тогда не придётся объяснять по десять раз, – посоветовал Борис.

– Подключился? А что такое – подключиться?

– Да не темни ты! – тоскливо сказал Борис. – Ведь мне же Алексей Палыч всё рассказал. Ты и сам слышал.

– Я слышал, – согласился мальчик. – Но я всё равно не понимаю, что такое «подключиться». А ещё больше не понимаю, что такое «темнить».

– Темнить – это значит скрывать правду! – заорал Борис. – А говорить «ещё больше не понимаю» – неграмотно! Надо говорить «ещё меньше понимаю»!

– Ты опять говоришь очень громко, – сказал мальчик. – Когда ты говоришь громко, я ещё меньше понимаю. Но я не скрываю правду.

Борис, обессилев, плюхнулся на табурет. Он посмотрел на Алексея Палыча, словно призывая того в свидетели тупости инопланетных жителей.

Другой бы на месте Бориса мог насладиться чувством превосходства; это чувство согревает души многих людей. Некоторые способны годами копаться в себе, выискивая, чем же они лучше других. Есть и такие, кто может потратить на это всю жизнь. И тогда, устав от поисков, они неожиданно обнаруживают это превосходство. Им, к сожалению, оказывается возраст.

Борис Куликов был не из этой породы. Он умел работать. Он знал, что может и чего не может. Если кто-то из его одноклассников не мог решить несложную задачу по математике, Борис не хохотал и не издевался над ним. Но и не помогал. Таких он просто не замечал. Борис всегда шёл вперёд. На этом пути он никого не отталкивал, но никого и не увлекал за собой. Он делал своё дело, и из этого всегда что-нибудь получалось. Теперь же с мальчишкой не получалось ничего. И даже Алексей Палыч, с которым всё всегда у Бориса ладилось, теперь ничего придумать не мог, а плыл по течению.

Вместо того чтобы посочувствовать, Алексей Палыч сказал:

– Боря, а ведь ты не соврал, когда сказал инспектору, что мальчик твой брат. Вы и есть братья – по разуму.

– У меня таких братьев целый класс, – буркнул Борис. – Только они умнее.

– Боря, я понимаю тебя, – стараясь говорить как можно мягче, произнёс Алексей Палыч. – Я тем более понимаю тебя, потому… ну, потому что видел много разных ребят. Бывали и такие, от которых просто в отчаяние приходишь. Но они понимали, что делали. А наш гость не делает ничего назло. Он ведёт себя, как положено ребёнку: если не понимает – спрашивает. Неужели ты хочешь, чтобы его отозвали только за это? Для меня само это слово звучит как-то жестоко. Будто не отозвать, а убить.

Мальчик шевельнулся.

– Что такое «убить»? – спросил он.

– Это… ну как тебе объяснить… – сказал Алексей Палыч. – Это так, вроде отозвать.

– Отозвать?

– Да. Когда тебя отзовут, ты ведь с нами больше не будешь.

– Я с вами, – сказал мальчик. – Кто меня отзовёт?

Алексей Палыч многозначительно посмотрел на Бориса.

– Никто тебя не отзовёт, – сказал он. – Ты будешь с нами. Это была шутка.

– Что такое «шутка»?

На этот раз в затруднении оказался и Алексей Палыч.

– Боря, – сказал он, – ты у нас специалист по переводу с русского на русский. Может быть, попробуешь?

– Не могу я, Алексей Палыч[22], – взмолился Борис. – У меня и так в голове как будто каша. Я тебе потом объясню, – сказал он мальчику. – Ведь не горит у тебя?

– Не горит?

Борис застонал. Не голосом застонал, а так – внутренне. В школе ему давно уже объяснили, что русский язык богат и разнообразен. Но это был тот случай, про который говорят: «Язык мой – враг мой».

– Ты можешь обождать? – простонал Борис, на этот раз вслух. – Не обязательно, чтобы я всё немедленно объяснял.

– Я могу обождать, – послушно сказал мальчик. – Ты, Боря, хороший, когда не кричишь.

– А ты не слишком хороший, – сказал Борис. – Ты всё время растёшь. А это уже не шутка. Мы не знаем, какую одежду тебе доставать. Долго ты ещё будешь расти?

– Я не знаю, – тихо сказал мальчик.

– А я знаю, – решительно сказал Борис.

Взяв мальчика за руку, он подвёл его к стене.

– Алексей Палыч, какой рост ему лучше всего сделать?

– Я думаю, хорошо, если бы вы были примерно одного роста. Но каким образом…

– А это пускай он сам соображает. Или они пускай думают. – Борис показал пальцем наверх. – Посылают человека в такую даль без штанов, а мы должны изобретать. Может быть, они нас сейчас слышат? – Борис задрал подбородок и проговорил в потолок: – Эй, вы, товарищи, или пришлите одежду, или перестаньте его растить! – Спохватившись, Борис глянул на мальчика, но тот ничего не сказал. Борис поправился: – Или сделайте так, чтобы он не рос выше этой черты.

Борис прислонил мальчика к стене, встал с ним рядом и карандашом провёл на уровне своих глаз черту.

– Нормально? – спросил он учителя.

– Это было бы неплохо, – согласился Алексей Палыч.

– Ну и всё, можно покупать на такой размер.

– Ты уже, кажется, начал распоряжаться в космосе, – усмехнулся Алексей Палыч.

– Больше я ничего не могу придумать.

– Да я не в укор, – сказал Алексей Палыч. – Мне, например, это и в голову не пришло. Будем надеяться. Впрочем, у меня завтра свободный день, я с утра зайду сюда на примерку. А теперь давай по домам. Если нас будут домашние разыскивать да заглянут сюда, это может кончиться плохо. Мама ведь не инспектор, ей не докажешь, что он твой брат.

– А инспектор Серёгу знает, – беззаботно сказал Борис. – Серёга у пожарки по целым дням крутится. Ему там даже погудеть дают. Я ещё удивился, что инспектор ничего не сказал.

– Да как же ты тогда!.. Зачем же ты так сказал?

– А вы думаете, он их различает, маленьких? Я и сам-то не всех отличаю.

– Ну, ну, – только и мог выговорить Алексей Палыч. – Хорошо, если так.

Наказав мальчику ничего не трогать, не шуметь, не включать света и убедившись, что тот как будто бы всё понял, они вышли из подвала и заперли дверь. Всю дорогу до перекрёстка, где они должны были расстаться, Алексей Палыч молчал, что-то обдумывая. Борис уже собирался повернуть в свой переулок, когда Алексей Палыч сказал:

– Боря, ты мне так и не ответил… Мне кажется, эта история не очень тебе нравится. Точнее, тебе неинтересно. Я уже говорил: ты свободен. Тем более что скоро каникулы… Я хочу сказать, что ты никому ничего не обязан. Ни ему, ни мне.

– А вам интересно?

– Для меня это слово не подходит. В этом случае я не могу сказать «интересно» или «неинтересно». Слова вроде «должен» или «не должен» тут тоже не годятся. Просто у меня ощущение, что я как человек не имею права отослать его обратно. А ты как думаешь?

– Наверное, вы правильно говорите, – сказал Борис. – Я это понимаю, только сам так не думаю. Я хочу знать: для чего мы стараемся? Может быть, мы от него вообще завтра взорвёмся.

– Ты боишься?

– Не боюсь, а хочу знать: зачем? – упрямо повторил Борис.

Эту черту характера – упрямство – Алексей Палыч уже подмечал в Борисе. Правда, до сих пор она проявлялась в деле. Можно ли было назвать историю с мальчиком делом, Алексей Палыч и сам сомневался.

– Когда-то братья Монгольфье запустили первый воздушный шар, – сказал Алексей Палыч. – На запуск собралось много народу. Среди зрителей находился Франклин. Увидев полёт, он сказал: «Не вижу, чтобы из этого могла получиться какая-то польза». А ведь он был великий учёный.

– Намёк понял, – сказал Борис. – Только вы тоже не ответили на мой вопрос. Я не боюсь. Не нужно мне никакой свободы. Я вам буду помогать, раз так случилось. Я никому ничего не скажу. Но если мы засыплемся…

– Ты хочешь сказать: нас разоблачат? – улыбнулся учитель.

– Я хочу сказать: мы можем влипнуть, – ответил Борис. – За себя я не боюсь. А вот вы – учитель, вам мало не будет.

Алексей Палыч покачал головой.

– Нет, Боря, – сказал он, – дальше учителя меня всё равно никуда не пошлют.

На том заговорщики и расстались. И ничего существенного больше не произошло в этот день, если не считать…

Если не считать того, что как раз в этот момент у дверей подвала стояла Ефросинья Дмитриевна. Заставило её сюда прийти то смутное подозрение, которое возникло во время разговора с Борисом. Цепочка: Борис – кабинет – Алексей Палыч – пожарный инспектор – не привела её к какой-то определённой мысли. Мелькали несвязные соображения: Борька Куликов хотел пойти в кабинет, но не пошёл, когда ему разрешили; он же просил не рассказывать о чём-то матери; он же интересовался пожарным инспектором; или не интересовался, а она сама рассказала?

И ещё этот учитель… При чём тут Алексей Палыч? Ага, он просил принести к нему домой какой-то прибор. Но насколько Ефросинья Дмитриевна знала, физик перетаскал множество всякого барахла в школу, но чтобы из школы… Алексей Палыч – мужик неплохой, но вот ведро он ей не вернул… Стоп! Цепочка сразу рассыпалась, остальные действующие лица расплылись. Учитель не вернул эмалированное ведро, хотя ещё вчера обещал! Это была уже вполне конкретная мысль, и Ефросинья Дмитриевна сразу успокоилась. Зная, что учитель часто по вечерам копошится в подвале, Ефросинья Дмитриевна повернула туда по дороге домой.

Дверь была заперта на замок. Ефросинья Дмитриевна собиралась уже уйти, как вдруг заметила, что от подвального окна тянется тоненький синий лучик. Наклонно он уходил далеко в небо и там терялся. Конечно, она не могла догадаться, что всё было как раз наоборот. Не в небо, а с неба шёл этот луч, проникал в самую дырочку и кончался в лаборатории.

«Забыли выключить прибор, – подумала Ефросинья Дмитриевна. – Пожару ещё мне тут наделают».

Она прильнула лицом к стеклу, заглянула в дырочку. Окно изнутри было завешено газетой, но в ней тоже имелась дырочка – маленькая, как укол. Много разглядеть не удалось, но всё же Ефросинья Дмитриевна увидела как бы светящийся силуэт, окаймлённый как бы синенькими иголочками. Силуэт медленно угасал, пока не растворился в темноте.

Ефросинья Дмитриевна прижала к дырочке нос: горелым не пахло. В лаборатории было темно и тихо.

Лучик тоже исчез.

– Есть кто там? – спросила Ефросинья Дмитриевна, целясь губами в дырочку.

Тишина. Темнота. Молчание.

Постояв немного у окна, Ефросинья Дмитриевна направилась к дому.

Теперь она была уже точно уверена, что в лаборатории творится какое-то безобразие. Правда, на языке Ефросиньи Дмитриевны безобразием считался даже неплотно закрытый кран, из. которого капало по капле в час.

Но тут было что-то похуже.

На сей раз Ефросинья Дмитриевна ушла с твёрдым убеждением, что подозрения её были не напрасны: в лаборатории делались какие-то тёмные дела.