На другой день за завтраком Анна Максимовна спросила:

– Где ты пропадал вчера вечером?

– В школе.

– Что же ты там делал до поздней ночи?

– Почему до ночи?

– А во сколько ты пришёл?

– Да не так уж и поздно.

– Часов в двенадцать, – сказала Татьяна.

Алексей Палыч покосился на дочь. Татьяна имела привычку говорить правду в глаза.

Особенно когда эта правда её не касалась.

– Вот ещё скажешь – в двенадцать!

– Ну, без пяти. Я же слышала, как часы били.

– Ты поторапливайся, – сказал Алексей Палыч. – На электричку опоздаешь.

– Электричка тут ни при чём. Ты, папа, пожалуйста, не увиливай. Мама крутится как белка в колесе, а ты ей совсем не помогаешь, – заботливым голосом сказала Татьяна.

Татьяна была хорошей дочерью. Подкинув Андрюшеньку Анне Максимовне, она понимала, как тяжело приходится матери. Это понимание Татьяна со свойственной ей откровенностью выражала вслух. Анна Максимовна охотно принимала сочувствие: большей платы ей и не требовалось. Кроме того, Татьяна была заботливой матерью – она считала, что Солнце, Луна и прочая Вселенная должны вращаться вокруг её сына. Алексей Палыч, по её мнению, вращался недостаточно быстро.

Когда в доме появился Саша, у Алексея Палыча мелькнула было мысль о мужском единстве, о том, что силы теперь будут уравновешены – двое на двое. Но Саша в разговоры вступал редко, больше отмалчивался. Он понимал, что для хорошего мужа слишком много летает.

– У нас картошка кончилась, – сказала Татьяна. – Неужели нужно всё взвалить на маму?

– Сегодня куплю. А ты собирайся и отправляйся, – с раздражением сказал Алексей Палыч.

– Папа, если ты думаешь… – начала было Татьяна, но Алексей Палыч её прервал:

– И не разговаривай со мной, как с ребёнком. Я уже вышел из этого возраста.

Мать и дочь переглянулись. Такого Алексея Палыча они ещё не видели. Рядом с ними за столом сидел незнакомый человек – грубиян, вообразивший, что он на самом деле глава семейства.

Анна Максимовна ощутила лёгкое беспокойство.

– У тебя неприятности? Что-то случилось?

Но Алексей Палыч уже раскаялся и включил задний ход.

– Что со мной может случиться? – мирно сказал он. – Ты подумай сама: ну что может случиться в Кулёминске?

Анна Максимовна вздохнула.

С той поры, когда ради неё Алексей Палыч забросил свои облака, у неё сохранилось чувство вины.

– Ты бы хоть завтрак с собой брал в школу, – сказала она. – Какие уж там опыты на голодный желудок.

«Ещё и какие!» – подумал Алексей Палыч.

– Давай свой портфель, я завтрак заверну.

«Как бы не так, – подумал Алексей Палыч. – Интересно, что я туда натолкал в темноте?»

– Спасибо, я поем в буфете, – сказал Алексей Палыч вслух. – Ты мне дай, Анечка, рубля два. И сумку для картошки.

Зайдя в спальню, Алексей Палыч затолкнул портфель с украденным продуктом под шкаф и отправился в магазин.

Знакомая продавщица (в Кулёминске все продавщицы со всеми знакомы) взвесила десять килограммов картошки.

– Или своя кончилась? – спросила она, хотя прекрасно знала, что Мухины картошкой не занимались.

– Да вот так… – ответил Алексей Палыч, чувствуя себя белой вороной, потому что в Кулёминске картошку сажал даже сам директор крупяного завода.

– Неважная картошка, – сказала продавщица и шепнула: – Анне Максимовне скажите, чтобы зашла. Есть баночная селёдка.

– Хорошая? – наивно спросил Алексей Палыч.

– Да вы что! – изумилась продавщица. – К нам из города приходили, по пять кило брали.

И вот тут, размякнув, Алексей Палыч совершил первую ошибку. Сама по себе ошибка была незначительной, но, как увидим, будут другие ошибки и это приведёт к большому скандалу.

– Скажите, Клавдия Петровна… – В Кулёминске все продавщицы носили имя Клавдия. – Скажите, Клавдия Петровна, а что примерно едят дети месяцев трёх-четырёх?

– Мальчик или девочка? – деловито осведомилась продавщица.

– Ну, скажем, мальчик…

– Мальчик… – задумалась продавщица. – Конечно, это всё равно – мальчик или девочка. Это я так спросила… У меня-то девочка. А вот у вас как раз мальчик, разве вы не знаете, чем его кормят?

– Он уже большой. А чем кормили раньше, забыл.

– Да и я забыла. Моей-то семь лет, всё лопает, лишь бы побольше. А вам зачем?

– Просто так. Из любопытства.

– Из любопытства… – протянула продавщица, и глаза её нехорошо засветились. – Ну ясно, из любопытства… Как же назвали мальчика?

– Ещё не назвали, – машинально ответил Алексей Палыч и тут же ужаснулся своим словам. – Я хочу сказать… эти… родители… ещё не придумали ему имя.

– Это за три месяца?! – изумилась продавщица.

– Вот представьте себе… – торопливо сказал Алексей Палыч. – До свидания.

Алексей Палыч быстро повернулся и пошёл к выходу. Продавщица смотрела ему вслед. Смотрела с интересом и подозрением, которые Алексею Палычу ничего хорошего не сулили.

Когда Алексей Палыч занёс картошку домой, Анна Максимовна была занята кормлением Андрюши.

Впопыхах Алексей Палыч засунул портфель слишком далеко под шкаф, и теперь ему пришлось доставать его с помощью кочерги. Чтобы заглушить шум, Алексей Палыч запел.

Стоя на коленях перед шкафом и шуруя кочергой, Алексей Палыч ненатуральным голосом бормотал нараспев какое-то «на-на-на, ля-ля-ля».

Если при этом учесть, что и натуральным-то голосом он не пел никогда, что голос его от природы был слегка дребезжащим и что распевал он, чуть согнувшись, то можно представить, что до Анны Максимовны донеслось некое козлиное бормотание.

– Чего ты раскашлялся? – крикнула она из соседней комнаты. – Выпей таблетку, а то в школе совсем охрипнешь.

– Это я не кашляю, а пою, – отозвался Алексей Палыч.

– Ещё не легче, – засмеялась Анна Максимовна. – С чего же ты запел?

Выудив пыльный портфель, Алексей Палыч обтёр его о пальто; поразмыслив, смахнул пыль с пальто одеялом, а одеяло перевернул на другую сторону.

Проходя через кухню, он приостановился у плиты, сказал «ля-ля-ля» и в тот же самый момент положил кочергу на место, стараясь не брякнуть.

– Что ты сказал? – спросила невидимая Анна Максимовна.

– Я сказал «ля-ля», – ответил Алексей Палыч, внезапно рассердившись на себя и своё мельтешение. – «Ля-ля» и больше ничего. Что ты удивляешься? Эти песни ты целый день слышишь по радио. Я побежал, Аня, уже пора.

И Алексей Палыч поспешно ушёл, оставив жену в лёгком недоумении. Подозрений у неё пока никаких не было. Просто Алексей Палыч дважды за сегодняшнее утро проявил необычную самостоятельность: сделал выговор дочери и пытался что-то спеть. Особенно удивительным было последнее. Алексей Палыч не пел ни на праздниках, ни на днях рождения, рта не открывал: стеснялся. Ему даже и за других было неловко, если пели очень громко.

Поэтому легкомысленное «ля-ля», пропетое Алексеем Палычем, значило гораздо больше, чем могло показаться с самого начала. Это было отступление от правил, как будто Алексей Палыч на минуту перестал быть самим собой. Вот что выходило из простого «ля-ля».

И Анна Максимовна это отметила.

Отметила пока просто так, не делая никаких выводов.

Когда Алексей Палыч подошёл к школе, было уже без десяти девять.

Со всех сторон тянулись к главному входу ученики. Те, что помладше, здоровались с Алексеем Палычем открыто и весело. Пожилые десятиклассники, боясь уронить своё достоинство, делали вид, что не замечают учителя, и здоровались, если только сталкивались с ним в упор.

Впрочем, в это утро Алексей Палыч и сам едва замечал своих учеников.

Он шёл по двору, а взгляд его не отрывался от небольшой, обитой железом двери. В любой другой день он, не задумываясь, зашёл бы на минуту в подвал и спокойно вышел бы оттуда, но сейчас ему казалось, что всё это будет выглядеть подозрительно.

Тут он заметил, что с задней стороны школы отворилась дверь. Во двор вышла женщина и направилась прямо к подвалу. У входа в подвал она остановилась, подёргала замок и, как показалось Алексею Палычу, даже постучала в дверь.

«Услышала ребёнка! – пронеслось в голове Алексея Палыча. – Всё пропало!»

Женщина заметила учителя и махнула ему рукой.

– Иди-ка сюда.

Алексей Палыч подошёл. Лицо его было бледным и выглядело как лицо раскаявшегося злодея.

Это мог бы заметить каждый. Заметила это и стоявшая перед ним женщина, чему вовсе не удивилась. Она привыкла к тому, что все в школе были перед ней виноваты. Сама же она оказывалась всегда права.

К этому она тоже привыкла.

– Открой дверь.

– Зачем, Ефросинья Дмитриевна? – робко спросил Алексей Палыч.

– Затем, что там у тебя моё ведро осталось. Ещё с прошлого года. Или ты его уже уработал?

Сердце Алексея Палыча, опустившееся в низ живота, начало помаленьку всплывать кверху. Конечно, и в этом случае он был виноват. Именно он занял подвал, в котором уборщица Ефросинья Дмитриевна хранила свои вёдра и щётки. С тех пор Ефросинья Дмитриевна малость его невзлюбила и стала называть на «ты», без имени-отчества.

– Ведра там нет, Ефросинья Дмитриевна. Вы всё ещё раньше забрали.

– Что же я, без ума, по-твоему?

На вопрос этот ответить определённо Алексей Палыч не решился, да и некогда было разговаривать – нужно было немедленно увести Ефросинью Дмитриевну от двери.

– У меня ключей нет.

– Принеси.

– И потом… я вспомнил… Вы извините, но, кажется, ведро я…

– Загубил, – сурово сказала Ефросинья Дмитриевна.

– Вот-вот… что-то в этом роде. Но я сегодня же куплю.

– Ведро-то эмалированное было.

– Ну конечно… обязательно… Хороший день сегодня, верно, Ефросинья Дмитриевна?

– У вас всегда всё хорошо, – сказала Ефросинья Дмитриевна и медленно стала удаляться. Даже со спины она выглядела величественной и неприступной.

Между тем у себя дома Ефросинья Дмитриевна была весьма неплохой женщиной.

Она ухаживала за больным мужем, помогала соседям; из своей скудной зарплаты умудрялась выкраивать деньги на переводы для сына, служившего в армии.

И только в школе ей кружила голову власть, которая была велика, потому что распространялась на все школьные помещения вплоть до кабинета директора.

Когда Ефросинья Дмитриевна удалилась, Алексей Палыч попытался что-нибудь разглядеть в подвальное окно, но ничего не увидел: вчера перед уходом он сам аккуратно завесил окно газетой.

Из подвала не доносилось ни звука.

Алексей Палыч нащупал было в кармане ключ, но в школе послышался звонок, и Алексей Палыч торопливо пошёл к главному входу.

Пока он раздевался в учительском гардеробе и поднимался на второй этаж, прошло минут пять. В пустом коридоре он встретился с директором.

– Опаздываешь? – спросил директор.

– Сам видишь.

С директором школы они жили на одной улице вот уже двадцать лет.

– А что нужно сказать? – улыбнулся директор.

– Я больше не буду.

– Верю. А вот с Ефросиньей Дмитриевной ты, ради бога, не ссорься. Это я тебя по-дружески прошу. Подвал я тебе отдал… Мало того, что мне физкультурник всю шею перепилил; секцию борьбы он там хотел организовать… Да ты ещё какие-то вёдра ей не вернул.

– Жаловалась?

– Не то слово.

– Вёдер там не было. Но я куплю.

– Купи, пожалуйста. Ты меня прости, но на наше с тобой место другие найдутся, а вот на её – не знаю. Для меня это проблема номер один.

– Я бы тебе сказал, какая у меня проблема…

– Заходи домой, потолкуем.

– Может, и зайду, – сказал Алексей Палыч, подумав, что неплохо было бы иметь ещё одного соучастника. С директором они были в самых дружеских отношениях.

Как назло, первый урок был у Алексея Палыча в шестом классе.

Хоть и свой человек Борис, но всё же мальчишка: тайна распирала его; весь урок он вертелся, смотрел на Алексея Палыча глазами то намекающими, то сочувствующими; весь вид его говорил о том, что и под страхом смерти не выдаст он их великую тайну, но тот же вид просто кричал о том, что тайна всё-таки есть.

Весь урок Алексей Палыч как бы раздваивался. Душа его находилась в подвале, а тело передвигалось по классу, вызывало к доске и задавало вопросы. Ученики, заметив, что учитель частично отсутствует, понемногу обнахалились. Когда к доске был вызван сын директора крупяного завода, ему стали подсказывать нарочно неверно. Тот, не надеясь на себя, повторял глупости, Алексей Палыч слушал его невнимательно, но написанное на доске говорило само за себя.

Получив двойку, сын крупяного директора, знавший, разумеется, о токарном станке, сел на место и до конца урока смотрел на Алексея Палыча как на предателя.

Весь день Алексей Палыч чувствовал себя не в своей тарелке. Ученики ему попадались на редкость тупые, учителя выглядели хмуро и подозрительно. Посмотрев на перемене в окно учительской, Алексей Палыч увидел стоящий неподалёку от школы милицейский газик. Он знал, что в доме напротив живёт шофёр этого газика, но всё же вид жёлто-синей машины наводил его на неприятные мысли.

Кроме того, Алексей Палыч всё время прислушивался. Он понимал, что невозможно услышать сквозь два потолочных перекрытия слабый младенческий крик, но всё же ждал этого крика.

Немного утешало его то, что мальчик вчера «обещал» не кричать. Но кто, как не учителя, знают цену всяким обещаниям…

И ещё Алексей Палыч думал о том, что мальчик голоден. Андрюша в подобных случаях поднимал такой крик, будто кормили его не три часа тому назад, а в прошлом году. Правда, мальчик был не земной. Возможно, он вообще не нуждался в пище или питался электричеством, но это ещё надо было проверить. А пока перед глазами Алексея Палыча возникал голый беззащитный ребёнок, которого чья-то мощная и безжалостная рука швырнула в холодный космос. Земля, которая встретилась на его пути, даже не сумела накормить далёкого гостя. Но больше это не повторится. Земля поможет ему!

Так думал Алексей Палыч.

Он чувствовал себя уже не просто человеком и не просто учителем.

Он был не похитителем продуктов и загрязнителем вёдер.

Он не боялся даже неприятного разговора с крупяным директором. Алексей Палыч ощущал себя представителем всего Человечества.

Это была минута радости, горячая искра, недолгий всплеск.

А потом, на перемене, подошёл Борис Куликов и всё разрушил.

– Его там нет, Алексей Палыч, – сказал Борис.

– Ты с ума сошёл! – прошептал Алексей Палыч, снова превращаясь в заговорщика. – Я же тебе сказал – не открывать без меня.

– А я и не открывал. Там в стекле дырочка; я карандашом газету проткнул – его в загородке нет.

– Замок на месте?

– Всё на месте.

…Маленькие руки цепляются за край доски… раз… другой… десятый… переваливается через загородку голый малыш… внизу – пустота. Мягкий удар… Так вот почему там всё время тихо!

Алексей Палыч бросился вниз по лестнице. Ученики прижимались к стенке, уступая ему дорогу. Наткнувшись на пожилую учительницу английского языка, Алексей Палыч сбил с неё очки прежде, чем она его разглядела. Впоследствии учительница долго говорила на педсовете о безобразном поведении учеников на переменах.

Не озираясь, не думая ни о какой конспирации, Алексей Палыч открыл замки и ворвался в подвал.

Мальчик лежал на своём месте.

Всё ещё не веря глазам, Алексей Палыч ощупал его. Не было ни ушибов, ни царапин. Мальчик был живой и выглядел весело. Правда, что-то в нём изменилось. Впопыхах Алексей Палыч не заметил, что именно. Да и не до того ему было. Ведь если вдуматься, то Алексей Палыч за эти минуты пережил и смерть, и новое рождение этого мальчика.

А он, кажется, узнал Алексея Палыча. Он ткнул ему пальцем в глаз и с улыбкой произнёс:

– Палыч…

– Я, миленький, я… – сказал Алексей Палыч. – Ты полежи ещё чуть-чуть, я скоро приду. Я приду ещё с одним мальчиком… Мы ему ушки оторвём за то, что он нас так напугал.

Наверху снова зазвенел звонок. Он призывал Алексея Палыча на последний урок и никогда ещё не звенел так отвратительно.

В том же темпе Алексей Палыч замкнул дверь и направился в школу.

На ходу он потирал глаз, ибо малыш ткнул в него по всем правилам.

В коридоре снова встретился директор.

– Опять опаздываешь?

Алексей Палыч молча пожал плечами.

– Что с тобой сегодня? И вид у тебя такой, как будто с Луны свалился.

– Почему с Луны? – вздрогнул Алексей Палыч. – Кто тебе сказал, что с Луны?

На сей раз директор взглянул на Алексея Палыча с удивлением.

– А откуда же?

– Это ты про меня? – сообразил наконец Алексей Палыч.

– А про кого же ещё… – засмеялся директор. – Тебе же всё космос мерещится; серебристые облака и так далее…

– Скорее – и так далее, – сказал Алексей Палыч.

– Слушай, – нахмурился директор, – мне тут с крупяного звонили… Опять ты ему двойку влепил?

– Сегодня, – сказал Алексей Палыч. – Когда и нажаловаться успел…

– Вот успел. Он что, совсем безнадёжный?

– Почему безнадёжный? Не умственно отсталый, вполне нормальный. Просто не хочет. А главное – на папу надеется.

– Тогда вот что: ты его подтяни или… или станок верни. А то в неловком мы с тобой положении.

– Я лучше станок верну, – сказал Алексей Палыч.

– И вообще, – сказал директор, – я ведь даже не знаю, что там у тебя в подвале творится. У меня сейчас время есть. Дай-ка мне ключи, зайду посмотрю на твою лабораторию.

– Ключи? – спросил Алексей Палыч. – Ах ключи… А вот ключей у меня как раз и нет. Всегда, понимаешь, ношу, а сегодня дома забыл.

Алексей Палыч нахально похлопал себя по карману. Так как врать он начал привыкать только со вчерашнего дня, то похлопал как раз по тому карману, где эти ключи лежали.

– Да вот же, звенят, – сказал директор.

– Да это от дома.

– Зачем же тебе от дома, если дом ваш никогда не запирается?

– Почему не запирается?

– Потому что дома у тебя всегда кто-нибудь с внуком.

– А если я поздно приду?

– А когда ты поздно приходил?

– Да что ты ко мне пристал! – сказал Алексей Палыч.

– А то, – ответил директор, – что запасные ключи всегда должны висеть в учительской. Это на случай пожара. Иначе инспекция с меня будет стружку снимать, а не с тебя. Завтра чтобы ключи были. Договорились?

– Хорошо, – буркнул Алексей Палыч и направился к двери класса, из которой уже одна над другой, в три этажа, выглядывали ребячьи головы.