Если от школы подняться наверх по небольшой улочке, то, перепрыгнув через две-три канавы, выкопанные водопроводчиками, и через три-четыре, выкопанные телефонщиками, и обойдя пять-шесть ям, вырытых электриками, можно выйти на вершину холма.

Оскользнувшись на краю предпоследней ямы, Алексей Палыч измазал брючину, вполголоса чертыхнулся и даже сплюнул от огорчения.

– Этого мне никогда не понять, – сказал он. – Едва один свою канаву зароет, другой тут же начинает копать рядом. Можно подумать, что они воюют.

Борис Куликов заглянул в яму и тоже сплюнул, но не от огорчения: он целился в лягушку, барахтавшуюся в глинистой, мутной воде.

– Может, её спасти? – спросил Борис. – Она ведь тоже животное.

– Тут впору себя спасать, – сказал Алексей Палыч. – И вообще, Боря, хватит затевать на уроках дискуссии о животных. Мне нужно закончить программу, а голова у меня занята совсем другим. Ты знаешь чем… А тут ещё животные! Это для тебя всё просто, а у меня не три головы.

– Не я же затеял про животных, разве вы не помните?

– Ничего я сейчас не помню, – сказал Алексей Палыч.

Спустившись по другому склону холма, они вошли в небольшой лесок.

По-весеннему прозрачный лес звенел голосами синиц. Ветки берёз уже окутались зелёной дымкой – лопнули и начали распускаться почки. Где-то постукивал дятел; в вершинах елей шумел незаметный внизу ветер. Все эти шумы и звуки принадлежали лесу, они были его собственными и никому не мешали.

Скоро, уже очень скоро лес, как пишут иногда, «наполнится звонкими голосами людей».

Звонкие люди, пыхтя и потея, будут обламывать ветки цветущей черёмухи, вырывать с корнем белые бубенчики ландышей; наиболее трудолюбивые полезут на высокие ели: именно там, у верхушек, можно срезать или сбить палкой ветки с мягкими красно-зелёными шишками.

Так начнётся дачный сезон и туристский сезон, и до глубоких заморозков не будет пощады лесу.

На смену весеннему цветению леса придёт другая пора, когда начнёт подрастать нечто съедобное.

И тогда протопчут свои тропы поедатели черники[5], а после ринутся в лес грибники…

Грибы – это лесное чудо. На свете не так много чудес, которые можно солить и жарить, а вот грибы – можно. Опять же чудо это бесплатное, что увеличивает его привлекательность.

Ещё лет сто назад считалось, что грибы собирают только бездельники.

Тридцать лет назад грибников было тоже не много, их называли любителями. Теперь же трудно сказать, кто этим не занимается, – разве только те, кто уже умер, или те, кто ещё не успел родиться.

Сами по себе грибники народ безобидный: бродят себе по лесу, уставившись в землю, словно кошелёк потеряли. Никого не трогают, ни птиц, ни другой живности вовсе не замечают. Даже некоторая польза есть от них для природы – комаров кормят, а комары, как теперь известно, просто необходимы: их личинками питаются рыбы. Для грибников тоже польза: дышат чистым воздухом. И возвращаются они домой, как часто пишут в газетах, «усталые, но довольные». Тут с газетами можно слегка и поспорить. Нельзя же всех валить в одну кучу. Можно допустить, что какой-нибудь выносливый гражданин вернётся домой совершенно бодрым, но недовольным, если в корзине у него пусто.

Не похвалят его домашние за то, что он принёс полную корзину лесного воздуха.

Итак, грибы – это прекрасно.

Прекрасно для всех, кроме того, кто их выращивает, – для самого леса.

Один весьма иностранный учёный писал, что растения (как и животные) вроде бы что-то немного соображают: узнают людей, которые скручивают им стебли, надрезают ножом или подносят к листьям горящую спичку. Учёный этот или сильно заблуждается, или просто такой у него научный юмор.

Лес не соображает ничего. Если бы у леса хоть что-нибудь было в голове, то он отдал бы людям все свои грибы сразу, в один день, чтобы от него отвязались.

Вместо этого он прячет грибы в траве, под деревьями, между камнями, да ещё выращивает их «слоями», от весны до осени. И от весны до осени утрамбовывают грибники землю, затаптывая травы, мелкий кустарник, ягодники – всё то, без чего лес перестаёт быть лесом. Сами того не замечая, люди ходят по лесу одними путями и к осени протаптывают уже не тропы, а целые дороги, по которым ходить удобно, но скучно.

А ещё слоняются по лесам толпы туристов.

Даже самой маленькой толпе (например, из двух человек) нужны колья для палатки и топливо для костра. И тогда, как раньше писалось, «весёлый стук топора оглашает поляну». От этого «веселья» просто дрожь пробирает.

Если уж туристам в лесу так нужен костёр, то пускай раскладывают его из своих гитар.

Но сейчас в лесу не было ни туристов, ни грибников. Несмотря на это, Алексей Палыч огляделся кругом.

– Никого нет, кажется, – сказал он.

– Никого, – подтвердил Куликов. – Серёга не в счёт.

– А где он? – опасливо спросил Алексей Палыч. – Я бы не хотел, чтобы он нас услышал. Не маленький уже – поймёт.

– А вон там, – сказал Куликов.

Из-за сосны, стоявшей метрах в двадцати от них, высовывались ухо, полщеки и настороженный глаз. Это семилетний брат Бориса, Серёга, продолжал свою нескончаемую игру. В зависимости от настроения Серёга был то шпионом, то автоматчиком. Если в понедельник, допустим, Серёга выслеживал родных и знакомых, то во вторник, притаившись, он расстреливал их из автомата. Делал он это совершенно бескорыстно и с удовольствием; он играл по каким-то своим, особенным правилам и действовал всегда в одиночку. Серёга сегодня был, кажется, шпионом.

– От самой школы за нами шёл, – сказал Борис.

– А что ему нужно?

– Ничего. Шпионит…

– Думаешь, он чего-нибудь подозревает?

– Он всех подозревает.

– Лучше, чтобы он нас не слышал, – повторил Алексей Палыч.

Борис поднял с земли гнилой сук, подкинул его в руке. Ухо, полщеки и глаз исчезли.

Сук ударился о сосну, разлетелся на куски. Скрюченная фигурка метнулась в сторону и скрылась за кустами.

– В обход пошёл, – заметил Борис. – Давайте выйдем на полянку, там он к нам не подберётся.

На полянке они присели на поваленное дерево.

– Борис, – сказал Алексей Палыч, – я, кажется, понял. Вчера, когда мы ужинали…

Вчера, когда в доме Мухиных ужинали, за столом собралась вся семья: Анна Максимовна ещё не ушла на дежурство, Алексей Палыч уже пришёл из школы, дочь Татьяна успела вернуться из города, а лётчик Саша был отпущен сразу после работы, как и все нормальные люди.

Анна Максимовна была в плохом настроении: Андрюша сегодня капризничал, днём не спал и она не успела сбегать в магазин, до которого было двести метров.

– Разносолов не будет, – предупредила Анна Максимовна. – Ешьте что дают.

На эту реплику никто не ответил. Алексей Палыч, как человек, чувствующий за собой вину, старался быть незаметней; дочка, понимавшая, что мать чем-то раздражена, понимала также, что в ближайшие лет пять Анна Максимовна ещё будет нужна. Лётчик Саша был вообще молчалив от природы.

Но сегодня Анне Максимовне очень хотелось, чтобы ей возразили.

– Ну, что же молчите? – спросила она. – Рассказал бы хоть кто-нибудь, как день прошёл.

На это предложение тоже никто не откликнулся.

– Татьяна?

– Мам, ну что у меня может быть нового? Лекции… скоро зачёты…

– Алексей?

У Алексея Палыча новости были – такие новости, что о них не то что говорить, а даже думать не хотелось.

– У меня, Аня, ничего, всё по-старому.

Анна Максимовна взглянула было на Сашу, но тут же безнадёжно махнула рукой.

– Выходит, у меня одной новости, – сказала она. – У нас в доме завелись мыши. Довольно странные мыши. А может быть, крысы. Правда, я ещё не встречала таких крыс. Продукты едят вместе с жестянками.

При слове «продукты» Алексей Палыч слегка похолодел.

– А что случилось? – спросила Татьяна.

– Сама понять не могу, – сказала Анна Максимовна. – Сегодня полезла на полку в прихожей, хотела Андрюшке баночку яблочного сока открыть. Смотрю – как будто чего-то не хватает. Стала считать – не хватает двух пачек «Малыша», двух баночек сока и пачки рисово-молочной смеси.

За столом снова установилось молчание.

Лётчик Саша, несмотря на природную скромность, обладал воображением. Он представил себе, как ночью под одеялом жуёт рисово-молочную смесь, и покраснел. Алексей Палыч тоже покраснел, но совсем по другой причине.

– Ну ладно мыши, – продолжала Анна Максимовна. – Но баночки-то стеклянные, с железной крышкой. Их не то что мышь, собака не унесёт.

– Может, ты скормила и забыла? – предположила Татьяна.

– Как же я могу забыть? – возмутилась Анна Максимовна. – Разве я не помню, сколько заплатила! Два двадцать пять, три раза по шестьдесят четыре, рубль семьдесят семь и сосиски по два шестьдесят. Восемь пятьдесят четыре! Две копейки она не сдала, я промолчала. Восемь тридцать шесть. Как раз на три двенадцать не хватает.

Из этого подсчёта, понятного только Анне Максимовне, было ясно, что ошибиться она не могла.

– Куда же всё это делось? – спросила Татьяна.

– Вот и я интересуюсь – куда?

– Но ведь не мы же съели, – сказала Татьяна.

– А кто? И не в деньгах дело. Просто интересно – кто мог взять? Украли, что ли?

– Теперь уже и мне интересно, – сказала Татьяна.

Алексей Палыч кашлянул.

– Таня, перестань спорить с матерью, дай ей спокойно поужинать.

– Разве я спорю? – спросила Татьяна. – Если из дома пропадают никому не нужные вещи, то просто любопытно, кто их мог взять.

– Не нужные никому, кроме ребёнка, – осмелился заметить Саша, и у Алексея Палыча задрожали колени. Молчаливый Саша попал в самое яблочко. Ведь детское питание не нужно никому, кроме ребёнка. Ребёнок сам взять не может. Значит, продукты взяли для ребёнка. Такой, и только такой вывод следовал из Сашиных слов. Алексей Палыч понимал это совершенно ясно. Теперь оставалось только выяснить: кто? Дальше Алексей Палыч боялся думать.

– Выходит, он сам взял? – И Анна Максимовна кивнула на кроватку, где в позе лягушки, распластавшись на животе, сладко спал Андрюша.

Алексей Палыч произнёс нечто среднее между «ха-ха» и «хе-хе», показывая тем самым, что шутку жены он оценил. И напрасно произнёс. Ведь сказано: не высовывайся…

– Алексей, а уж не ты ли? – спросила Анна Максимовна.

Тут пришла пора сказать, что Анна Максимовна не ошиблась: продукты похитил как раз Алексей Палыч. Но признаваться у него не было никакого желания, потому что тогда-то и возникал самый страшный вопрос: зачем?

Ответить на этот вопрос Алексей Палыч не мог и потому избрал популярную среди неопытных преступников тактику: на вопрос отвечать вопросом. В этой тактике было два преимущества: первое – он не лгал; второе – он заставлял следователя самого отвечать на свои же вопросы.

– Зачем же они мне? – храбро спросил Алексей Палыч и даже пожал плечами.

– Я уж не знаю зачем, – сказал Анна Максимовна. – Помню, тебе для каких-то опытов клейстер понадобился, унёс ты тогда из дома пакет с мукой.

– Клейстер – другое дело. Но какие же могут быть опыты с яблочным соком?

– А может быть, тебе банки понадобились…

– Зачем же мне банки? Разве дома мало пустых банок?

Надо сказать, что врать Алексей Палыч был не мастер. И тактика его только потому позволяла уклоняться от истины, что Анна Максимовна была неопытным следователем.

Опытный следователь ставит вопрос прямо: «да» или «нет», «ты» или «не ты». Тут-то преступник и выдаёт себя замешательством или каким-нибудь вилянием. Но Анна Максимовна не была специалистом по допросам.

– Это верно, – сказала она, – банок дома полно. А рисовой смеси ты тоже не брал?

– Зачем мне рисовая смесь? – гнул своё Алексей Палыч.

– Папа, тебя же никто не обвиняет. Ты просто скажи: «Не я», – вмешалась настырная Татьяна.

– Зачем мне две пачки «Малыша»? – уже по инерции забежал вперёд Алексей Палыч.

Татьяна как-то странно взглянула на отца.

Алексей Палыч подумал, что Татьяниного допроса он может не выдержать. И тут заревел Андрюша…

Внук заревел настолько кстати, что Алексей Палыч мысленно поклялся купить ему велосипед этим же летом.

Женщины бросились к ребёнку.

Алексей Палыч смылся. Он исчез из комнаты беззвучно и быстро, как исчезает изображение на экране выключенного телевизора…

Вот о чём узнал Борис Куликов в ясный весенний день в пустом весеннем лесу.

– Ну и что страшного? Вы же не признались, – сказал Борис. – Меня тоже спрашивали насчёт одеяла, я говорю: не брал, и всё.

– Кстати, как у тебя обошлось?

– Так и обошлось: сколько раз спрашивали, столько я и отказывался.

– Нет, Боря, – сказал Алексей Палыч, – всё это очень неприятно… враньё и прочее…

– Чего тут неприятного?! – изумился Борис. – Мы же врём честно.

– Кто «мы»? – озадаченно спросил Алексей Палыч.

– Да мы с вами.

– Да… – сказал Алексей Палыч. – Ну не то чтобы врём… Я, кстати, не сказал ни одного слова неправды, хотя и не совсем понимаю, как можно врать честно.

– Это когда не для себя, – сообщил Борис. – Не для своей выгоды.

– Да уж выгоды тут, прямо скажем, никакой.

– Алексей Палыч, а если мы его куда-нибудь отдадим? Ведь не обязательно про него правду рассказывать. Тогда его не отзовут.

– Если не рассказывать – не поверят, – вздохнул Алексей Палыч. – Если рассказать – и не поверят, и отзовут. Зачем тогда рассказывать? Положение у нас с тобой, Боря, безвыходное. Там тоже, кажется, не дураки.

У обомшелого камня, лежащего на краю поляны, вдруг обозначилось нечто вроде головы.

Затем голова спряталась, на её месте появилась кепка на палке, а голова вынырнула правее.

– Серый! – крикнул Борис. – Чтобы через пять минут дома был!

Голова снова скрылась, и тут же из-за камня высунулось дуло автомата.

Замелькали вспышки очередей, послышался треск.

– Купили дурачку автомат на батарейках, – сообщил Борис, – теперь он совсем с ума сошёл. Надо будет выбросить батарейки.

– Пойдём. Инспектор, наверное, уже ушёл. Что-то, Боря, у меня сегодня сердце покалывает. Ты, Боря, знаешь, где у тебя сердце?

– Ещё не проходили, – сказал Борис.

Ученик и учитель направились к выходу из леса.

Оборачиваясь, они видели, как мелькала позади них маленькая фигурка, двигаясь короткими перебежками от дерева к дереву.