– Помню, когда ещё ходил в сорок втором с Ваттенбергом на U-162 к Америке, то мы насадили на торпеду какого-то торгаша. А он перевозил в трюмах мелкую живность. Ну там свиней, курей. Всплыли, а они вокруг нас барахтаются. Вот радости-то было! Мы уже два месяца как в море, на одних консервах, а тут такое счастье. Так сами в воду бросались, чтобы свиней спасти. Да… было время.

– Сто шестьдесят вторую, кажется, потом утопили?

– Угу. Меня отправили учиться на механикер-обер-ефрейтора, а они через три месяца снова пошли на Карибы. Там, на дне, где-то сейчас и лежит моя девятка. Хорошая серия, просторная, не то что наша семёрка.

– Ничего, теперь у нас тоже стало попросторнее. А вот мне ни разу свиней не попадалось.

– Да, свининки бы не помешало, – протяжно вздохнули сразу несколько человек. – Со жратвой у нас дерьмово.

– Мартин просил ему картошку почистить, перебрали, так одна гниль.

– Везучий ты, Олаф, вовремя от Ваттенберга свалил. Его экипажу такого не скажешь.

– Угу. Я счастливчик. Смотри, сейчас покажу, – в возникшей паузе хлопнуло деревом по дереву, и что-то тяжело упало на пол. – Да где же она? Темень, как у медведя в жопе. Ага! Сейчас к плафону поднесу. Видал?

– Что это?

– Медаль, смотри, не порежься. Это я на «дойной корове» U-461 впервые экватор пересекал. Боцман нарядился Нептуном, экипаж – чертями. Меня торжественно сбросили в воду и с полмили проволокли за лодкой на канате. Потом заставили выпить какую-то гадость – жуткую смесь из морской воды и масляного дерьма из трюма. Кроме меня ещё трое новичков было, так их сразу наизнанку вывернуло, а я держался. Командир мне на шею вот эту самую медаль, вырезанную из консервной банки, вешает, а мне его обблевать жуть как хочется. Но выдержал. Всё думал тогда, – как же мне повезло. И командир у меня известный, уважаемый лично адмиралом Дёницем, капитан третьего ранга Вольф Штиблер, и экипаж как семья, а по-настоящему, оказывается, мне повезло, когда позже малярию подхватил и улёгся в госпиталь. В следующий поход лодка ушла без меня. А не прошло и недели, как недалеко от Испании её накрыли австралийские «Сандерленды». Вот так-то. Наша рыбка у меня уже третья, и если я с вами остался, то значит, и везение тоже с нами осталось. Судьба меня хранит.

– Хотелось бы верить, – произнёс осипший голос. – Адэхи, я включу лампу? Мне книгу чуть-чуть осталось дочитать.

– Нет. Я не знаю, сколько ещё на аккумуляторах предстоит идти. Нужно экономить.

– Да что от одной лампы-то, убудет?

– Я сказал: нет!

– Ты бы не заигрывался, вождь. Слишком тебе понравилось мнить себя главным инженером.

– А я и есть теперь главный инженер. А если не согласен, то надо было проваливать с Ланге.

– Да согласен, согласен, – осипший голос примирительно хохотнул, затем вдруг перешёл в кашель. – Чёртова сырость!

Сырости действительно здесь хватало. Закрыв глаза и делая вид, что спит, Клим прислушивался к разговорам, чувствуя, как за шею капают липкие капли. Сквозь дренажные отверстия палубы, на которой он лежал, уткнувшись лицом в рукав, тихо плескалась вода. Влажность ощущалась в наэлектризованном и пропитанном гарью воздухе, в витавшем на уровне глаз сыром тумане. Чуть приоткрыв веки, Клим осмотрелся. Лежал он на циновке, расстеленной на металлическом настиле, вокруг образовалась лужа, натёкшая из мокрой одежды. Кто-то сидел рядом, на этой же циновке, и его голос Клим слышал лучше остальных. Тусклый, едва позволяющий разглядеть тёмные силуэты, красный свет освещал тесное помещение со шкафами в два ряда, оставив по центру лишь узкий проход. Вдоль прохода сидели на полу человек шесть, а над их головами зелёным фосфором светились стрелки приборов.

– Кто знает, куда мы идём? – спросил сосед Клима, бесцеремонно навалившись локтем на его ноги.

– Говорят, кэп намеревается пустить на дно какой-нибудь боевой корабль англичан. Эсминец, а ещё лучше что-нибудь покрупнее. Они с японцем задумали подстеречь его поблизости от Скапа-Флоу.

– Нашему кэпу не дают покоя лавры Гюнтера Прина, да только сейчас не тридцать девятый год. Ещё одного «Быка Скапа-Флоу» из него не получится. Там сейчас прослушивается каждый метр дна.

– Как раз сейчас-то может и получиться, – возразил голос из дальнего угла. – Англичане празднуют победу, а тут мы со своим подарком. Кэп знает, что делает, он не дурак, и утопить нас по глупости не даст.

– Ну-ну… хотелось бы верить, – засомневался уже знакомый сиплый голос. – Но лучше бы, как обычно, какого-нибудь торгаша или танкер. Из танкеров хорошие факелы получаются – далеко видать, залюбуешься.

– Как-то раз наша стая терзала американский конвой, а мы опаздывали и неслись на всех парах, чтобы успеть тоже кусок пирога отхватить, но штурман говорит: до места бойни ещё часов десять гнать надводным ходом – не успеваем. Я на вахте, гляжу в бинокль, а прямо по курсу совсем недалеко зарево в небо поднимается – потом оказалось, танкер горел. Да вот же, говорю, – конвой! Рядом! Немного осталось! А прав оказался штурман – прибыли, как он и говорил, через десять часов. Свет ночью обманывает, всё кажется ближе.

– Да сколько ж можно? Противно уже! Ну вот что ты, Олаф, за трепло? Что ни скажи, то ты всё знаешь, всё видел, всех топил, а если по делу, так наслушался в пивнушке всяких баек и травишь нам, как последним идиотам.

– Заткнись, недоносок! У меня уже третья лодка, а ты ещё в штаны ссался, когда я под глубинками нырял, да от эсминцев по дну ползал!

– Что?! Так это у тебя штаны с тех пор обоссанные, от тех глубинок?

– Ах ты, ублюдок! Да я…

Сосед Клима вскочил на ноги и бросился в темноту. В ту же секунду оттуда донёсся щелчок лязгнувшей челюсти, и он поспешно вернулся обратно. Однако так быстро сдаваться не хотел и, занеся над головой кулак, снова ринулся вдоль прохода.

– А ну хватит! – рявкнул уже знакомый голос, и возня в отсеке тут же стихла.

– Вождь, ну ты же сам знаешь, я если и приукрашу, так самую малость, остальное всё правда.

– Это правды у тебя самая малость, – сосед вернулся на место и заглянул Климу в лицо. – О! Кажется, наш Ванюша очухался.

Отсек пришёл в движение, и экипаж, толкаясь вокруг Клима, образовал плотное кольцо. В глаза неприятно ударил луч фонаря, за плечо тряхнули, заставляя принять сидячее положение, попутно двинули кулаком в бок.

– Как водичка? Откуда ж ты к нам приплыл, Иван?

– Наверное, из Москвы! – хохотнул кто-то, рядом с фонарём протянулась рука и, вздёрнув Клима за подбородок, развернула его лицом к свету.

– А что? Мы у Африки один раз итальянца выловили. Он себя к роялю привязал, да так с ним и плыл от самой…

– Олаф, заткнись! Дай русскому хоть слово вставить, он, кажется, чего-то сказать хочет. Ты нас понимаешь?

– Понимает.

– С чего бы это он тебя понимал?

– Так он нас чуть всех в плен не взял. Забыл?

– Да это он так… заучил пару фраз.

Клим попытался отвести фонарь в сторону, но тот снова упёрся лучом в глаза, а в плечо прилетел ощутимый тычок. Тогда он закрылся ладонью и на безупречном немецком произнёс, словно читал с листа:

– Очевидно, вы ещё не слышали, но война уже окончена. Послушайте радио, об этом говорят все радиостанции мира. Ваш Гитлер покончил с собой, армии сдаются, в Берлине уже наши войска. Мир! Вы меня слышите? Пожалуйста, если не верите, послушайте, что передаёт радио! Вы сами во всём убедитесь. Хватит убивать и погибать. Я вам помогу. Сейчас вам следует сдаться или нашим советским войскам, или союзникам, а я обязательно доложу, что вы меня спасли, и это всем зачтётся. А если хотите, мы можем плыть сразу в Росток, там у меня знакомый комендант подполковник Хлебников. Он очень хороший человек. Я обещаю, что с вами будут обращаться по законам международной конвенции. Никто не будет продавать вас в рабство и стерилизовать. Это всё враньё! Ваши газеты врут. Но даже они пишут, что войне конец.

Не видя обращённых к нему лиц, Клим прислушался. Кажется, его слова возымели эффект. Больше никто не пытался шутить или ударить его. Какое-то время было слышно только жужжание ящиков с приборами, да рокот электродвигателей.

– Ты погляди, как Иван по-нашему лопочет! – удивился сиплый.

– Меня зовут Клим. Сдавшись, вы можете на допросе доложить, что спасли переводчика коменданта города Росток по имени Клим Судак, а я всегда подтвержу. Уверяю, вам это обязательно зачтётся.

– Значит, переводчик. Вождь, не получится из него механик, ты на его руки посмотри.

– Да, прав был обер, не стоило его брать. Адэхи, он гаечный ключ от молотка не отличит – пустая затея. Только лишний рот на шею, лучше уж тогда кого-то из торпедистов обучим. Их побольше, чем нас осталось.

– А торпеды ты будешь грузить? На них теперь вахты на мостике свалились, как бы ещё нас им в помощь не совали. Попробуем, как хочет вождь, обучить Ивана, а если не сможет, вышвырнуть за борт всегда успеем.

– Я кого-то спрашивал, что делать с русским? – прозвучавшая неприкрытая угроза в голосе заставила всех вмиг смолкнуть. – Сигард, это ты по рукам определяешь? Ты у нас теперь за гадалку?

– Да это же я так, Адэхи… ну сам посуди, какой из переводчика механик?

– А у нас на «Дойной корове» хлебопекарня была, так мы умудрялись в море на другие лодки хлеб передавать ещё горячим. Так пекарем у печи стоял бывший штабной писарь, и ничего, справлялся.

– Олаф, я тебе сейчас выбью зубы!

– Это кто там такой смелый?!

Сгрудившиеся вокруг Клима фигуры вскочили на ноги, фонарь вылетел из рук, и опять стало темно. Однако назревающая ссора быстро угасла, так и не разгоревшись в ещё одну драку. Впустив красный свет из дизельного в электромеханический отсек, лязгнула дверь, и едва различимый силуэт выкрикнул:

– Адэхи, тебя в центральный пост! Всплываем!

– Наконец-то!

Вспыхнуло белое освещение, и Клим увидел обращённые к нему лица матросов. Его разглядывали, словно продаваемую на рынке корову – с головы до ног.

– Ну, хотя бы не заморыш, – подвёл итог один из них.

Не имея возможности прежде видеть лица, теперь Клим по голосу безошибочно определял имена немцев.

– Я к командиру! – сказал ссутулившийся Адэхи. – Все к дизелям, аккумуляторы на зарядку, по местам к всплытию! Сигард Вайс, теперь ты машинен-обер-маат.

– Есть, герр инженер! – шутя приложил к пустой голове руку сиплый, но было видно, что новое назначение пришлось ему по душе.

Прежде чем Адэхи ушёл, Клим успел рассмотреть его во всех деталях. Ему было чему удивиться. Из формы на немце осталась лишь чёрная пилотка. В остальном же всем своим видом он больше напоминал занятого в поле тракториста. Давно выцветшая и потерявшая вид засаленная фланелевая рубашка поверх таких же пропитанных масляными пятнами кожаных брюк, заправленных в короткие на шнуровке сапоги. Но не это поразило Клима. В такой же непонятной и далеко не форменной одежде были и остальные. К его удивлению, Адэхи оказался настоящим индейцем, именно таким, как по романам Фенимора Купера и представлял в детстве Клим. С острым орлиным носом, с тёмно-бордовой…, нет, правильнее сказать – бронзовой кожей, выпирающими скулами и, как положено истинному индейцу, – взглядом, пронизывающим насквозь. И, наконец, заключительный штрих – свисающие из-под пилотки на плечи волосы, собранные в две переплетённые красной нитью толстые косы.

– Все слышали? Теперь я главный старшина! – стоило исчезнуть Адэхи, просипел Сигард, призывно похлопав в ладоши, – Хватит, дамы, ресничками хлопать, готовимся к запуску дизелей!

– Русского одного не оставляйте, – произнёс безошибочно опознанный по голосу Олаф. – А то ещё чего-нибудь испортит. Иваны, они такие.

– Меня зовут Клим.

На его замечание не обратили внимания. Палуба под ногами накренилась, промокшая циновка поехала в корму, и Климу, чтобы устоять, пришлось схватиться за висевшие под потолком шланги.

– Убери руки! – выкрикнул, выталкивая его в дизельный отсек, ещё не опознанный по имени матрос. – Сиди здесь и ничего не трогай! – он указал на узкую щель между переборкой и увитым чёрными трубами воронёно блестящим двигателем.

Дизельный отсек оказался ещё теснее, чем электромеханический. Два двигателя на мощных опорах занимали всё пространство, оставив узкий проход, в который невозможно было войти, не задевая плечами торчавшие из цилиндров штоки клапанов. Затем оба дизеля ожили, и Климу показалось, что отсек внезапно превратился в преисподнюю, с трясущимся полом и ударившим в нос дымом. Грохот прокатился вдоль прохода, вернулся обратно, потом обрушился разом со всех сторон, больно ударив по ушам и отозвавшись в зубах мелкой дрожью. От неожиданности Клим схватился за голову, но, казалось, вибрирует сам череп. В довершение всего на быстро нагревающемся двигателе начали испаряться потёки мутной эмульсии, ударив в нос едкой, раздирающей глаза и горло гарью.

– Иди за мной! – тряхнул его за плечо возникший из дыма Олаф.

Немец улыбался и, наблюдая за мучениями Клима, явно наслаждался.

– Не нравится? Привыкай, раз вождь так решил. Смотри сюда! Следи за давлением масла! – Олаф указал на стрелку прибора, навинченного на стальную трубу. – Если подойдёт к жёлтому сектору, дай мне знать.

Понял его Клим скорее по губам, чем услышал. Набирая обороты, двигатели добавили грохота, дыма, дребезга, в бешеном танце звонко защёлкали клапанами.

– Потерпи! – похлопав его по плечу, вдруг прокричал на ухо с неожиданным сочувствием Олаф. – Сейчас вентиляция всё вытянет! Бывает, что маски надеваем!

Двигатели набирали обороты, превращая одиночные удары цилиндров в единый сплочённый рёв. Теперь, чтобы что-то сказать, приходилось кричать, приложив ладони к уху собеседника. Олаф охотно взял на себя обязанности учителя и, срывая горло, тыкал пальцем на приборы.

– Видишь, где стрелка? – указал он на самое большое табло с кругом, поделенным на зелёные, жёлтые и красные сектора. – Центральный пост требует выдать полный ход. Торопится командир! Ну, сейчас держись!

Грудная клетка завибрировала в унисон трясущимся двигателям. В глазах зарябило, заплясало, и пыхнувшие жаром дизели слились в две чёрные стены, уже не различимые в деталях. Климу показалось, что ещё немного, и он сойдёт с ума. Обещанная вентиляция слегка проредила дым, но теперь с ураганной скоростью отсек наполнялся горячим воздухом, и с ним вентиляция справиться уже никак не могла. Олаф метался по проходу по пояс голый и, поочерёдно закрывая и открывая вентили, успевал прокричать на ухо Климу:

– Терпи и учись, если жить хочешь! Если бы не наш индейский вождь, кормить бы тебе рыб! А так радуйся, что в экипаже народу не хватает! Хотя говорят, что обер Бауэр тебя сразу невзлюбил, так что для рыб, может, ещё не всё и потеряно!

Иногда лодку раскачивало, и пол под ногами норовил уйти, швырнув Клима всем телом на горячий двигатель. Однако Олаф с ещё четырьмя матросами метались по отсеку, лихо изворачивались, преодолевая на ногах качку, и при этом ещё успевали заглядывать во все щели и прислушиваться к стуку в цилиндрах. Климу же так не везло, и уже скоро на локтях у него красовались два красных ожога. Теперь от него требовали следить ещё за целым рядом приборов, но как ни пытался он за ними смотреть, приборы смешались в одну мутную линию, начался малопонятный кавардак, всё вокруг вращалось, грохотало, окатывало горячим паром, норовило прищемить руку стальным прыгающим молотом, намотать на вал, изжарить, раздавить! Клим внезапно понял, что именно так с ума и сходят. Сначала потеряв опору, потом чувство реальности и, наконец, сливаясь воедино с разрывающим голову рёвом.

– Думаешь, в ад попал? – словно прочитав его мысли, прокричал Олаф. – Так и есть! А механики – его черти! Вот наши сковородки! – и вдруг, словно рука была в жаростойкой перчатке, он спокойно, не моргнув глазом, погладил ладонью горячий двигатель. – На них и жаримся. Когда лодку топят, механики никогда не спасаются! Везёт тем, кто впереди, ближе к рубке! И вахты у них восемь-восемь-восемь! И поспать, и почитать, и поесть спокойно! А у нас шесть через шесть – и крутись как хочешь! Так что, если где-то и есть преисподняя, то она здесь. Для тебя, пройди мы мимо, может, было бы и лучше, не мучился, но раз уж ты здесь, смирись и не скули!

Шло время, а безумие так и не наступало. Клим неожиданно понял, что начинает разбирать команды из другого конца отсека. Уши словно привыкли к грохоту и теперь не замечали его, улавливая вырывающиеся из общей какофонии звуки. Он тоже сбросил одежду и ботинки, оставив лишь клубящиеся паром брюки. Нет, рябь в глазах не исчезла, и мысли в голове продолжали ворочаться медленно, с трудом продираясь сквозь дебри замутнённого сознания, но теперь ему казалось, что он просто оглох, и громыхание двигателя стало не таким назойливым. Клим потерял ощущение времени, и был уверен, что это будет продолжаться вечно, потому что ад – он ведь на века, но неожиданно всё стихло. Он удивлённо оглянулся на смолкшие двигатели и вдруг обнаружил, что остался в отсеке один. Механики исчезли, даже не потрудившись сказать ему хотя бы слово. Не до конца закрытая прямоугольная стальная дверь в следующий отсек указывала их путь. Внезапно она распахнулась, и заглянул Адэхи.

– Как, ты сказал, тебя зовут?

– Клим!

– Клим, Клим… – повертел на языке, запоминая, его имя индеец. – Пусть будет Клим. Поднимайся наверх, Клим, пока командир разрешил всем проветриться. И накинь чего-нибудь. Там прохладно. Ну как, осваиваешься?

– Не знаю, что вам ответить.

– Ничего – это пройдёт. Отныне ты – механик. На лодке самая незавидная должность. Но всё же лучше, чем утопленник. Если хочешь, чтобы тебя признали, – не бойся закатать рукава повыше и копаться в дерьме поглубже. И знай, – засмеялся Адэхи, – копаться в дерьме не стыдно, стыдно – получать от этого удовольствие.

Чёрная безлунная ночь спрятала очертания лодки, оставив на палубе лишь тихие голоса. Невидимые волны плескались о борт, лёгкий ветер скрипел в антеннах. Клим выбрался на мостик и замер, не сумев разглядеть собственных рук. Поднявшейся следом Адэхи подтолкнул его к трапу и шепнул в затылок:

– Говори тихо, и смотри не свались.

Предупреждения индейцу показалось мало, и, спустившись на палубу, он продолжал идти позади, иногда направляя, положив на плечо руку.

– Найди свободное место и не красней – делай все дела. Запомни – на лодке закон такой: носи в себе сколько сможешь, пока вот так не выпустят наверх. В гальюн только уж если совсем невтерпёж. Не смущайся – вода всё смоет, а вот гальюн часто занят. То продуктами, а то ещё одним засранцем. Покурить командир разрешает, спрятавшись в рубке.

– Я не курю, – шепнул Клим.

– Значит, повезло. Туда сейчас не протолкнуться. Да не тяни – такое удовольствие выпадает не часто. Штурман говорит – Англия недалеко, так что, когда ещё вот так всплывём – неизвестно. Это сейчас нам с ночью счастье улыбнулось. Тьма, точно в горле вулкана.

– Ты видел вулкан?

– Я на нём вырос. Всё, Клим, ещё пару минут – и вниз. Дальше пойдём под шноркелем, помогай механикам, чем можешь. Сигард тобой доволен. Мои тебе испытание устроили, вроде бы как ничего, выдержал. Другие первый раз из дизельного как сумасшедшие, не жалея лба, выход ищут, а ты, говорят, ещё чем-то помогать пытался. Сейчас, Клим, забудь, что русский, и мы враги. Ныне на одной жёрдочке болтаемся, если сломится, вместе, не разбирая, кто есть кто, на дно пойдём.

Адэхи растворился в темноте, а Клим стоял, вдыхая воздух полной грудью, и не мог надышаться. Он вдруг понял, какое это сокровище – прохладный, пропитанный брызгами и йодом, чистый, кружащий кислородом голову, воздух. И как здорово широко распахнуть рот, чтобы этот волшебный ветер задувал в самое горло. Привыкшим к темноте зрением он рассмотрел короткую очередь к трапу и встал в её хвост. Вскарабкавшись по рубке на мостик, Клим заглянул в трубу, ведущую в лодку. Глубоко внизу горел тусклый белый свет. Навстречу поднимались испарения соляры, затхлого, будто болотного воздуха, насквозь пропитанного вонью дешёвого одеколона, и смрад сточной канавы.

– Чего встал?

Сзади грубо толкнули в спину, и Клим, скрепя сердце, полез вниз. Спустился он в центральный пост и, растерявшись, оглянулся. Как и всё на лодке, центральный пост был тесный, да к тому же и переполнен. Адэхи был уже здесь, у двух, около метра в диаметре, стальных штурвалов, напротив стола с картами. Из центрального поста в обе стороны сквозь переборки вели два совершенно одинаковых круглых люка. Это и сбило с толку. Единственный, на чью помощь он мог бы рассчитывать, – Адэхи был занят и Клима не видел. Неожиданно от стола поднялась чья-то голова в чёрной фуражке, затем рука, деликатно постучав пальцем по плечу, указала на люк, ведущий в корму.

– Тебе туда.

– Спасибо.

В ответ ему подмигнули и снова склонились над картами. Нырнув в люк, Клим оказался в отсеке с располагавшимися по обеим сторонам двумя рядами двухъярусных коек. Свесив ноги с верхнего яруса, сидел Сигард, под ним – уже знакомые ему Олаф и совсем ещё мальчишка Шпрингер, но было много и незнакомых лиц. Кому не досталось места на койках, сидели в проходе, и все вместе обсуждали именно его. Клим это понял, лишь только закрыл за собой люк. Но, как обычно бывает в таких случаях, никто и не думал замолчать или деликатно сменить тему. На Клима дружно подняли глаза, и кто-то в майке со свастикой на всю грудь авторитетно заявил:

– По нему видно – сбежит при первом удобном случае.

– Куда?

– Да хоть куда. Откуда я знаю.

– Как раз оттуда он к нам и приплыл, – фыркнул Олаф. – Назад ему вряд ли захочется.

– А откуда он приплыл, ты знаешь?

– Нет. Но командир, как только у него появится свободное время, собирается его допросить. Я от боцмана слышал. Вот тогда и узнаем.

– А сейчас? Почему он у вас всегда молчит? Не люблю молчунов! Давайте его сейчас допросим.

– Сядь на место! – подал сверху голос Сигард. – Его отдали механикам, так что сядь и не дёргайся. Он наш.

– Сбежит! – продолжала гнуть свою линию майка со свастикой. – Он же русский.

– Ещё раз спрашиваю – куда ему бежать? – вступился Олаф. – Ты, тупица, не понимаешь, что наша консервная банка породнит даже ежа с гадюкой. Помню, на «Дойной корове» мы снабжали в точке встречи сразу три лодки, и с одной из них нам передали двух пленников. Наши торпедировали английский сухогруз, а когда экипаж уже пересел в спасательные шлюпки, подошли к ним, дали хлеба, компас и несколько одеял. Интересно, что их капитан и не подумал уничтожить бортовой журнал – прятал у себя за пазухой. По нему и узнали. Капитана забрали с собой, а ещё прихватили и главного инженера. А потому как их лодке предстояло болтаться в море ещё месяц, то передали пленников нам, на «Корову». И ничего, скажу я вам. Оба вели себя смирно. Никто и не думал сбежать или напакостить чего-нибудь. Капитан всё плавание проболтал с командиром Штиблером, а инженер – с нами, механиками. Вспомогательный электродвигатель нам отремонтировал, так он проработал как новый, пока четыреста шестьдесят первая на дно не ушла. В порту сдали их гестаповцам, но при этом прощались как с лучшими друзьями.

– О! – вдруг спрыгнул с койки Сигард. – Хорошо, что напомнил. А ну, встань.

Он залез в рундук под нижней койкой и достал стальной ребристый цилиндр.

– На, – протянул он Климу.

– Что это?

– Генератор. А в нём где-то обрыв. Мне ещё Ланге его дал на ремонт, да как-то руки не дошли. Тебе в самый раз поупражняться. Давай, давай, в механике тот разбирается, кто любит разбирать. Ключи в электромеханическом возьмёшь. А ты, Дирк, заткнись, и занимайся лучше своими сосисками со взрывателями, а русского нам оставь. Сами разберёмся.

Сигард выжидающе уставился в глаза Дирку, пока тот не кивнёт, а дождавшись, довольно заметил:

– Твоё дело – кататься с нами, пока не представится возможность выбросить ваш балласт. А до этого момента вы тоже балласт, только к тому же ещё и воняющий.

– Тупица! – взвился Дирк. – Да эта лодка существует ради наших торпед. В каждой из них по триста пятьдесят килограмм тринитротолуола! Ты хоть представляешь, какая это силища? Каждая наша торпеда – это крохотная лодка, только на ней нет таких придурков, как ты! Она в тысячу раз сложнее, чем твой долбанный дизель!

Догадавшись, что, очевидно, вспыхнул извечный спор механиков с торпедистами, и о нём тут же забыли, Клим нашёл свободное место и, прижав к животу генератор, устало сел, закрыв глаза. Его занимала куда более сложная дилемма – что делать дальше? Страшная и в то же время глупейшая ситуация. До конца войны остались считанные дни, а может, часы, или она уже закончилась, а он об этом даже не знает! Сейчас он пленник, хотя и на иллюзорных правах члена экипажа. Но это лишь для того, чтобы не проедал даром хлеб. Кстати, о хлебе! Зря тогда отказался от консервов на тральщике. Сейчас бы «улыбка Рузвельта» пошла в самый раз! «Да чтоб тебя! – скривился Клим. – Нашёл, о чём думать. Думай, что ты последний пленник войны! Бежать! Правильно сказал тот в майке – при первой возможности! Осталось лишь дождаться этой возможности».

– Так и плыл бы на своей торпеде, – отпустил шпильку Олаф. – Раз она такая умная.

– Они любят с комфортом, – заржал Сигард. – Чтоб в тепле, с кружкой кофе, в вонючих носках. И при этом ещё, чтобы всё сделали за них. Привезли, подкрались, прицелились, а они дёрнут рычаг. Но даже воздух, который выбросит из трубы их сардельку, будет наш, который мы забьём для них в цистерны высокого давления.

– Кому нужна наша лодка без торпед? – задал философский вопрос напарник Дирка. – Твои рассуждения, Сигард, сродни мычанию неандертальца.

– Так он и есть этот самый… – обрадовался неожиданной поддержке Дирк. – Папуас!

Выпучив глаза, Сигард уже набрал полную грудь, чтобы обрушить сверху мешок проклятий, но неожиданно с койки напротив, закрытой шторкой, донеслось глухо, словно говорили, уткнувшись в подушку, но в то же время достаточно громко, чтобы услышали в отсеке:

– Да что б вы там понимали? Самолёт – вот главная мерзость! Самолёты – проклятые навозные мухи, гадящие бомбами!

Удивлённо затихнув, остальные разом обернулись на голос. Сигард протянул руку и рывком отдёрнул шторку. В койке лежал сигнальщик второй вахты матрос Бартольд Нойманн.

– А ты что здесь делаешь? – спросил, вставая, Олаф.

– Пошёл вон! – обрадовался Дирк неожиданно возникшему общему противнику. – Подслушивает, крыса, а потом на вахте второму помощнику всё на ухо шепчет.

– Лейтенант Фукс уплыл с главным инженером, – попытался оправдаться Нойманн.

– А чего ж ты остался? – потянулся к нему Сигард.

Но Бартольд уже сполз с койки и плавной, извивающейся походкой, лихо обтекая препятствия, покинул отсек. Клим обратил внимание, какой у него истощённый и неопрятный вид. А потом над головой захрипел репродуктор, и под завывание саксофона полилась песня. Заунывная, английская.

– Вот так-то лучше, – Сигард довольно рухнул на подушку, закинув руки за голову. – Моя любимая.

– На лодке всего одна пластинка, – откликнулся, лукаво усмехнувшись, Дирк. – У лопоухого Мюллера небольшой выбор. Так что для твоего вкуса папуаса подойдёт и это надоевшее всем дерьмо.

Лицо Сигарда налилось кровью, он свесился с койки, и неминуемо вспыхнула бы очередная склока, с обязательным переходом на дизеля и торпеды, но неожиданно музыка оборвалась, и динамик репродуктора заговорил голосом командира Хильмара Зимона:

– По местам к погружению на перископную. Двигателям – малый ход под шноркелем. Быть готовым к переходу на электродвигатели. Экипаж, у меня для вас хорошая новость – наш радист Мюллер перехватил радиопереговоры американского крейсера «Омаха» с эсминцами сопровождения. Сейчас они обходят Оркнейские острова. С запада на восток. Получается так, что идут точно навстречу, в наши руки. Вполне заслуживающая внимания цель. Уверен, вы рады!

Снова заскрипела игла патефона, но всем уже стало не до музыки.

– Внимания? Рады? – застонал Дирк. – Цель вполне годная, чтобы пустить нас на дно. С ним же, кажется, свора эсминцев? Или я ослышался?

– А как же танкер? – сипло подхватил его стон Сигард и, вспомнив, что простужен, надрывно закашлялся. – Ну почему не обычные сухогрузы? Чего ещё ему надо?

– А я помню, мы тоже как-то погнались возле Америки за их крейсером, – тут же начал Олаф. – Даже вышли с хорошего ракурса. Но вокруг американца эсминцев крутилось, как мух вокруг коровьей лепёшки, и все с новыми «асдиками». Командир Ваттенберг тогда сразу сообразил, что дело на сто процентов гиблое, и не стал атаковать.

Олаф оглянулся на окружение из злобных физиономий и замолчал. Но было уже поздно. Сигард яростно шарил над головой по шкафчикам в поисках чего-нибудь тяжёлого, чтобы обрушить сверху на собравшегося ретироваться в машинное отделение механика. И, кажется, нашёл. Через секунду он уже замахивался болтом с накрученной увесистой гайкой.