Проводил: Хантер Гоатли

Примечание редактора: это интервью с Риком Маккаммоном, последнее в «Lights Out!», было проведено в его доме в Бирмингеме, штат Алабама, 31 августа 1991 года, спустя чуть более двух с половиной лет после моего первого интервью с ним.

Гоатли: Давай начнём с твоей новой книги «Жизнь мальчишки». Я слышал, как в других местах ты называл её «фиктографией». К тому же, как-то ты мне признался, что ещё в колледже написал несколько рассказов с участием Кори. Какая-нибудь из этих историй попала в «Жизнь мальчишки»?

Маккаммон: Нет, они туда не вошли. Одна была о стриптиз-шоу, другая — о карнавале, куда он пробрался вместе с друзьями, а третья — о пылком и энергичном странствующем евангелисте, который, как обнаружил Кори, черпал свою энергичность из бутылки виски. Кори единственный знал, что проповедник не сможет проповедовать, если не напьётся.

Была ещё парочка рассказов, но на деле они не были связаны воедино. Наверное, я много лет вынашивал идею написать что-то вроде этой книги. Я по-настоящему рад, что всё получилось без особых трудностей, но над этим пришлось долго поработать. По-моему, эта идея зародилась ещё в колледже и потребовалось немало времени, прежде чем её удалось осуществить. А когда я созрел для этого, всё очень быстро сложилось вместе.

Гоатли: Похоже, ты отходишь от своего раннего творчества — это роман взросления, о том, каково быть ребёнком…

Маккаммон: Думаю, это ещё и роман о некоторых стремлениях и сожалениях. Это взгляд назад, но он говорит и о том, что следует идти дальше. Нельзя заново прожить то время, но всегда можно вспомнить, каким оно было. Ты всегда носишь с собой частицу из того, что чувствовал — как ты тогда понимал жизнь, — но невозможно вернуться назад и жить там; нужно двигаться дальше. Конечно, ностальгия, но, по-моему это говорит и о том, что, надеюсь, возможно сохранить чувства, которые испытывал ребёнком. Открой эти чувства заново и береги их, пока становишься всё старше.

Гоатли: Ты не планируешь когда-нибудь опять навестить Зефир, уже в будущем?

Маккаммон: Нет.

Гоатли: А как насчёт Леди? Ты не намерен когда-нибудь вернуться и написать её историю?

Маккаммон: Мне приходила мысль об этом, потому что почти 300 страниц «Леди» написаны от первого лица. Это оказалась действительно хорошая книга, но я не был готов её писать.

Гоатли: В нашем первом интервью, ты упоминал, что не готов её писать. Но, прочитав «Жизнь мальчишки», я заинтересовался, считаешь ли ты теперь это выполнимым и, в любом случае, сделаешь или нет.

Маккаммон: Получилась забавная ситуация с правами на фильм. Как тебе известно, мы только что продали «Universal» полные права на фильм. Они купили всех персонажей. Вот это и может воспрепятствовать мне вернуться назад и что-либо переделать. Здесь-то и камень преткновения — им были нужны все персонажи.

Книга была о том, как она росла и как почти уподобилась героине, вроде Марии Лаво[52]. Она прожила всю ту волшебную жизнь, наполненную властью и величием, а в Новом Орлеане, когда она состарилась, ей оставалось только: «Ну-ка, садись на заднее сиденье автобуса». Из-за подобных вещей в «реальной жизни» её считали меньше, чем личностью, но она-то знала, кем является на самом деле. Леди знала, кто она такая и сообщество чёрных — Тёмное Общество, как они его называли — тоже это знало. Она была королевой Тёмного Общества, но по мнению белых — просто старая негритянка, которой следует сидеть на заднем сиденье автобуса. Вот так и бывает: в действительности мы знать не знаем, что собой представляют люди.

Причина, по которой «Леди» сошла под откос, в том, что, чем больше я читал про вуду, тем больше осознавал, что это способ управлять чернокожими. Помимо сентиментальных и спорных сверхъестественных аспектов вуду, это был способ управления умами чернокожих людей. И я сказал: ладно, поверим в вуду и напишем книгу с зомби и говорящими змеями, но потом зашёл в тупик. Реальность — настоящая реальность — в том, что вуду применяли — и в какой-то мере ещё применяют — для управления умами чёрных. Так что я подумал: «Может и не стоит писать такую книгу, ибо разве Леди не сможет понять, что это способ управлять людьми?» С подобной точки зрения я не был уверен, что это стоит делать. История Леди могла оказаться великолепной, но я оказался на развилке и не знал, какой путь выбрать.

Гоатли: Она так и была задумана как персонаж «Жизни мальчишки» или просто возникла там?

Маккаммон: Нет, не была. Просто возникла. Появление «Леди» заставило меня навестить её в Новом Орлеане, и добраться до неё оказалось не так-то легко; пришлось миновать множество людей, чтобы наконец-то встретиться с ней. Начальная сцена такова: мы беседуем у неё дома; в той комнате, где крутятся вентиляторы, а стены зелёные, с рисунком из листьев. Я смотрю на старую Леди и, когда она заговорила, комната начинает меняться и её лицо тоже меняется. Лицо Леди становится всё моложе, моложе и моложе. Я частично использовал это в «Жизни мальчишки», когда Кори говорит с ней и она спрашивает: «Что ты видишь?», а он начинает различать в ней юную девушку.

Но она была самым сильным персонажем в «Леди». Её лицо было взято с постера, который попался мне в Новом Орлеане. Там была изображена чернокожая женщина с изумрудно-зелёными глазами и с обвившей шею змеёй. Я подумал, что это весьма потрясающий и воодушевляющий постер — и именно отсюда пошёл весь этот замысел.

Леди держала змею, с которой могла разговаривать. Это было ещё до «Лебединой песни»: имени у змеи не имелось, но Леди звала её «Сестра», так что я окрестил её «Сестрой-Ползуньей» — просто подумал, что это сгодится. Понимаешь, я решил, что если змее нужно имя, то Сссессстра вполне подойдёт.

Леди в книге упоминается только под этим именем — когда она была маленькой девочкой, люди звали её Маленькой Леди, и во всей книге её зовут лишь Леди. В сверхъестественном варианте книги, который я писал, её мать убита Ларуж — женщиной, которая всегда одевается в красное и таскает с собой обезьянку. Это была одна из претенденток на титул королевы вудуистского сообщества в Новом Орлеане. Поэтому она убила мать Леди, а Леди сбежала на болота и встретила там эту змею, Сестру.

Сестра открывается ей — и такое постоянно повторяется в моих книгах — у Сестры такой настрой, что она никогда и никого не полюбит, потому что любить — слишком мучительно. Сестра рассказывает Леди, что у неё был муж и дети, но ей довелось увидеть, как белые бледнокожие звери явились на болота и убили её мужа и детей. Она больше никогда никого не полюбит, потому что любить — это чересчур мучительно. В книге Сестра возвращается вместе с Леди в Новый Орлеан, чтобы, когда Леди подрастет, отыскать Ларуж. Отчасти это похоже на «Книгу джунглей». Так что, по-видимому, это история о сёстрах. Писать о мире с точки зрения змеи оказалось по-настоящему необычно.

Всё это происходило во время Гражданской войны, и Леди, ещё девочка-подросток, работала горничной в борделе. По ночам Сестра покидала дом и бродила по окрестностям — она представляла собой глаза Леди в городе. Это могло стать довольно интересным. Вообще-то, это довольно фантастическая история.

Гоатли: Когда именно ты работал над «Леди»? По твоим словам это было до «Лебединой песни»…

Маккаммон: Наверное, это уместилось между «Неисповедимым путём» и «Участью Эшеров».

Гоатли: Похоже, и вправду в тот период.

Маккаммон: Да. А затем она как-то перетекла в историю Эшеров.

Гоатли: Раньше ты утверждал, что «Жизнь мальчишки» — это фиктография, поэтому естественным образом возникает вопрос: насколько она правдива?

Маккаммон: Ну, как я уже сегодня говорил, наверное, всё дело в моём ощущении жизни, людей и отношении к ним. Не стану утверждать, что в книге имеются реальные ситуации, пережитые мной. Хотя я рос рядом с домом, где, по слухам, в подвале обитал призрак нациста. У него ещё было изрезанное лицо. Мы с друзьями залезли туда и думали, что дом пуст, — я шнырял вокруг него. Окно подвала, где, предположительно, и находился призрак, было закрыто занавеской и, когда я заглянул туда, занавеска дёрнулась, прямо перед моим лицом! Честное слово, у меня волосы встали дыбом! Потом мы узнали, что кто-то совсем недавно въехал в этот дом, подметал в подвале, и, наверное, задел занавеску рукояткой метлы.

Гоатли: Спорю, ты струхнул!

Маккаммон: Да ну?! Знаешь… но я переволновался, получив реальное доказательство, что в подвале обитает призрак нациста с изуродованным лицом!

Гоатли: Забавно. Конечно, каждый знал про какого-нибудь «демона».

Маккаммон: Да уж. Помню девочку, которая всегда выглядела так, будто в носу у неё козявки, а на верхней губе были капельки пота. В ней всегда было что-то омерзительное.

А ещё у меня был мотоцикл, в точности похожий на «Rocket» или, по крайней мере, я считал его похожим на «Rocket». В то время я ходил на «Большой побег» и посмотрел это кино неизвестно, сколько раз. Мне нравилась сцена со Стивом МакКуином на мотоцикле, и когда я возвращался из школы домой, то надевал куртку, садился на велосипед и разъезжал, словно… ну, понятно. Так что велосипед у меня был крутой.

Гоатли: Одна из моих любимых сцен — из немногих по-настоящему фэнтезийных эпизодов в книге. Она прекрасно выразила, что герои чувствовали в двенадцать лет, когда со школой было покончено, и они вместе с собаками отправились на поляну, и на спинах у них выросли крылья. Это было классно.

Маккаммон: Наверное, это один из моих любимых отрывков. Но, что интересно: он либо затрагивает тебя, либо нет. Как-то я беседовал с кем-то, кто сказал: «Не понимаю. Разве их матери не заметили, что у них порваны рубашки?». Поэтому либо это тебя коснулось, либо нет.

К тому же, по идее, это должно было значить, что у Кори имеется достаточно воображения — и эти парни его слушают — чтобы он мог их заговорить. Когда они прислушались к нему, он рассказал такую байку: «Теперь мы уже готовы! Теперь у нас есть крылья…». Значит, воображение у него развилось до такой степени, что его друзья с охотой поверили, что он возьмёт их в полёт. Что, разумеется, и делает рассказчик. Он увлекает свою аудиторию в полёт.

Гоатли: Это очень южная книга, что тоже мне невероятно понравилось. Я, хоть и вырос в Кентукки, отрицал, что родом с Юга. По счастью, у меня не особенно южный акцент. Но, когда я уехал в Юту и пожил на Западе, где всё действительно иное, то затосковал по Югу. Прочитав «Жизнь мальчишки», я вернулся в Кентукки и подумал: «О да, вот тот самый Юг, который я помню, который отличается от всех прочих мест».

Маккаммон: О да, он отличается. Когда я только начинал писать, то не желал быть писателем с Юга и не хотел, чтобы моя первая книга была южной. Видимо, этого и следовало ожидать: если ты родился на Юге и хочешь стать писателем, ты напишешь южную книгу. Ну, знаешь: все персонажи — южане и всё вокруг — южное, и женщины собираются на крыльце, а мужчины смотрят футбол или что-то подобное, и все прочие южные штампы. И я не желал такое писать. Думаю, мне потребовалось время на понимание, что я сумею это сделать, а не стану типичным южным писателем, который может писать лишь о Юге. Я намеренно какое-то время не брался за книгу о Юге и, думаю, первая южная книга, написанная мной — это «Неисповедимый путь».

Гоатли: Она всё ещё остаётся одной из моих любимых книг, и думаю, вот почему: это книга о Юге.

Маккаммон: Есть что-то этакое в густых диких зарослях, которые начинаются прямо у тебя за дверью.

Гоатли: У нас в Юте такого просто нет! Она вытесана в пустыне. Я не ценил зелень и неизбежную влажность, пока не лишился всего этого, переехав в Юту. И мне действительно их не хватает.

Маккаммон: Уверен, в каждой части страны есть огромное фольклорное наследие, но, по-видимому, на Юге это просто обыденность. Я очень рад, что сумел написать роман о Юге и, полагаю, неплохо потрудился.

Гоатли: Думаю, что в персонажах много истинного — герои «Жизни мальчишки» и «Неисповедимого пути» реалистичнее других, наверное, потому что ты лучше их обрисовал.

Маккаммон: Мне хотелось, чтобы «Жизнь мальчишки» была не только про убийство — я хотел, чтобы убийство служило каркасом — но, чтобы она была обо всём и обо всех. Я не работал по плану, а записывал всё, что приходило на ум. Всё, что я помещал туда, имело значение для развития истории. Так появилась уйма забавного, потому что, в сущности, я понятия не имел, куда меня занесёт. И путешествие оказалось великолепным.

Гоатли: Мне понравились трицератопсы. Это было круто. Напоминает трейлеры, которые с громадными змеями подъезжали к торговым центрам.

Маккаммон: Точно. Мне просто напрашивалось, что того парня на карнавале не волнует, что с ним происходит. Его мнение: всё паршиво, жизнь — дерьмо. И вот ему поручают такое чудесное существо, а он видит лишь бардак. Это было весьма забавно.

Гоатли: Ты можешь рассказать о «Жизни мальчишки» что-нибудь, чего ещё не рассказывал? И как насчёт развёрнутого ответа?

Маккаммон: Вот тебе развёрнутый ответ! Эээ, поразительно, что всё сложилось именно так. Знаешь, я работал над другой книгой, которая никак не складывалась. Такое со мной частенько случается: если не вкалывать по плану, то работа идёт, как вдруг… в январе я начал книгу и это был очевидный детектив о серии убийств в маленьком захолустном городке. Просто всё пошло не так уж легко, хотя детектив получился бы неплохой. Но чувствовалось что-то вроде: «Этого не надо». Потом мне начало слышаться: «Кори… Кори» и я подумал: «Может, пришло время заняться этим».

Одна из худших вещей на свете — решать, когда стоит что-то отпустить, а когда лучше ещё немного с этим подождать, и оно воплотится в жизнь. Та книга называлась «Бойся палача» — она не прискучила мне, просто была не тем, чего хотелось. Итак, стоял апрель и я отложил её в сторону; это просто не то, чем мне хотелось заниматься. Так что я написал первую строчку «Жизни мальчишки» 14 апреля, а закончил её 23 сентября. Она была готова и почти что чудом.

Гоатли: Я уже упоминал сегодня, что это похоже на «Синий мир», который ты писал около недели. Думаю, по книге видно, что автору нравилось её писать, потому что… её раскупают!

Маккаммон: И опять-таки, некоторые книги у меня писались тяжело. «Жизнь мальчишки» вышла довольно легко. Над некоторыми книгами приходилось сильно потрудиться, но я радовался, когда они удавались. Когда как — каждая из них чем-то отличается, но «Жизнь мальчишки» прямо-таки текла потоком; она просто читалась с листа. Вообще, это смахивало на то, как вслепую ехать в поезде или вроде того — просто нужно считать, что тебя везут по верному пути.

Гоатли: Можешь рассказать что-нибудь ещё о «Жизни мальчишки» и кино? Ты говорил, что его купила «Universal»; расскажешь об этом побольше?

Маккаммон: Нет, я пока ничего не знаю. Конечно, если это произойдёт, то может оказаться прекрасно, а может и ужасно. Кто знает…

Гоатли: Возвращаясь к «The Address» — в предисловии к нему ты описал, что там должно было произойти. Найдутся ещё какие-нибудь истории, которые ты особенно планировал написать, но, к сожалению, не вышло?

Маккаммон: Да. Я планировал сделать «Полуночный экспресс». На самом деле так называется сообщество чёрного кино: «Полуночный экспресс». Это походило на: «Я еду на полуночном экспрессе», потому что они считали, что движутся на скором поезде в никуда. Я планировал поговорить о сообществе чёрного кино.

Я планировал написать «Одинокого», где, как уже упоминалось, речь шла о персонаже типа Уильяма Холдена[53], попавшем в ситуацию, когда, если он что-то не сделает, то погибнет. И всё-таки он остался совсем один; очень популярный актёр — куда подевались его друзья в канун Рождества? Вот к этим двум целям я и стремился.

Пожалуй, были и ещё, но некоторые оказались слишком тяжёлыми, особенно та, что про Малыша Чаббса. Это было просто душераздирающе, а потом стало беспросветно мрачно. Знаешь, будучи писателем, ты должен проживать то, над чем работаешь, ты должен там жить. Желал бы ты и вправду жить в таком месте? Хотел бы ты, чтобы это заполняло твою голову и душу? Та история была очень насыщенной, и это оказалось чересчур.

Гоатли: Так ты всё же закончил историю про Чаббса?

Маккаммон: Нет, тогда я её забросил. Она получалась мрачной и угрюмой, и то, что произошло с тем мальчиком, было правдоподобным… Да, это правда; несомненно, бывало так, что юных актёров и актрис — детей — в каком-то смысле покупали у их родителей. И вот что случилось с этим мальчиком — два человека, мужчина и женщина, рыскали по стране, выискивая звёзд — талантливых детей. Они обнаружили этого ребёнка на шоу талантов в маленьком вирджинском городке и «купили» его у родителей — те были фермерами и нуждались в деньгах. Они стали просто ужасно с ним обращаться. Когда они узнали, что студии нужен толстяк, мальчика откормили, и он растолстел. А потом вдруг студия заявила, что мальчик слишком толстый и есть опасения, что он не сможет бегать, не сможет выступать. Поэтому его посадили на жёсткую диету. Но женщина оказалась ненормальной и раскладывала приманки, вроде пончиков с джемом, искушая мальчика. Поэтому с ним начал разговаривать дух повесившегося звезды-ковбоя, чтобы помочь выбраться из такой ситуации. Но я не знал, выручит или навредит это существо с чердака. Всё это оказалось слишком мрачно для меня.

Гоатли: Та часть, которую я опубликовал, необычно смотрится по сравнению с другими вещами, написанными тобой. Когда Дэйв интервьюировал Джона Самсона Уэльса, там возникали нотки «Жизни мальчишки».

Маккаммон: Весь смысл той книги — очаровать тебя красотой, которую ты увидишь. Но это нереально.

Гоатли: В «Publishers Weekly» я прочитал, что следующие твои десять книг уже в работе или распланированы. Это верно?

Маккаммон: Ну, физически они не распланированы, но в голове у меня идёт работа.

Гоатли: Расскажи немножко о своём следующем романе, «На пути к югу».

Маккаммон: «На пути к югу» гораздо больше смахивает на приключенческий роман, чем на «Жизнь мальчишки». Пожалуй, ещё и немного чёрного юмора. Там действует ветеран Вьетнама, который потерял работу и умирает от лейкемии. У него конфисковали грузовик, а это, пожалуй, последняя вещь, оставшаяся у него на этом свете. Заявившись в банк, он приходит в бешенство, случайно застреливает кредитного инспектора и сбегает.

За ним гонятся два охотника за головами. Один из них вырос в шоу уродов — у него внутри находится брат, Клинт. С правой стороны из его туловища свисает маленькая голова, а из груди торчит ручонка. Он обучил Клинта стрелять из пистолета, и кормит его крекерами «Ритц» и наркотой. Другой охотник — ужасный двойник Элвиса. Там не так всё просто, но это — что-то вроде основы для движения сюжета книги. Но она серьёзно отличается от «Жизни мальчишки». Я должен закончить её довольно быстро.

Гоатли: Она будет опубликована в мае?

Маккаммон: Скорее, в августе следующего года.

Гоатли: Я попросил подписчиков задавать тебе вопросы. Вот один, от Дэна Макмиллена: «Я читал, что вы в какой-то степени увлекаетесь нацизмом. Ещё я читал, что это увлечение разделяет и Дин Кунц. В чём причина вашего интереса к этой сфере?»

Маккаммон: Думаю, это связано лишь с моим интересом к истории. По моему мнению, то, что «Волчий час» и «Корабль ночи» посвящены нацистам, — просто совпадение. Я всегда интересовался историей — и военной историей — вот оттуда это и взялось. Не представляю, чтобы другие персонажи моих книг оказались нацистами. По-моему, со всеми нацистскими замыслами и подсюжетами я в своих планах покончил! Конечно, если не возьмусь за двойника Элвиса, который будет нацистом или кем-то вроде того. Мужчина с тремя руками, одна из которых выдаёт нацистское приветствие. Полагаю, с вопросом о нацистах мы разобрались.

Гоатли: Если оглядеться вокруг, мы заметим уйму игр про Вторую мировую войну…

Маккаммон: И книг. Я уже продвинулся настолько, что в этом вопросе могу стать либо экспертом, либо занудой!

Гоатли.: Насчёт Второй мировой войны — похоже, тебя больше интересует её европейская часть, а не японская.

Маккаммон: Ну, не совсем так; ещё немного азиатская и североафриканская… Что привлекательно для меня в той эпохе — там было просто: «белые шляпы» против «чёрных шляп». А ещё опыт — этот конфликт был очень масштабным и разнообразным. В то время люди лишь открывали для себя технологии и их ограничения. Гонка вооружений между Германией и Россией, США и Великобританией. И такие завораживающие персонажи: Черчилль, Рузвельт и, конечно, Гитлер, а также все те нацистские атрибуты — идея, что «мы — раса господ», и нордические мифы. В тот период происходило столько всего, что просто невероятно. Такое никогда больше не повторится. Никогда больше не будет «белых шляп» против «чёрных шляп» — такого на самом деле не было в «Буре в пустыне», потому что в действительности они не хотели воевать.

Гоатли: Чёрные шляпы стали серыми.

Маккаммон: Все шляпы стали серыми. Такого никогда не повторится. К примеру, вторжение в Нормандию. Никто и никогда прежде не совершал ничего подобного. В действительности они знать не знали, удастся ли — это была невероятная операция и она удалась. Поразительно, что это сработало. Не уверен, получилось бы сейчас повторить такое. И это сделала американская сила воли! Американская махина лишь набирала обороты, Германия обретала волю, Россия только-только приходила в себя, а японцы были морской нацией. Это было невероятное время. Как видишь, я без труда занудничаю о той эпохе!

Гоатли: Я лишь недавно начал кое-что об этом читать. По какой-то причине на уроках истории в старшей школе мы всё это бегло пролистывали.

Маккаммон: Знаешь, вот взять лётчиков из Битвы за Британию — всё это были очень молодые люди — они курили трубки, носили шарфы и кожаные кепи. Они забирались в свои «Спитфайры» и летали на них, одно задание за другим. В болотах России были финские снайперы — они залегали на болоте с одной винтовкой и одной пулей, часами поджидая, пока кто-нибудь пересечёт линию прицела.

Опыт той войны был невероятно разнообразным — и потрясающим.

Гоатли: «Буря в пустыне» длилась всего сто дней, но казалось, что гораздо дольше. Не могу представить войну, которая длится годами.

Маккаммон: Ну, в действительности она началась в тридцать восьмом, потому что именно тогда Россия вторглась в Финляндию — Россия и Финляндия воевали где-то с 1938 по 1940 год. Затем, в 1940 году, Германия вторглась в Польшу, Чехословакию, Францию и, наконец, в Россию. Действительно потрясающе. В любом случае, оттуда всё это и пошло.

Гоатли: Марк Турек пишет: «Я подметил, что, по вине сплаттер-хоррор фильмов появилась тенденция к сплаттер-хоррор литературе. Трудно найти что-то оригинальное, кроме нескольких примеров; ваш последний роман [Волчий час] — чтение довольно живительное, как и «Кусака». Что вы видите на горизонте этого жанра и считаете ли, что мы сможем подняться над кроваво-чернушным бредом?»

Маккаммон: Предчувствую — и знаю, это многих огорчит — что будущее хоррора — в кино. Хоррор-литература вообще может вскоре прекратить своё существование. Книги стараются подражать фильмам, так как считается, что фильмы популярнее — обычно они приносят большую прибыль, поэтому книги всё больше уподобляются фильмам. Думаю, теперь всё меньше людей читают романы в жанре хоррора. Думаю, вы заметили, что такая тенденция присутствует и в хоррор-фильмах, но полагаю, что хоррор-романы испускают последний вздох. Хотелось бы, чтобы это было не так, но, как видно, это так.

Гоатли: Генри Гершман спрашивает: «Планируют ли какие-нибудь ли крупные кинокомпании снимать фильмы [по вашим произведениям]?»

Маккаммон: Было предложено «Моё!». Было предложено «Ночь призывает зелёного сокола». Её выбрал и я, и телевизионщики. Меня всегда удивляло, что для фильма не выбрали «Моё!». Знаешь, я читал, что какая-то актриса заявляла: «Мне никогда не найти сильной роли для женщины. Почему никто не напишет сильную роль для женщины?»

Гоатли: А там их целых две.

Маккаммон: Там их целых три! А первым женским фильмом-путешествием называют «Тельму и Луизу». Так-то вот…

Гоатли: Мэри Торнтон прислала вопрос: «вы не подумывали ещё написать о Майкле Галлатине?»

Маккаммон: Я оставил его незавершённым, на тот случай, если захочу к нему вернуться и сделать сиквел. Если написать сиквел, может быть, какое-нибудь небольшое издательство его опубликует.

Гоатли: Ричард Каапке из Лас-Вегаса спрашивает: «в Сиэттле, на Всемирном конвенте фэнтези, вы упомянули, что одиннадцатый час, так называемый «волчий час», пришёл из легенд или фольклора. Не могли бы вы подробнее об этом рассказать, возможно, дав подсказку тем, кого заинтересует происхождение этого названия?»

Маккаммон: Думаю, это что-то нордическое. Там у каждого часа было своё название и, по-моему, одиннадцатый час — это волчий час в скандинавско-германской мифологии. К тому же мне хотелось использовать идею одиннадцатого часа — его всегда упоминают, как последний час, опасный час.

Удивительно, как много людей считают так же. Я получаю письма, в которых говорится: «Мне по-настоящему понравился «Час волка». А когда мы впервые взялись за книгу, в «Pocket» сказали: «Может, вам лучше бы назвать её «Час волка»?» Хорошо, но это не час волка. В скандинавской мифологии одиннадцатый час — волчий час, а не час волка.

Гоатли: Когда «Ballantine» переиздал «Неисповедимый путь» и «Участь Эшеров», на оригинальных обложках поместили: «От автора «Часа волка».

Маккаммон: Ну, вот зачем они это сделали? По-моему, гораздо лучше звучит «Волчий час». Это же волчий час.

Гоатли: Ну, «час волка» звучит похоже…

Маккаммон: Это звучит похоже на: «Давайте, подъезжайте и посмотрите в автокинотеатре второсортный фильм». Это совсем не то.

Гоатли: Ещё Ричард пишет: «Известно о вашем отвращении к написанию сценариев, но распространяется ли это и на писательство в соавторстве? Есть ли писатель, с которым вам хотелось бы вместе поработать над новым романом?»

Маккаммон: Не скажу, что мне не нравится писательство в соавторстве, потому что считаю, что есть прекрасные книги, написанные в соавторстве. Лично мне гораздо удобнее писать самостоятельно и в одиночестве.

Гоатли: Ты пишешь в тишине?

Маккаммон: Нет, я слушаю всевозможную музыку — такую, которая мне в тот момент интересна. У меня есть любая музыка — рэп, древняя шотландская музыка, звуковые эффекты — есть даже звуковые эффекты поездки на поезде [целый альбом] — прямо всё, что угодно.

Гоатли: Люди удивляются, что я слушаю «Kiss» на большой громкости, когда пишу программы.

Маккаммон: Это воздействует лишь на половину мозга. Это действительно так, потому что часто я включаю музыку и начинаю работать — и уже не слышу её, а просто тружусь. Думаю, музыка действует на одно полушарие мозга, а другое занято делом.

Гоатли: Я заметил, что могу поставить CD, пока программирую или пишу статью, он шпарит, а я даже не вспомню, что слушал.

Маккаммон: Наверное, это занимает ту половину мозга, которая старается нас отвлекать. Она пытается сказать: «Ну же, вставай и что-нибудь делай». И эта половина любит слушать музыку.

Гоатли: И, под конец, Ричард спрашивает, не произошло ли чего-нибудь особенно запоминающегося на Всемирном конвенте фэнтези 1989 года в Сиэттле? Видишь, сколько времени у меня лежат эти вопросы!

Маккаммон: Ну, это стало моим первым выездом в Сиэттл. Он мне действительно понравился; то место, где я жил бы, будь там побольше солнца. Мне необходимо солнце. На конвенте я был почётным гостем — это незабываемо. И фэны так замечательно обо мне отзывались.

Гоатли: Рон Альфано хочет узнать о «Моё!»: «По-моему, описанная вами сюжетная линия смахивает на один из нынешних газетных заголовков. Действительно ли вы, [пока] писали «Моё!», мыслили в подобном ключе и приходили ли вам какие-то, сильно раздражённые, письма от читателей (женщин) насчёт содержания романа?»

Маккаммон: Для многих читательниц начало особенно тяжело: они думают, что ребёнку причинили вред. Несколько лет назад одна из членов «Синоптиков»[54] перебралась в Нью-Йорк и ограбила инкассаторскую автомашину или что-то вроде того. Год за годом она жила в бегах. Много лет я держал это на примете и в конце концов подобрал нужную историю. Пожалуй, с этого всё и началось. По-моему, её звали Кэти Будин.

Гоатли: И в завершение темы, он ещё спрашивает, не составляли ли вы план для романа «Моё!», раз он такой злободневный?

Маккаммон: Я никогда не пользуюсь планами, просто позволяю истории течь потоком. Как бы ни развивался рассказ, он развивается, как надо, потому что я оцениваю его в качестве читателя. Мне хочется читать его, словно в первый раз, — и я правда не желаю знать, как он пойдёт.

Перевод: BertranD