Robert McCammon. "Blood Is Thicker than Hollywood", 2022

— Стать миллионером — это большой риск, положу я вам, — сказал мужчина с зажатым между зубами мундштуком, инкрустированным драгоценными камнями. Он закурил «Голуаз», передвинул мундштук, улыбнулся и пожал плечами. — Разумеется, я и так уже стал, много раз, снова и снова, но лишний миллион не сделает мне больно, ja?[31]

Хозяин кабинета с рубиново-красным ковром на полу и окнами, выходившими на оживлённую поутру Мелроуз-авеню, сидел по другую сторону стола, пытаясь отстраниться от густого дыма турецкого табака этих французских якобы сигарет. Казалось, его осаждали ароматные волны оттоманских янычар. Сам он хранил верность «Честерфилду». Его сигарета по-американски вежливо тлела в белой мраморной пепельнице, стоявшей по его правую руку.

— «Доложу», — поправил гостя Бош Циммерман, глава «Биг зет продакшн», для которого этот кабинет был раем и адом одновременно.

— Pardonne moi?[32]

— «Доложу», а не «положу». Ваш английский…

— О, razbira se[33]. Я говорю на шести языках.

Циммерман потянулся за сигаретой. В бриллиантовом кольце на мизинце отразился осколок запоздало заглянувшего в окно сентябрьского солнца и расцвел, как киношный прожектор.

— Вам следовало бы освежить язык.

— Я всегда освежаю, — ответил гость, сверкнув зубами. — И чищу. Идеально.

Телефон на столе Циммермана зазвенел, нарушая неловкое молчание. Потом ещё раз зазвенел, и ещё.

— Эва! — крикнул он в закрытую дверь, но — ах да — его секретарша вышла на перекур, как только проводила гостя в кабинет. Циммерман нажал на мигающую красную кнопку на аппарате и поднял трубку. — «Биг зет продакшн». — (Гость курил свой «Голуаз» и слушал, чуть наклонив голову набок, уголки его губ растянулись в лёгкой улыбке.) — Привет, Джек, как там мой фаворит? Да… Я знаю, что есть сложности. Нет-нет, я с ними разберусь. Правильно. Я займусь этим сразу, как только… да, наверное, ещё раньше. Клянусь могилой отца. Ты же меня знаешь. Я человек слова. Всё в порядке, не о чем беспокоиться. Хорошо. Обсудим позже.

Циммерман положил трубку, и тусклые глаза на осунувшемся лице уставились на гостя.

— Я предполагаю, — почтительным тоном сказал тот, — что вы говорили с мистером Джеком Николсоном?

— С Джеком Де Лукой, моим букмекером. А теперь букте… то есть будьте… сэр… давайте перейдём к цели вашего визита. Что вас привело ко мне?

— О, прицелиться, ja. Я замышляю спектакль, половинка на серединку.

«Почему ко мне? — подумал Бош Циммерман. — Почему всегда именно ко мне? Кто такой, во имя всего на свете, этот человек? Хорошо, у него есть имя, Эва представила этого парня, но этому кабинету не привыкать к тому, что всякие чудаки и придурки влетают сюда и разбрасываются идеями. Конечно, в конце концов, иногда идеи бывают не так уж и плохи, из тех, что стоит украсть».

Он затянулся «Честером» и ещё раз оценивающе посмотрел на гостя. Вероятно, ему лет сорок, но трудно сказать наверняка. Чёрные волосы до плеч. Лицо не то чтобы красивое, но и не безобразное, хотя есть в этих впалых щеках что-то от мертвеца. Скорпионьей черноты брови сходятся над тонким, острым носом. Клюквенного цвета костюм с бледно-голубым жилетом, рубашкой в красную полоску и белым галстуком аскот, обёрнутым вокруг шеи.

«Дешевка европейская? — Циммерман решил, что это один из тех клиентов, что околачиваются на Ривьере, увиваясь за богатыми пожилыми женщинами. Шампанское по утрам и кутежи до полуночи. — Ох, брат, давай покончим с этим поскорее!»

— Я сделал… — продолжил гость, не дожидаясь, когда Циммерман попрёт на него бульдозером, — как это называется… депозит. Большого размера. Вчера, в Калифорнийском федеральном банке. Сразу, как только приехал сюда. Всё в порядке.

— Мм. Даже так?

— Разве я неправильно сказал?

Циммерман — крупногабаритный, как теперь говорят, мужчина — уже собирался выгнать взашей этого беженца из низкопробных заграничных фильмов, но теперь сощурил глаза, готовясь поймать его на блефе:

— По счастью, я знаком с одним парнем из федерального. Не возражаете, если я свяжусь с ним и немного повишу на проводе?

— Меня не касается, чем вы с ним будете заниматься.

— Позвоню ему по телефону. Позвольте мне проверить вашу креди… вашу личность, прежде чем мы продолжим. Хорошо?

— Si[34], совершенно хорошо.

— Эва! — крикнул Циммерман, но секретарши всё ещё не было на месте. Пришлось звонить самому. — Ральф, у меня тут сидит один приятель, по имени Эр…

— Эрик, через «К», — напомнил гость, пустив ещё одну волну дымных янычар через весь стол.

— Эрик, через «К», Ван Хельсинг. У вас есть такой клиент?

Он замолчал, а потом передал гостю заданный Ральфом вопрос:

— Какое отделение?

— Уилшир. Большой дом.

Циммерман подождал, пока придёт ответ, натужно сглотнул, положил трубку и, глубоко вдохнув сладкий аромат французских сигарет, подумал, что сегодня, 23 сентября 1981 года, выдался удачный день. А потом губы его зашевелились, с усилием проговаривая каждое слово:

— Вы положили на депозит вчера вечером один миллион семьсот тысяч долларов?

— Сначала я с наслаждением пообедал, — сказал Эрик Ван Хельсинг. — Вы знаете «Макдоналдс»?

Циммерману послышался странный звук в горле, похожий на «бульк, бульк, бульк», но полной уверенности в этом у него не было. Он выпрямился в кресле, осознав, что подался всем телом вперёд, как медведь, готовый разорвать до костей дешёвое европейское мясо.

— Мистер Ван Хельсинг, — обратился он к гостю с настолько непривычной для себя улыбкой, что казалось, будто лицо его вот-вот треснет от напряжения, — чем я могу быть… вам полезен?

— Я хочу сделать спектакль.

— Фильм?

— Телевизионный спектакль.

— Сериал?

— Трудно объяснить. Jezik le vezan[35]. О, извините. Я попробую.

— Попробуйте, и, пожалуйста, с самого начала. ЭВА!

Услышав этот громогласный рёв, блондинка-секретарша уже решила, что пора вызывать полицию, но, вбежав с округлившимися глазами в кабинет, нерешительно остановилась на пороге.

— Кто бы ни позвонил — меня нет, — распорядился Циммерман и, как только дверь снова закрылась, сказал Ван Хельсингу: — Продолжайте, пожалуйста. Мои уши в полном вашем распоряжении.

— Не так много, — ответил Ван Хельсинг. — Мужчина без ушей не привлекателен для женщин.

— Да, верно. Ну хорошо, я вас слушаю… сэр, — добавил он с почтением не столько к самому гостю, сколько к его банковскому счёту.

— Я пришёл сюда по совету мистера Мортона Шевановски, — начал Ван Хельсинг. — Мне объяснили…

— Постойте, постойте! — Циммерман поднял вверх сразу обе мощные руки, в одной из которых ещё дымился «Честер». — Прошу прощения… вы сказали — Мортон Шевановски?

— Я так сказал.

— Я считал, что он умер.

— Nee[36], очень живой. Вчера вечером мы ужинали с ним в зале для русских… о, в «Русском зале», — поправился он. — Но должен сказать, что мистер Шевановски — человек великого возраста. Хотя великого ума и любезности. Он сделал мне в одолжение свой автомобиль. Очень прекрасный «мазерати». В-ж-ж-ж!

— У этого старого сук… джентльмена была потрясающая коллекция автомобилей. Но бог ты мой, я не слышал про Шевановски много лет! Та последняя картина, которую он сделал в… шестьдесят девятом, если не ошибаюсь… «Наплачь мне полный гроб»… добила его окончательно.

— Вспоминаю. Очень популярный в Крымии.

— Кажется, я слышал звон фанфар? — не сдержался Циммерман.

— Я ничего не слышал, — безразлично ответил Ван Хельсинг.

— Этот фильм… та сцена с младенцем и вилами — это уже слишком.

Ван Хельсинг пожал плечами:

— Все знают, что они были ненастоящими, эти вилы. Но я с давнего времени в восхищении его работой. Никогда не могу забыть, в шестнадцать лет… смотрел «Темницу болгарской девушки». Без разрешения семьи, но вы понимаете сами. А потом «Король Крабового острова». Ах, какие воспоминания!

— О-хо-хо. Это было время европейского изгнания Шевановски, когда отдел нравов застукал его с четырнадцатилетней цыпочкой. Но позвольте спросить… чем вы занимаетесь? То есть… очевидно, вы довольно состоятельный человек, я прав?

— Моя семья, — Ван Хельсинг чуть дернул головой вперёд, словно кланяясь своим почтенным предкам, — мой прадед изобрёл то, что теперь носит название «канцелярские кнопки».

— Кнопки, — повторил Циммерман скорее холодным, чем доброжелательным, тоном. — Ага… хорошо.

— Кнопки с цветными головками, — продолжил Ван Хельсинг. — Разных цветов. Очень популярны в моей стране.

— И какая же это страна?

— Мир.

Ответ сопровождала обезоруживающая и чуть ли не ослепительная улыбка во все идеально вычищенные зубы.

Циммерман сделал последнюю затяжку, затушил сигарету в пепельнице и прочистил горло, прежде чем перейти к делу.

— Значит, Шевановски отправил вас ко мне. Хорошо… понял. Так что вы хотите сделать?

— Телевизионный спектакль, — ответил Ван Хельсинг. — Я против вампиров.

— Вампиров.

Новая волна холодного тона хлынула в мир Ван Хельсинга.

— Это правильно. Я раздумываю, когда в Женеве, что упускаю нечто важное. Понимаете, ja? Я раздумываю… моё имя. Моё имя должно иметь важность.

— Вы говорите о фильме «Дракула»?

— И о книге перед таковым. Моё имя вот здесь, на бумаге. Я раздумываю… раздумываю… и да, внезапно имею ответ. Я должен снять спектакль, сам в главной роли. Ван Хельсинг против вампиров всего мира. Понимаете?

— Я улавливаю суть. — Глаза Циммермана снова потускнели, возбуждение от колоссальной суммы угасло. — Позвольте только заметить, что телестудии не заинтересуются этим в обозримом будущем. Им нужны семейные драмы, полицейские, врачи, комедии со счастливым концом. И вообще всё это уже было. Слышали когда-нибудь о «Ночном охотнике» Колчака?

— Никогда.

— Так вот, это уже было. И было, и было, пока люди не устали от вампирской клоунады и прочего хлама. Это очень-очень-очень старо. Киностудии ещё покупают подростковые поделки с кровищей, но телевидение не желает к такому даже прикасаться. О, я понимаю, почему Шевановски послал вас ко мне. Он застрял в этом европейском старье. — Циммерман состроил сочувственную, как он надеялся, гримасу. — Мне жаль этого парня. Он летел вперёд и делал достойную карьеру, пока не связался с «несвятой троицей». Джонатан Линч, Фэтти Харбакс и Орлон Кронстин. Вам незнакомы эти имена, но они погубили много талантов.

— Мне жаль это услышать, но я говорю, что мистер Шевановски не погублен и очень далеко от такой судьбы.

Циммерман не знал, что ещё сказать. Ему казалось, что они прошли всю дорогу до конца, сколько бы баксов ни было у этой европейской дешёвки. Но, возможно, придется сделать ещё один шаг.

— У вас есть сценарий? Какой-то план? — Ван Хельсинг озадаченно посмотрел на него, и Циммерман добавил: — Что-то, записанное на бумаге.

— Нет, никакой бумаги. Всё здесь. — Он постучал по лбу концом мундштука. — Я думаю, вы не ухватываете, что я говорю. Это не для того, чтобы записывать, вообще. Никакого сценария. Мы идём и делаем это по-настоящему.

— По-настоящему, — повторил Циммерман. — Что?.. Настоящие вампиры?

— Мы их сделаем такими. — Ван Хельсинг помолчал, чтобы смысл сказанного показал свои клыки. — Всё похоже на настоящее. Я охочусь на вампиров, как по-настоящему. Как моё имя. Мы идем в тайные места вампиров, мы нападаем… иногда они нападают первыми… но в конце Ван Хельсинг всё равно pobjednik. О… простите. Победитель.

— Что? Вы ведь говорите про актёров, правильно? Про людей, наряженных вампирами, чтобы вы могли войти и вбить кол им в сердца или что-то в этом роде?

— Я сам и моя команда. Мы строим это. Мы идём по всему миру, охотимся на вампиров. И на короля вампиров. Кто он? Или она, если королева. Где? Лондон? Амстердам? Каир? Голливуд? Где? И вы понимаете, что мы делаем всё так, что это выглядит настоящим… ничего написанного, всё случается, как случается. Даже съемка выглядит необычно… фильм выглядит как настоящее, свет и темнота настоящие, всё таким образом. И люди наблюдают… они здесь… неделя за неделей… охотятся… вместе с нами идут в drevni[37] пещеры и в подземелья замков… в катакомбы Берлина и в итальянские горы. От места к месту, спектакль. И моё имя делает его настоящим. Вот ваш миллион, сидит перед вами.

Эрик Ван Хельсинг улыбнулся и вид у него стал немного придурковатый.

«Сумасшедший», — подумал Циммерман.

— Похоже, это будет стоить о-о-очень дорого.

— Я имею деньги. Ничего не трачу, после того как оставил гонки «Гран-при».

— А вы точно актёр?

— Я не был никогда. Но настоящее не нуждается в актёрстве! Мы идем и делаем!

— Эрик, даже тем фильмам, где всё выглядит совсем по-настоящему, нужны сценарий и режиссура. Сдается мне, что вы говорите о документальном кино. — Циммерман кивнул. — О-хо-хо. Шевановски хочет быть режиссёром, правильно? Сколько ему сейчас лет, сто двадцать? Но зачем вам в таком случае нужен я? — Ему было неприятно это говорить, но это была правда… — Снимаете вы на свои собственные деньги и отправляетесь посмотреть мир, и на самом деле это будет, как мне представляется… фильм о путешествиях с… — Он замолчал и продолжил тише: — Фильм о путешествиях с вампирами. Мм.

— Да, — ответил Ван Хельсинг.

— А как насчёт вашей команды? Вы её уже собрали?

— Жду зелёного фонаря.

— Я думаю… это может быть своего рода семейная драма. «Дракулы из Далласа». Нет-нет, я шучу. Выбросьте это из головы. Вам в команду нужна красивая девушка. Нет… две. Одна в очках, умная, а другая немного… понимаете, такая… резкая. Даже стервозная. Вы видите в этом смысл?

— Я слушаю, — сказал Ван Хельсинг. — И также слышу.

— Мускулистый парень… Парень, повёрнутый на всяких штуковинах… две девушки… возможно, профессор, сын или мать которого превратились в вампиров. Господи, это становится похоже на «Миссия невыполнима», которая была хитом много сезонов, — пояснил Циммерман, чтобы гость не сделал неправильных выводов. Он откинулся в кресле и внезапно ощутил прилив положительных эмоций. — Это может иметь продолжение. Может перерасти в драму. Конфликт внутри команды… романтические перипетии… ну и вампиры, разумеется. — Он глуповато улыбнулся, сам понимая, что получилось глуповато. — Главный двигатель шоу.

— Значит, вы помогаете нам. Мистеру Шевановски и мне. Пробы в субботу вечером.

Улыбка Циммермана сдулась и повисла на нижней губе.

— Мистер Шевановски передаёт вам список необходимого. — Ван Хельсинг вытащил из кармана пиджака пакет и толкнул его через стол. — Читайте, читайте, ознакомьтесь.

Циммерман распечатал конверт и посмотрел на исчирканный каракулями лист бумаги.

Перьевая ручка с чернильными кляксами, как раз в стиле главного режиссера. Запрос на три камеры «Аррифлекс-16» вместе с операторами, два штативных микрофона, записывающую аппаратуру, прожектора и сигнальные огни — боже ж ты мой! — восемь актёров, два гримёра, костюмер и…

— Двести свечей? — с отпавшей челюстью переспросил Циммерман. — И подсвечники для них? Вы понимаете, что сегодня среда? Нет никакой возможности добыть это к субботе?

— Почему?

— Это же нужно из штанов выпрыгнуть! Документы, разрешения! Я хочу сказать, что у нас здесь это так быстро не делается. Нам понадобится неделя, чтобы всё собрать. И в любом случае… нужно ещё найти место для съёмок.

— Уже найдено. Мистер Шевановски дал мне три варианта: заброшенный плава… плава… я не могу сказать слово, но это бассейн. В любом случае, это в Гарден-Гроув. Второй — старая недействующая школа в Комптоне. Третий — отель «Уистлер» в…

— В Пиньон-Хиллз! — фыркнул Циммерман. — Конечно же, он рекомендовал это место. Именно там отдел нравов застукал его с молоденькой цыпочкой!

— Мы выбрали отель «Уистлер», — спокойно продолжил Ван Хельсинг. — Мистер Шевановски уже звонил агенту по недвижимости, который владеет имуществом, мистеру Бутби. Я подписываю в «Русском зале» документы, где говорится, что я плачу пять тысяч за пользование отелем, и я плачу все деньги, если он получает повреждения, проваливается пол или обрушается крыша.

— Вы совсем рехнулись! — не смог обуздать себя Циммерман. — «Уистлер» закрыли десять лет назад. Как я слышал, он наполовину сгорел во время лесного пожара. Пожарный инспектор ни за что не позволит зажечь двести свечей в этой пороховой бочке! И вообще, за каким дьяволом вам понадобились свечи?

— Для настоящей атмосферы. Мистер Шевановски говорит, что пожарный инспектор будет присутствовать. Также он говорит, что всё должно быть так. И так будет. Tehty ja tehty![38]

— Ни за что, ни за что. Никогда не получится. Никаким хитровывернутым способом.

Бледная рука Ван Хельсинга вытащила из другого кармана чековую книжку. Потом ручку. Со щелчком выскочил стержень.

— Какую сумму я должен направить вам? — спросил он, изготовив ручку к работе.

* * *

Обратная перемотка на тринадцать часов назад.

В разноцветном неоновом сиянии голливудской ночи Эрик Ван Хельсинг ждал возле «Русского зала» великого человека. Да, великого. Он всегда так считал, с тех пор как увидел первый нуарный фильм Мортона Шевановски «Детектив в клетке», снятый ещё в 1940 году. Увидел его в 1963 году по телевизору в задней комнате парикмахерской, куда он пришёл поиграть в карты с мистером Балогом, парикмахером и своим другом. Пятнадцатилетний Эрик уже поднаторел в искусстве транжирить деньги. «Детектив в клетке» рябил помехами, местами выцвел, по экрану туда-сюда бегали волны. И всё же строгая чёрно-белая картина с грубым, неожиданным и тёмным насилием породила у Эрика мечты о встрече с человеком, у которого хватило фантазии сделать этот фильм… и другие нуарные фильмы, такие как «Дьявол в свитере» и «Беги, убийца, беги», а также более поздние, как, например, «Темница болгарской девушки». А ещё незабываемый, насыщенный действием спагетти-вестерн «„Танцуй“, — сказал ворон на седьмой день», со сценой, где поезд переехал пленного солдата Конфедерации. Там было столько магии!

Эрик расхаживал взад-вперёд перед входом в ресторан. Такси из «Холидей Инн» в Сенчури-Сити давно уехало. Двое мальчишек-парковщиков продолжали поглядывать на него: может, они никогда прежде не видели такого сияюще-жёлтого костюма, заботливо выбранного для поездки в солнечную Калифорнию? Или красного галстука аскот, очень яркого и предназначенного для привлечения внимания? Ибо что, кроме внимания, имеет ценность для человека?

Мистер Шевановски опаздывал уже на тринадцать минут, но для великого человека время, вероятно, было чем-то мягким и податливым, как глина. Не стоило беспокоиться.

Ещё минут пятнадцать спустя Эрик увидел, как «мазерати-бора» цвета морской волны — 1974 года выпуска, как он решил, поскольку хорошо знал эти машины, — свернула с бульвара Ла Сьенга и с рвом остановилась под красным тентом, где поджидали клиентов мальчишки. И Эрик сразу понял, что это должен быть мистер Шевановски, его будущее.

Ван Хельсинг два года шёл к этому моменту, когда окажется рядом с «борой» и суетливыми парковщиками, открывающими дверцу машины. От появления первой идеи спектакля в Женеве к её доработке в Копенгагене и, наконец, письму, отправленному из Баку в адрес продюсерской фирмы, которая финансировала «Наплачь мне полный гроб». Потом были несколько месяцев томительного ожидания, пока в Монте-Карло ему не доставили письмо с голливудским обратным адресом. Так началась их переписка, и вот он, этот великий человек, мистер Шевановски собственной пер…

— Помогите! Мне не вылезти!

Был ли это человеческий голос или завывание ветра? Он был адресован мальчишке-парковщику, потому что великий человек никак не мог выбраться из «мазерати» своими силами. Поднялась суматоха, его вытягивали, а он брыкался худющими ногами, и в конце концов хрупкую фигуру в коричневом костюме извлекли из машины, как развернувшийся лист древнего пергамента. Едва встав на ноги — такие ненадёжные, — этот тонкий срез стареющего человечества потянулся назад в машину за металлической тростью. А затем упёрся ею в асфальт, как будто пытаясь сохранить равновесие на слишком быстро вращающейся планете.

— Спасибо, мой мальчик, спасибо! — выдохнул он высоким срывающимся голосом и добавил в спину парковщику, уже скользнувшему за руль: — Позаботься, пожалуйста, о моей машине.

А вслед за тем великий, но сморщенный и согбенный Мортон Шевановски посмотрел на Эрика Ван Хельсинга и сказал с улыбкой на лице, напоминавшем сушёное яблоко:

— Эрик!

Разумеется, он узнал Ван Хельсинга по фотографии, посланной семь месяцев назад. Узнал и протянул паучью ладонь.

— Дайте я вас обниму!

Эрик подошёл, но рев газующего «мазерати» уничтожил на мгновение любую возможность разговора. Великий человек, морщинистый и костлявый, пропахший нафталином так, что даже чрезмерный аромат одеколона не в силах был этого скрыть, всё же сохранил гриву седых волос почти такой же длины, как у Эрика. Когда «мазерати» умчался на парковку позади отеля, хозяин машины повернул шею, и тускло-коричневые глаза изучающе всмотрелись в Эрика.

— Спустя всё это время! Всё это время!

Прозвучало это так, будто счастливый отец встретился с давным-давно пропавшим сыном.

— Да, сэр, — сказал Эрик, осознав вдруг, что великий режиссёр держится за него, чтобы не упасть. — Спустя очень много времени.

Эрик прове\ёл Шевановски через большие дубовые двери. Им указали на столик в кабинке, выдержанной в красно-чёрной гамме, с обилием подушек, бархата и свечей в напольных подсвечниках. Огромная сверкающая электрическая люстра под потолком горела больше для вида, намеренно приглушённым ради создания атмосферы светом. Эрик на пару с метрдотелем, выряженным в зелёный мундир царской армии, словно статист из массовки «Войны и мира», усадили Шевановски на стул с высокой спинкой. Трость повесили по соседству на стойку, имитирующую лосиные рога.

— Бог мой! — Мортон Шевановски захрустел костяшками пальцев, словно пытаясь разогнать кровь в онемевших от долгого вождения руках. — Кажется, я уже староват для таких быстрых машин, в особенности рассчитанных на худых итальянских плейбоев.

— Этот автомобиль прекрасный. Семьдесят четвёртый, ja?

— Правильно, и очень проницательно с вашей стороны.

Официант, возможно столь же проницательный, но в данный момент просто невозмутимо-серьёзный, принёс винную карту.

— Вашу лучшую водку, с двойным льдом, — заказал режиссёр. — Эрик, могу я рекомендовать вам то же самое?

Официант в сапогах до бёдер размашисто зашагал исполнять заказ.

— Как я ждал этого! — сказал Шевановски. — Встреча с вами… и сама идея! Она восхитительна! Просто восхи…

Он откашлялся, но приступ кашля породил новый, и новый, и следующий. Наконец он приложил ко рту скомканный платок, а Эрик постучал ему по спине.

— Простите. — Великий человек справился с собой в тот самый момент, когда метрдотель подошел осведомиться, не нужна ли помощь. — Временами сам воздух спорит со мной.

— Полагаю, он грязный в этом городе.

— Да, может быть. Итак. — Запавшие глаза Шевановски, казалось, с трудом сфокусировались. — Я так польщён тем, что вы выбрали меня для этой работы. Спустя все эти годы вспомнили мои фильмы. Это большая честь для меня, что такой молодой человек, как вы, проехал полмира, чтобы… — Он неуверенно замолчал, приготовил платок, но угроза нового приступа миновала, хотя его и передёрнуло пару раз. — Чтобы воспользоваться моими талантами, — договорил он. — Вам, должно быть, известно, что я не руководил съёмками, как это здесь называется, с… ох, не могу вспомнить. Какой у меня был последний фильм?

— «Наплачь мне полный гроб».

— О нет. Был ещё один после этого, много позже.

Он с задумчивым видом застыл на стуле. В какой-то момент Эрик испугался, что великий режиссёр перестал дышать. А потом Шевановски выпалил единым взрывом:

— «Замок кукловода».

— Мне кажется, — с вежливой улыбкой поправил Эрик, — вы только собирались его снять.

— Нет, нет… я помню… или… ну хорошо… О, вот и наша выпивка! Nostrovia!

— Prieka[39], — ответил Эрик, и они выпили.

Поставив рюмку на стол, Шевановски наклонил седую голову набок.

— Мне восемьдесят шесть лет, Эрик. Время сломило меня. Я уже давно отошёл от дел. Но мечтал вернуться к работе… создать ещё один последний… я бы назвал это манифестом. И когда я получил ваше первое письмо и прочитал, что́ вы задумали, и ещё ваше имя, так важное для этого сюжета… такое знаменитое имя… вписанное в историю в каком-то смысле… то сразу решил… да, да, тысячу раз да, это то, что я должен…

Он вдруг замер и сделал жуткий громкий вздох, словно у него внутри с шумом лопнул воздушный шар, и испуганные посетители за соседним столиком чуть не уронили вилки в свои golubtsy.

— Что я должен сделать, — закончил он каким-то сдувшимся и в то же время твёрдым голосом.

Официант принёс украшенное бахромой меню. Шевановски достал из кармана очки с такими толстыми линзами, что казался в них шестиглазым. После долгого изучения он заказал borscht и небольшую порцию белужьей икры. Эрик выбрал салат оливье и kotleti. Когда официант отошёл, великий режиссёр снял очки и сказал:

— Мне восемьдесят семь лет, Эрик. Время сломило меня. Я уже давно отошёл от дел. Но мечтал…

Эрик позволил Шевановски повторить — почти слово в слово — всё, что тот уже излагал несколькими минутами раньше, а сам сказал только:

— Да, сэр.

— Мои машины! — В голосе Шевановски прорвалась страсть. — О, вы должны заехать ко мне и взглянуть на них. Мы так и сделаем после съёмок. У меня три «порше», «Серебряный призрак» двадцать пятого года и, конечно же, «мазерати». А было ещё больше. В прошлом году я продал «Крыло чайки» пятьдесят седьмого года на аукционе в Аризоне… Нет, в Техасе… нет, правильно, в Аризоне. Жаль было расстаться с ним, но я должен платить по счетам и держать двух слуг, которые помогают мне. Исполняют поручения и прочее. Кстати, о поручениях… У меня на примете три имени. Перри Кук из «Брайтхауз продак…», нет, погодите… Перри ушёл в… семьдесят восьмом, кажется. Ну хорошо, тогда… Уолтер Берг из «Вайсрой пик…»… ох, память меня подводит. Уолтер… бедный Уолтер… он теперь в доме престарелых в Глендейле. Значит, Бош Циммерман из «Биг зет продакшн»… уверен, он ещё в деле. Никогда не встречался лично с этим джентльменом, но он подготовил самый чудесный телесериал, какой я только видел, — «Вызовите „скорую“». Врачи и полицейские в одном шоу. Да. Бош Циммерман. «Биг зет продакшн» на бульваре Санта-Мо… нет, кажется, не там. Ничего, найдёте его по телефонной книге. Только не звоните. Отправляйтесь прямо туда. Может быть, вам придется долго ждать, но по телефону вы вообще никогда на него не выйдете. Сошлитесь на моё имя. Вы уже сделали депозит?

— Да.

— Расскажите ему. Он захочет проверить, но тем лучше. Это его заинтересует. Вот документы, как я обещал. — Он не без затруднений достал из кармана пиджака два конверта и пододвинул их Эрику. — Это от Дэвида Бутби. Условия аренды и прочий юридический goulash. Вам нужно будет подписать бумаги, и я отправлю их завтра с посыльным. Чек при вас?

Он дождался кивка Эрика и продолжил:

— Второй для Уолтера Берг… то есть… Боша Циммермана. Подробный перечень того, что нам понадобится. Если он будет упираться, скажите, что я настаиваю на субботнем вечере и также настаиваю на отеле «Уистлер».

Они договорились о месте для съёмок ещё при обмене письмами; и хотя Эрик ничего не знал об этом отеле, он доверился мнению великого человека.

— Он может сказать, что делать фильм в «Уистлере» слишком опасно, но вы заверите его, что с нами будет пожарный инспектор. И отель ничуть не опаснее бассейна в Пальметто или школы Роберта Смолла. По крайней мере, это место мне хорошо знакомо. Два часа от города. Нам не о чем беспокоиться. В своё время я часто приезжал туда на уик-энд. Мой мальчик, у них там было такое казино на нижнем этаже, что замурлычешь.

Эрик понятия не имел, что это означает, но заулыбался и закивал, потом достал ручку и подписал всё, что требовалось, включая чек на пять тысяч долларов агентству Бутби в Пиньон-Хиллз.

Остаток вечера они провели в разговорах о том о сём, начиная с фильмов Шевановски и заканчивая краткосрочными финансовыми вложениями Ван Хельсинга в гонки «Гран-при», а также другими его рискованными предприятиями по всему миру: макаронной фабрикой в Шанхае, парфюмерным магазином в Женеве и линией лыжного снаряжения в Париже.

— Поиск предназначения, — сказал великий режиссёр, оторвавшись ненадолго от поедания икры. — Верно?

— Никогда не задумывался, — последовал ответ после недолгого размышления. — Но… ja… можно сказать и так.

— Ваше знаменитое имя. Ваше предназначение. Вот увидите.

Почему-то Эрик посчитал, что ничего волшебнее этого ему ещё в жизни не говорили.

Ужин подходил к концу, когда ветхий джентльмен пережил ещё один приступ, довольно жестокий на сей раз, так что официант и метрдотель пусть и не выразили искреннего сочувствия, но хотя бы предложили вызвать «скорую». Однако Шевановски отмахнулся от них и сам совладал с недугом.

— Простите, — просипел он Эрику. — У меня небольшие проблемы со здоровьем. Мне уже скоро восемьдесят девять. Мой врач предупреждает, что мне нельзя есть и пить всё то, без чего жизнь уже не так хороша. Мои машины! Вы должны их увидеть!

— Да, сэр. Надеюсь на это.

— Машины, — повторил Шевановски и словно бы уплыл ненадолго в мир отрешённых грёз. А затем, выскочив из них, вдруг заявил: — О! У меня идея! Вы возьмёте мой «мазерати». А я скажу, чтобы мне вызвали такси.

— Я не могу, сэр! Хотя… это прекрасная машина.

— Она ваша, наслаждайтесь сколько угодно. Только захватите меня в субботу вечером и мы поедем вместе. А мне всё равно нужно заскочить к моему врачу по дороге домой. Он даст мне таблетки.

— К врачу, сэр? Так поздно?

— За таблетками, — объяснил Шевановски. — Те деньги, что я плачу Джерому Коваксу, дают мне право постучать в его дверь даже посреди ночи. Такому старику, как я. Официант! — позвал он всё тем же тонким, дребезжащим голосом. — Счёт, пожалуйста!

Выйдя на улицу, Эрик вызвался подождать такси вместе с великим человеком, но Шевановски опёрся на трость обеими руками и сказал:

— Ну же, забирайте мою машину! Она создана для таких стройных плейбоев, как вы. Пользуйтесь ею сколько захотите. В округе хватает ночных клубов. Наслаждайтесь!

Он легонько подтолкнул Эрика концом трости, при этом пошатнулся и едва не упал, но один из парковщиков поддержал его.

— Поезжайте, — повторил Шевановски. — Увидимся в субботу. Не забудьте, два часа езды.

«Мазерати» вырулил из-за угла, дрожа от сдерживаемой силы. Садясь за руль, Эрик сказал на прощанье: «Сломайте ногу!» — потому что слышал, будто бы это принятое в Голливуде пожелание счастья. Великий человек стоял, сгорбившись, словно кривое дерево, и опираясь обеими руками на трость, чтобы удержать своё тщедушное тело. Он смотрел не отрываясь на уходящий вдаль бульвар Ла Сьенга, словно наблюдая за призраками, мелькавшими туда-сюда в том мире, каким он был прежде.

Эрик рассудил, что может и впрямь отыскать какой-нибудь милый музыкальный клуб и отпраздновать там знаменательное событие, поскольку такому стройному плейбою ещё рановато возвращаться обратно в «Холидей Инн».

Он бросил последний взгляд на режиссёра своего будущего и помчался вперёд со всей ревущей под ним мощью.

* * *

Быстрая перемотка вперёд на вечер субботы.

— Прекрасная машина, — сказал Эрик. — Но она ест бензин галлонами и стоит очень дорого, ja?

— О да, — ответил Шевановски, утопавший в мягком сиденье. — Но разве не все прекрасные вещи стоят очень дорого?

— Согласен.

Они ехали на север по Пятнадцатой федеральной трассе. Янтарные отблески придорожных фонарей скакали по капоту. Туда же, на север, направлялся огромный караван больших грузовиков, и порой какой-нибудь безумный водитель, поравнявшись с «мазерати», начинал газовать, словно приглашая устроить гонку. Однако Эрик за рулём был твёрд и рассудителен, не проявляя ни малейшего интереса к состязанию, которое «бора», несомненно, выиграла бы.

— Приятный вечер! — сказал великий человек. — Я очень волнуюсь, Эрик. Как я ждал его!

Эрик кивнул. Они опаздывали. Когда час назад Эрик подъехал к белокаменному особняку Шевановски на Сисеро-Сёркл в Беверли-Хиллз, у дверей его встретила высокая худая женщина в синем деловом костюме. На вид ей было почти столько же, сколько и самому режиссёру, а ещё она носила парик, по виду которого сразу можно было догадаться, что это парик. Женщина сказала, что мистер Шевановски ещё не готов и придется подождать его в гостиной. Ожидание в просторной комнате с витражными окнами и фотографиями и афишами старых фильмов на стенах затянулось на час с лишним. Потом появилась та же женщина и сообщила, что мистер Шевановски приносит извинения за задержку и просит Эрика пройти в гараж, осмотреть машины. Гараж, который соединялся с домой крытой гравийной дорожкой, выглядел безупречно, а все четыре машины были в идеальном состоянии. «Роллс-Ройс Серебряный призрак» оказался роскошным зверем, и Эрик подумал, что такая машина должна стоить не меньше четырёх миллионов американских долларов.

Женщина, так и не назвавшая своего имени, оставила его одного.

До того Эрик наслаждался знакомством с Голливудом и посетил все его достопримечательности: Аллею Славы, Китайский театр Граумана, битумные озера Ла Бреа, Чашу — символ Голливуда, а также Санта-Монику, пляжи Венис-Бич — посмотреть на роллеров, и Малибу — посмотреть на сёрферов, и, кроме того, съездил на туристическом автобусе в Беверли-Хиллз. Он отыскал клуб «Плейбой» неподалёку от «Холидей Инн» в Сенчури-Сити, но был разочарован, посчитав, что выглядит чересчур броско в своём смокинге. И никто здесь не носил аскота, хотя Эрик был уверен, что все голливудские плейбои должны одеваться именно так. Впрочем, не важно. Публику развлекал прекрасный певец Мел Торме, а потом выступил барабанщик Бадди Рич с хаус-группой.

Наконец в гараж вошёл великий режиссёр в сверкающем сером костюме, чёрном галстуке и тёмно-красном берете на белоснежной гриве. Он шагал медленно, ощупывая дорогу тростью.

— Мой мальчик, мой мальчик! — сказал он, с похожей на гримасу улыбкой. — Как вам здесь? Нравится?

— Чудесно.

Несколько минут они обсуждали историю автомобилей, пока Шевановски не признался с некоторой грустью и в то же время надменностью:

— Мне крайне неприятно, что я не могу собираться быстрей, даже когда одеваюсь с помощью Лауретты. Я хотел быть сегодня в лучшем виде. Вы не поможете мне сесть в машину?

Эрик бережно уложил Шевановски, весившего меньше сухого листочка на балканском ветру, в «мазерати», и они тронулись.

Чуть более двух часов спустя Шевановски закряхтел и заёрзал по сиденью — вероятно, от неудобства. Следуя его указаниям, Эрик вёл машину по узкой дороге, окаймлённой с обеих сторон лесом и впереди не горело ни одного фонаря.

— Немного дальше, — пояснил Шевановски. — Дорога должна уйти вправо, а ворота Бутби обещал открыть. Если не открыл, мы увидим вокруг много людей, болтающихся без дела.

Однако железные ворота оказались открыты и дорога продолжала подниматься всё выше среди густого леса. Она петляла и петляла, а потом вдруг за поворотом замигали огни, высветив несколько припаркованных легковых машин, два фургона и людей, разгружающих реквизит.

— Вот и «Уистлер»! — тихо проговорил Шевановски, в голосе которого Эрик уловил что-то похожее на ностальгию.

Это было самое подходящее место. Что тут ещё можно сказать? Когда Эрик остановил машину рядом с грузовиками, у него возникло ощущение, что над лесом поднимается ряд чёрных искрошенных зубов.

Вероятно, кое-где ещё сохранилась крыша. Люди внутри водили фонариками из угла в угол, и лучи света пробивали тёмные квадраты окон, цепляясь за осколки стекла. Единственная оставшаяся башенка поднималась к пологу леса и сама со временем могла превратиться в дерево. Каминные трубы обвивал плющ. Часть отеля словно бы растаяла.

— Класс! — восхитился Эрик. — Совсем как в Латвии, Хорватии или Румынии.

— Да, класс, — согласился режиссёр с долгим, тяжелым вздохом. — Это счастливый уголок моей юности. Убежище вдалеке от всех забот. Для многих из нас. Юность Голливуда. Бог мой, ещё минута — и я совсем расклеюсь! Поможете мне выбраться?

— Боже милосердный! — сказал крупногабаритный мужской силуэт, как только Эрик и Шевановски вышли из машины. Свет фонаря «бычий глаз» ослепил их. — И как же вы собираетесь что-то снять в таком месте? Здесь ещё ужасней, чем я думал!

— Кто это?

— Бош Циммерман. А вы, полагаю, Мортон Шевановски?

— Единственный и неповторимый.

— Хорошо. Я знаком с вашими работами, но, должен признаться, думал, что вы уже умерли. Отбросим любезности. То, что вы задумали, невозможно. Я заходил внутрь… здание разрушено! В полу такие дыры, что могут проглотить целый грузовик! То, что осталось от крыши, готово обвалиться в любую секунду. Богом клянусь, худшего места я не видел за всю жизнь, и сегодня здесь не будет никаких съёмок!

В наступившей тишине зазвучала симфония сверчков и других насекомых, пищавших и стрекотавших в лесу. Затем Шевановски сказал мягким, почти шелковым голосом:

— Но вы же не станете отрицать, что это идеальное прибежище для вампиров, сэр?

— Ой, бросьте! Мы можем сделать куда лучше прямо в павильоне! По крайней мере, там у нас будет преимущество современного освещения!

— Свечи и фальшфейеры доставлены? Если так, что ещё нужно для эффекта подлинности, к которому так стремится молодой Ван Хельсинг? Вы ведь не ожидаете увидеть в вампирском склепе электрический свет? Вот и зрители тоже не ожидают.

— Мы не будем снимать для зрителей. Это только пробы. Всё это можно снять на складе.

— Пробные съёмки для пробного показа. Я знаю, что делаю, сэр.

— Раз так, я не пущу в эту дыру ни операторов, ни актёров, ни гримёров, ни даже разносчика туалетной бумаги! Вы меня слышите?

— Эрик, — сказал великий человек, медленно поворачивая голову, — напомните мне, на какую сумму вы выписали чек мистеру Циммерману за одну ночь работы?

— Двадцать…

— Господи! — чуть ли не простонал Циммерман. — Ладно, не начинайте.

— Давайте договоримся, что проведём пробные съёмки как можно быстрей, без осложнений, оскорблений или угроз, и все разъедутся по домам совершенно счастливыми… в особенности Эрик и я. Думаю, мы успеем провернуть это дело до часа ночи. Ваша задача, сэр, проследить за гримом актёров и подготовить всё необходимое, пока мы с Эриком найдем подходящий… — он поискал в уме правильное слово, — склеп. Вы раздобыли мне три камеры «Аррифлекс», как я просил?

— Без предварительного заказа я смог достать только две.

— Вы очень меня огорчили… но ладно, будем снимать двумя. И спасибо вам за все ваши хлопоты.

Не сказав больше ни слова, Циммерман развернулся и зашагал к дому, освещая фонарём неровную дорогу.

— Моё сердце. — Шевановски схватился за грудь. — О, моё…

— Вы чувствуете себя нехорошо?

Эрик на мгновение запаниковал. Если у Шевановски прямо здесь случится сердечный приступ, он может умереть по дороге в больницу.

— Моё сердце… так сильно бьётся. Я не препирался с продюсером с… не помню, сколько лет. Ох, спасибо… это возвращает меня в прежние времена. Позвольте мне постоять здесь немного и подышать. Могу я на вас опереться?

— Да, сэр, конечно, — ответил Эрик и встал твёрдо, пока старик, только что проявивший удивительную энергию, как в годы своей голливудской молодости, восстанавливал силы.

— Идёмте, — сказал наконец Шевановски и выпрямился, насколько это было возможно для сморщенного, согбенного памятника древности. — Нам ещё нужно найти наш маленький уголок ада… если можно так выразиться.

По пути ко входу в руины они снова подошли к Циммерману и его неугомонному фонарю.

— Как насчёт того, чтобы подняться вот туда, к нашим гримёрам, и объяснить им, что вы хотите получить? Я не разбираюсь в вампирах.

У одного из фургонов была открыта задняя дверца и откинута подножка с деревянными ступенями. Внутри фургона под ярким светом ламп стояли два стола и несколько складных стульев с гримёрными принадлежностями. За одним столом сидела девушка в джинсовой куртке и красных брюках, с чёрными волосами торчком и семнадцатью гвоздиками в каждом ухе. За другим — долговязый парень с тёмными волосами до плеч и непослушной бородой, в которой могла бы угнездиться целая стая соек. Эрик заботливо помог Шевановски подняться по ступенькам, а сам остался ждать внизу, пока режиссёр осматривал подручные материалы.

— Белые лица, — сказал Шевановски. — Тёмные круги под глазами. Голодный вид — вот что мы должны получить. У вас есть фальшивые глаза? Такие стеклянные штучки.

— Есть немного контактных линз, — ответила девушка.

— Красные, если найдутся.

— И ещё одно, — объявил Циммерман, встав на нижнюю ступеньку. — Перед самым моим отъездом мне позвонила наш костюмер. Её бойфренд заболел и поэтому она не сможет приехать. Поздно вызывать кого-то другого. Чего бы я только не отдал за телефон, который можно носить в кармане! Он бы сделал жизнь намного проще.

Шевановски всё ещё разглядывал пузырьки и склянки.

— Мм. Нам нужно вымазать кровью губы вампиров.

— Мы кое-что припасли. — Бородатый показал на пластиковую флягу с подкрашенной кукурузной патокой. — Хватит, чтобы изобразить любую резню.

— Очень хорошо. А что касается костюмера, — Шевановски обернулся к Циммерману, — мы обойдемся тем, во что одеты актёры. Может быть, немного испачкаем. Или порвём, если понадобится. Они не будут возражать, им за всё заплачено. А теперь извините нас с Эриком, мы ещё должны найти подходящее помещение.

— Эй, папаша! — окликнул Шевановского бородатый. — У этого места есть аура. Мне здесь нравится, чувак.

— Да, — согласилась девушка. — Стрёмно, но круто.

— Родственные души, — удовлетворённо сказал Шевановски и протянул руку Эрику, чтобы спуститься обратно, для пущей надёжности нащупывая ступеньки тростью.

— Вы не прихватили никакого огня? — спросил Циммерман. — Ступайте к другому фургону и получите фонарики. Подождите минутку… возьмите этот, у него конус шире.

Эрик взял у него фонарь.

— Свечи установят там, где вы пожелаете. А где же обещанный пожарный инспектор?

— Вероятно, ещё не приехал. Может быть, его бойфренд подхватил насморк?

— Напомните мне через неделю, чтобы я посмеялся.

Циммерман посмотрел на Эрика с последней мольбой отказаться от опасной затеи, а потом опустил глаза и махнул в сторону «Уистлера»:

— Ну тогда идите.

Весь его протест сжался до толщины солидного чека.

Эрик и Шевановски прошли через пустырь и поднялись по каменным ступеням, почерневшим от огня. Огромное крыльцо было усеяно обгоревшим хламом и просело с одной стороны. Они направились в темноту вслед за лучом фонаря, Шевановски опять ухватился на Эрика. Зайдя внутрь, Эрик поднял голову и различил звёзды и серп луны за переплетением ветвей.

— Смотрите внимательно в левую сторону, — предупредил мужчина с фонариком. — Большая дыра в полу.

Эрик на ходу водил фонарём туда-сюда. Ему почудилось, будто бы он всё ещё ощущает едкий запах дыма от пожара, поглотившего половину отеля. Но… оказалось, что там курили тоненькие сигареты молодой человек с симпатичной, но слишком худой девушкой. Парень что-то шепнул девушке, и она захихикала.

— Молодёжь, — сказал Шевановски, проходя мимо. — Пропустили всё самое интересное и даже не знают об этом.

Они подошли к карточным столикам… вернее, раньше это были карточные столики, но потом их раскололи и опрокинули. От пианино осталась только оболочка. Луч фонаря высветил небрежные рисунки и неприличные надписи на стенах. Портьеры повисли грязными тряпками. Эрик нашёл широкую лестницу, поднимавшуюся в темноту, но по ней уже кто-то осторожно спускался со своим фонариком.

— Наверх идти? — спросил Эрик.

— Нет, вниз. Я ищу дверь в подвал. Там должен быть бетонный или каменный пол, и нам не придётся беспокоиться о том, что кто-то провалится. Подойдите сюда.

Через несколько минут они нашли проход, хотя дверь была сорвана с петель. Эрик подумал, что лестница выглядит ненадёжной… но и здесь произошло то же самое: следом за лучом фонарика по ней поднялись два человека.

— Там, внизу, большое помещение, — сказал красивый молодой человек, словно рождённый играть главные роли в том, что американцы называют «мыльными операми».

Не менее привлекательная девушка, повисшая у него на локте, добавила:

— Жуткое место. И пахнет там тошнотворно.

— Вам нужно сделать грим, — велел Шевановски, а затем, когда актёры прошли мимо, обратился к Эрику: — Давайте спускаться не торопясь.

Пол в подвале действительно был бетонным и, если не считать груды сломанной, обгорелой мебели, а также тошнотворного, как и предупреждали, запаха, всё выглядело именно так, как надеялся Шевановски. Луч фонаря уткнулся в угол, потом в толстую дубовую балку над головой, а с другой стороны не нашёл ничего, кроме пустоты.

— Ах! — Шевановски постучал тростью по полу. — Мы на месте. Вот он, наш склеп. Нужно ещё выбросить отсюда часть мусора, но я думаю… А у вас какое мнение?

— Режиссёр — это вы.

— Да, но вы главный герой.

— Запах плохой.

— Зато хороша аура, как выразился тот юный джентльмен. Даже идеальна. И я уверен, что все эти профессионалы, которым заплатили по профессиональным меркам, смогут продержаться два-три часа в атмосфере заброшенного отеля.

— Да, — ответил Эрик, решив, что мистер Шевановски прав: это идеальное место.

— Очень хорошо. Давайте опять поднимемся наверх, да сжалится Господь над ногами старика.

Ушло немало времени на то, чтобы всё расставить по местам: свечи в подсвечниках, микрофоны и записывающее оборудование, операторов с ручными камерами, шестерых актёров и двух актрис с белым гримом на лицах, красными контактными линзами и перепачканными фальшивой кровью ртами и подбородками. Двое гримёров стояли наготове, чтобы подкрасить актёров при необходимости, ящик с сигнальными огнями отодвинули чуть в сторону. Все голливудские прибамбасы. Кто-то принёс складные металлические стулья. Колёса вот-вот должны были закрутиться.

— Так где же этот чёртов инспектор? — спросил Циммерман, когда свечи наконец-то зажгли. — Вы меня слышите? Сдаётся мне, что мы нарушаем закон.

Подвал казался теперь интерьером старинного средневекового замка, но он был слишком просторным, и свет не мог дотянуться до каждого угла.

— Тихо! — сказал Шевановски, вместе с Эриком меряя подвал шагами.

Вдруг кто-то вскрикнул:

— Боже мой, боже мой! Господи!

Циммерман и ещё шестеро присутствующих едва не выпрыгнули из штанов.

Кричала юная актриса, та самая, что курила марихуану. Она стояла слева от Эрика, где тьма была гуще. Должно быть, девушка бродила по краю освещённой части подвала. Она указывала на что-то, лежавшее за кругом подсвечников.

— Что это? — чуть ли не взвизгнула она. — Вон там! Что это?

— В чём дело, дорогуша? — тихо спросил Шевановски. — У вас какие-то неприятности?

— Вон там! Что-то лежит на полу! Что-то мёртвое!

Эрик отпустил локоть режиссёра и подошёл посмотреть. Бородатый встал рядом с ним, а Циммерман выглядывал из-за плеча.

— Тухлятина! — сказала девушка-гримёрша с волосами торчком.

Когда-то это была довольно крупная собака. Теперь куски плоти с коричневой шерстью лежали вразброс на полу, а обглоданные рёбра казались странным произведением абстрактного искусства. Голова с оскаленными жёлтыми клыками откатилась на четыре фута от огрызка шеи. По бетону расплылось большое тёмное пятно. «Похоже, кровь успела засохнуть», — подумал Эрик.

— Я чуть не наступила на это! — заскулила девушка.

— Кто-нибудь, успокойте её, — распорядился Шевановски, ни к кому конкретно не обращаясь. — Зверь съел другого зверя. Такое случается. Мы будем сегодня снимать кино или не будем снимать кино?

— Нет! — сказал Циммерман. — Послушайте, Ван Хельсинг… Эрик… тут что-то не так. Я серьёзно. Что-то…

— Действуем по плану, — перебил его Шевановски. Он вытянулся, как только смог, но всё равно остался сморщенным. — Это и должно быть пугающее место. Тут вам не Диснейленд, ребятки! Ну-ка дайте мне взглянуть.

Он проковылял туда, откуда можно было рассмотреть останки собаки, которые теперь освещали чуть ли не все фонарики.

— Ужасно. Но она давно уже умерла. Думаю, нам ничто не угрожает. Ох! А это что?

Луч фонаря переместился туда, куда он указывал тростью, и упал на металлический квадрат на полу, приблизительно в двадцати футах от останков собаки. Эрик и все остальные ясно различили, что у квадрата есть ручка.

— Я верил, что в «Уистлере» есть тайник, — заявил Шевановски. — Все эти годы. Эрик, помогите мне справиться с этой штукой.

Потребовалась помощь не только Эрика, но и других мужчин, чтобы поднять крышку, которая поддалась с пронзительным скрипом. Снизу всколыхнулся запах сырой земли, плесени и отвратительных миазмов. Фонарик осветил металлические ступеньки в стене и грязный пол примерно десятью футами ниже.

— Нижний подвал, — объявил Шевановски, вглядываясь в яму. — Мм. Вот где нужно снимать!

— Ни за что, клянусь могилой моей матери! — чуть не сорвался на крик Циммерман.

— Кто-нибудь, принесите фальшфейер, — велел режиссёр, когда все собрались вокруг него. — Пожалуйста, подожгите его для меня.

Факел вспыхнул, зашипел, начал плеваться зелёными искрами и наконец разгорелся ровным светом.

— Бросьте его вниз, — приказал Шевановски.

Факел упал в грязь, но продолжал гореть.

— Кто-нибудь видит там хоть что-то? — спросил режиссёр.

Никто не отозвался.

— Просто пустая дыра, — сказал Циммерман. — Но никто и не спускался посмотреть. Может, мы продолжим?

— И в самом деле. — Шевановски постучал тростью по плечу Эрика. — Наступает ваш звёздный час, мой мальчик. Я уже придумал название для нашего сериала: «Охотник на вампиров». Коротко и звучно. Ну хорошо, приступаем к работе.

Металлический люк закрылся с таким звоном, что мог бы разбудить и мёртвого.

Режиссёр объяснил актёрам, в каком месте они должны выйти из темноты… где-нибудь рядом с металлической крышкой, и чтобы никто не наступил в грязь. Испуганная девушка отказалась подходить близко, и ей разрешили посидеть немного и успокоиться.

— Дубль первый, — объявил Шевановски. — Эрик, я хочу, чтобы вы начали с того места, где сейчас стою я, и пошли к камере номер один. Вот к этой. Я хочу, чтобы вы при этом говорили. Медленно и отчётливо. Решите сами, что сказать. Кто-нибудь, дайте ему распятие.

— Что? — спросил Циммерман.

— Распятие. Дайте ему крест.

— Как это? Его не было в том списке, что вы мне передали!

— Нет, был.

— Нет, не был.

— Я не намерен с вами спорить. Любой человек в здравом рассудке понимает, что охотнику на вампиров нужно распятие. О, мой бог… возможно, его не было в списке. Не помню. Но неужели вы никогда не смотрели фильмы про вампиров? И этот человек ещё называет себя продюсером! Ну хорошо, будем импровизировать. Кто-нибудь, найдите для него две сломанные рейки или что-то ещё.

— Школьный театр, — проворчал один из актёров, но режиссёр пропустил это мимо ушей.

— По местам, пожалуйста! Внимание! Съёмка!

Эрик двинулся вперёд, держа в руках две рейки, перекрещённые, как распятие.

— Подождите, — сказал Шевановски, усевшийся на стуле. — Я слышу, как что-то звякает. У вас в кармане ключи от машины.

— О, ja.

Эрик отдал ключи режиссёру и вернулся на то место, с которого начинал.

Казалось, весь мир превратился в объектив камеры перед его лицом. Он понятия не имел, что должен сказать, но всё же заговорил:

— Я Эрик Ван Хельсинг. Моё имя известно вам. Я мировой гра… гражданин мира…

— Продолжайте снимать, — распорядился Шевановски.

— Я гражданин мира.

У Эрика выступил пот на загривке. Сниматься оказалось трудней, чем он представлял. Верхняя губа зачесалась.

— Много лет… целыми поколениями… моя семья… моя семья преследует древнее зло… Мы… преследуем их… по всему миру… и вот теперь…

Внезапно на него что-то нашло.

Сначала это была мысль: «Я Ван Хельсинг. Человек, имеющий предназначение». Потом Эрик понял, что говорит это вслух, каким-то другим голосом. То, что поселилось в нём, становилось всё сильней и сильней, он это чувствовал. И голос его становился всё сильней и сильней. Теперь он говорил уже не только для камеры, но и для всего мира, ни о чём не ведающего мира, а то, что происходило с ним, было настоящим… совершенно настоящим… и он поверил.

— Я здесь… на земле Калифорнии, неподалеку от ваших надёжно защищённых домов… от ваших детей, которых вы любите и хотели бы защитить от опасностей. И я хочу сказать вам, что ваши дома не защищены… и ваши дети не защищены… никто не защищён… потому что в этом мире обитают вампиры. Ja… Вы можете подумать, что вампиры существуют только в легендах, древних, пыльных легендах, до которых никому больше нет дела, но, понимаете… понимаете… они хотят, чтобы вы именно так и думали. Они хотят, чтобы вы плыли по течению, мечтали, занимались своими делами, как будто никакой опасности нет. Хотят, чтобы вы смеялись над этими страхами. Но я хочу сказать вам… предупредить вас… что вы можете так и умереть, смеясь. И когда эти нечестивые твари придут за вами, смерть покажется вам благословением. Да, Ван Хельсинг, человек, имеющий предназначение… охотиться на вампиров и уничтожать их… по всему миру… Куда мы отправимся вместе с вами, мне ещё неведомо… но вместе мы станем сильными и бесстрашными, мы станем непобеди…

Он замолчал.

Потому что, как и все остальные, услышал скрип открывающегося люка.

И всё замерло.

Между криками и моментом, когда фонари в дрожащих руках нацелились в темноту за кругом подсвечников, прошло всего одно мгновение, но оно показалось вечностью.

Мятущиеся лучи осветили какое-то существо, разрывающее актёров на части. Одежда и плоть разлетались в разные стороны, настоящая кровь хлестала в воздух. Движения твари казалась размытыми, словно она была единой сущностью, но имела много голов, рук и ног. Остолбенев от ужаса, Эрик наблюдал, как редеет толпа актёров, как будто между ними с бешеной скоростью носилось ухмылявшееся существо, созданное из одних пил. Тела разлетались в клочья за доли секунды, головы летели кувырком, из вспоротых животов вываливались внутренности, ноги дёргались в агонии. И тут вдруг великий режиссёр бросился прямо в гущу этой резни — именно бросился, и жуткая сущность налетела на него.

Кто из уцелевших вскрикнул первым? Сам Эрик? Циммерман? Бородатый или девушка-гримёрша? Не важно — кто, но это был крик, раздирающий горло.

А затем… затем Мортон Шевановски поднялся вверх на вцепившихся в него руках и проговорил переставшим быть слабым и немощным голосом:

— Этого.

И руки метнули его, словно копьё, в Боша Циммермана.

Шевановски врезался в продюсера, повалил его на пол и широко открыл рот… очень широко… невообразимо широко… и Эрик увидел, как изо рта у него выскальзывают клыки, словно у гремучей змеи.

Шевановски впился зубами в лицо Циммермана и разгрыз ему щёку до кости. Со вторым куском плоти он отхватил глаз и остатки этой половины лица. Циммерман закричал и забился, но всё было бесполезно, потому что следующим размытым движением немощный старик оторвал ему левую руку. Шевановски приник ртом к обрубку и задрожал всем телом от дьявольского наслаждения.

Два подсвечника опрокинулись, свечи покатились по бетону. Вокруг Эрика бесчинствовали твари. Они двигались так быстро, что трудно было понять, кто они такие, но лихорадочно работающий мозг Эрика различил человеческие силуэты в лохмотьях. Там были и мужчины, и женщины, мертвенно-бледные, худые и жилистые, белесые глаза казались озерами пустоты. И одни такие глаза — девушки-подростка с длинными, грязными светлыми волосами — остановились на нём. Она ухмыльнулась, изо рта с отвратительным чёрным языком показались клыки и Эрик, обмочив штаны, пустился наутёк.

Он где-то потерял свои рейки, но какой был от них прок? Выжившие члены съёмочной группы столпились возле лестницы, крича и расталкивая друг друга. Пока Эрик пробивался наверх, две клешни с грязными ногтями вцепились в голову девушки-гримёрши рядом с ним и сдёрнули с неё волосы вместе с кожей, оставив только окровавленный череп. У девушки вырвался булькающий крик, а потом вдруг её голова исчезла, а в лицо Эрику ударила струя тёплой крови. Он полез выше. Кто-то вцепился в полу его пиджака. Эрик извивался так и этак, пинался и лягался, но пиджак с него всё-таки сдёрнули, да так резко, что рука чуть не выскочила из сустава. Зато через мгновение он вырвался и оказался лицом к лицу с бородатым, вот только лица у того не было, одно красное растекшееся месиво, с которого свисали клочья бороды.

Эрик выбрался наверх вместе с ещё двумя мужчинами из группы. Один упал, столкнувшись с Эриком, и какой-то призрак прыгнул на несчастного, как мерзкая жаба на лист кувшинки. В следующее мгновение этот лист взорвался, клешни вонзились в плоть, словно поршни с бритвенно-острыми кромками.

Эрик Ван Хельсинг побежал.

Он едва не свалился на землю, споткнувшись у подножия крыльца, но устоял на ногах и побежал к «мазерати». Только вот… чем поможет ему эта быстрая машина, если ключи остались в кармане у вампира?

Мортон Шевановски. Вампир. Но ведь он ел borscht и икру? Как такое может быть?

Вампиры. И куда хуже тех, что в книгах и в кино. У Эрика мелькнула безумная мысль, что даже Дракула сбежал бы от этих тварей.

Вампиры.

Настоящие.

Эрик промчался мимо бесполезного «мазерати» и других автомобилей. Он не решался оглянуться и посмотреть, гонится ли кто-нибудь за ним, опасаясь, что откажут ноги. Он забежал в лес. Ветви деревьев хлестали по окровавленному лицу. Они могут учуять его по запаху! Неважно… другого выхода не было, только бежать и потом попытаться остановить машину, или найти какой-нибудь дом, или… что-нибудь ещё… только бы дожить до рассвета. Но господи Исусе, как же до него ещё долго!

Эрик сбежал в овраг, но зацепился за корень и покатился по траве и опавшим листьям. Он лежал, наполовину оцепеневший и наполовину обезумевший, когда вдруг услышал, как кто-то приближается. Эрик начал подниматься, но разглядел в слабом свете лунного серпа ещё одного уцелевшего члена съёмочной группы. Высокий мужчина в джинсах и клетчатой рубашке точно так же пытался спасти свою шкуру и голову.

Тратить время впустую Эрик не мог. Он поднялся и рёбра тут же прострелило болью. Но это были пустяки в сравнении с тем, что осталось позади. И возможно, ещё догонит.

Несмотря на боль, Эрик побежал вверх по склону холма ещё быстрей, чем раньше. Лес закончился и показалась дорога, по которой Эрик недавно ехал вместе с Шевановски — вампиром! Эрик повернул в сторону Голливуда. Через несколько минут непрерывной боли он начал хромать, в лёгких почти не осталось воздуха. Потом голова закружилась, и он вдруг понял, что лежит на боку в грязной канаве и смотрит в безжалостное ночное небо.

Вампиры. Настоящие.

Он не сошёл с ума. Он не traks[40]. Почти, но ещё не совсем.

«Боже мой! — подумал Эрик. — Что мне теперь делать? Куда пойти… и кто мне поверит, когда я расскажу об этом?»

А потом пришла другая мысль: «Я Ван Хельсинг. Человек, имеющий предназначение».

И он понял, что его будущее определено.

Пойти к людям и рассказать им. Рассказать им всё. Нет, не только рассказать, но и сражаться с вампирами. Собрать дружину, отыскать короля или королеву… где бы они ни скрывались. В Лондоне, Амстердаме, Каире… Голливуде. Это можно сделать. Нет, это нужно сделать. Он почувствовал, что дрожит от силы, которой в себе никогда не подозревал. Это было веление его крови. Он Ван Хельсинг, больше не плейбой, прожигатель жизни, глупец среди глупцов… но человек, имеющий предназначение, человек чести… и справедливости.

Это должно быть сделано. И кто это сделает, если не он сам?

Он встал и двинулся дальше, то бегом, то шагом. А потом сердце его подпрыгнуло, потому что… да… вот он… свет фар! Машина была ещё далеко, но приближалась.

Эрик встал посреди дороги и замахал руками.

Что-то ударилось в него так сильно, что он едва не проглотил язык и не сломал спину.

Вместе с криком из него вырвался весь воздух, без остатка.

Сквозь кроваво-красный туман Эрик разглядел, что над ним присела на корточках та самая жуткая девушка-блондинка. Он снова лежал в грязной канаве, и, хотя у него звенело в ушах, он услышал, как машина прожужжала мимо.

Вампирша впилась когтями в его щёки. Широкая ужасающая усмешка под пустыми белесыми глазами обещала пиршество боли.

А потом как будто ураган кирпичей отбросил её от Эрика.

— Нет, — прозвучал голос, настолько искажённый, что получилось «неш». — Не этого.

Мортон Шевановски снова вышел на сцену.

Это был и он сам, и одновременное совсем другое существо.

Он раздулся, словно ходячая пиявка. Одежда растянулась так, что едва не лопалась. Пиджак и режиссёрский берет пропали, окровавленная рубашка была расстёгнута. Плоть под ней ходила отвратительными волнами. Морщинистое лицо разгладилось, скрылось до самого лба под маской засохшей крови Боша Циммермана, из-под которой торчали белоснежные волосы.

Девушка подползла к нему на коленях и поцеловала его ботинок. Он поднял её одной рукой за загривок и отшвырнул в заросли, где она свернулась клубком и завыла, как раненый зверь.

Одно мгновение — и Шевановски уже склонился над Эриком, другое — и лицо его приблизилось вплотную.

— Мой мальчик, мой мальчик, — прошептали бесформенные, распухшие губы. — Что мне для тебя сделать?

Превратившийся от ужаса в каменную статую Эрик ничего не ответил.

— Как вы забыли про собаку? — обратился Шевановски к девушке, и голос его прозвучал зловещим громом. — Чуть всё не испортили. Я разберусь, кто это сделал. О-о да!

Губы Эрика внезапно зашевелились:

— Я же видел… как вы… ели. Borscht… и ещё…

— Икру. Это были мои любимые блюда в иной жизни. И водка тоже. Ах, как я её любил! А теперь меня от неё тошнит. Мне было трудно в том месте. Все эти богатые запахи плоти и крови. Пришлось отослать вас, пока меня не вырвало в канаву. Прошу прощения.

Он поднёс руку к лицу и выдавил стеклянный глаз, потом другой — щёлк, и белые, пустые глазные яблоки уставились на Ван Хельсинга. Потоки крови перекатывались под кожей его лица.

— Вот теперь я вижу лучше. Мне пришлось стать актёром. Получше многих, с кем я работал, должен заметить.

Он усмехнулся — ужас во плоти.

— Охотник на вампиров. Ну что ж, вот он я, а вот вы. Кто из нас на кого охотится?

— Я не могу… я не знаю, что…

— Что подумать? Во что поверить? Поверьте в это: когда вы написали мне, я осознал… какой это был бы изысканный ход — привести Ван Хельсинга в наш клан. Мы из Завесы провидца Сета. И вы тоже там будете, Эрик Ван Хельсинг. «Уистлер» — это мой замок. Я мастер-кукловод, а вы станете моей марионеткой. Ну разве не смешно?! Вы не находите это забавным, хотя бы чуть-чуть?

Ответ не успел прийти, а голова Шевановски уже рванулась вперёд, рот открылся, клыки выскользнули наружу и впились в горло Эрика. Хотя вампир едва не лопался, в нём нашлось место для небольшого ночного перекуса… да много и не требовалось. На третью ночь молодой человек увидит мир несколько иначе, значительно чётче, чем в прежней жизни.

Глаза Эрика округлились от нового шока. Потом закрылись, и он уснул.

— Я взял последнего, — сказало раздувшееся существо, две недели назад бывшее агентом по недвижимости Дэвидом Бутби. Он перешёл через дорогу, довольная, вымазанная в крови пиявка с белёсыми глазами.

— Убил или сохранил?

— Убил.

Шевановски выпрямился во весь свой внушительный рост.

— Хорошо. У нас и так много пищи. Собаки и коровы, коровы и собаки… тьфу!

Он приказал им ждать сигнала фальшфейера. Это означало «приготовиться». Потом дождаться, когда факел догорит, и…

Всё остальное уже известно.

Но в «Уистлере» произошла настоящая бойня. Он пообещал своим кровавый пир, они так давно не лакомились человечиной, а Шевановски был вампиром слова. Но бойня все равно была. Может заявиться полиция. Вероятно, так и случится. Ну и пусть. Слишком много свободных концов в этом полотне, в этом шедевре планирования и отчасти затейливой мести.

Он поднял разбухшее лицо с круглыми, как луна, глазами и посмотрел на лунный серп.

— Я улавливаю в воздухе какой-то запах, Дэвид. — Он потёр грудь в том месте, где когда-то было сердце, а теперь — кусок холодной глины. — Что-то случится. Очень скоро. Что-то такое, отчего наш город изменится. Весь наш мир. Я это чувствую, а ты?

— Я чувствую запах пустыни.

— Нет, не то. Я ощущаю силу. Безмерную, сокрушительную силу. Вот почему мне наплевать на бойню. Скоро это уже будет не важно. Что-то… кто-то, я уверен… придет кто-то, подобного которому мы никогда не видели. Возможно, чтобы объединить кланы. Разве это будет не счастливый конец? Или, можно сказать… славное начало для всех детей ночи.

— Возвышение, — сказал Дэвид.

— Возвышение, — согласился великий режиссёр и девушка повторила это слово шёпотом, похожим на мягкий свист поднявшегося ветра.

— Я выясню, кто оставил ту собаку, — пообещал он и посмотрел на девушку. Она съежилась и отползла подальше в траву. — Забери его.

Она забросила Эрика Ван Хельсинга на плечо, словно мешок со вчерашней стиркой, и три силуэта, перейдя дорогу, скрылись в лесу.

Перевод: С. Б. Удалин