Наваринское дело решило судьбу греков: тяжело лежала на них турецкая рука — да как ни сжимала кулак, а распустила пальцы и дала грекам свободу.

Эскадра наша ушла домой, а остался один фрегат и три брига, под началом адмирала Петра Ивановича Рикорда.

Все это не сказка, а присказка. Вот теперь только добрались мы до того случая, о котором хотел я рассказать, о матросе Морозове.

Наш матрос Морозов, по занятии Навплии, стоял на часах рядом с греческим часовым, на мосту. Откуда ни возьмись — бешеный бык, сорвавшийся с бойни, летит вдоль по улице, задрав хвост: глаза налились кровью, сам ревет, землю роет… С эдаким быком шутка плоха; на кого ни налетит, через себя перемахнет — и конец. Народ перед ним рассыпается, старый за малого хоронится. Набежал бык ближе — греческого часового как не бывало: сбежал под мост. Морозов стоит, с поста своего сойти не смеет. А что и того хуже — ружье заряжено пулей, да он стрелять не смеет: сказано — без приказания не стрелять, беречь пулю про крайний случай. Морозов стоит, сердечный, а бык, закрутив головой да промычав, прямо на него… Морозов кинул ружье на руку и пошел на рогатого неприятеля в штыки; только что тот, подскочив, замахнулся от земли рогами, чтоб сменить нашего Морозова навек с часов, ан этот всадил ему штык промеж рогов в самую становую жилу — и дух вон.

Вот дивились богатырю так дивились! И греки сбежались, и французы и англичане нарочно приезжали на фрегат наш, чтоб полюбоваться на него. Государь пожаловал Морозова ста рублями, а изогнутый штык его хранили для памяти, при экипаже.