Лил дождь… лужи и грязь; неприветливо. В комендатуре вокзала «Киев I-пассажирский» офицер железнодорожного батальона сказал Пете, на каком пути стоит состав, что уйдет вскоре на Дарницу. Долго шли по путям, переходили по площадкам вагонов с одного пути на другой и наконец нашли три вагона и паровоз. Еще подошли два-три человека, поезд еще постоял немного и понемногу пошел вперед, колеса почти не стучали, их «музыку» помню по поездкам в Кошелевку, через Нежин. На «Киев II-передаточный» тоже постояли с часок, еще кто-то прибавился, люди входили в вагон, садились на свободное место, и снова наступала тишина; было темновато, никто не говорил: рота уходила на север, покидали Киев те, кто к ней присоединился.

Петя был прикомандирован к 1-й роте 2-го железнодорожного батальона уже несколько месяцев тому назад, он сапер, поручик инженерных войск первой Великой войны, а я доброволец. Поезд сдержанно пошел по мосту через Днепр, колеса четко застучали на стыках… И все оживились! И я почувствовал, что сейчас, переходя Днепр, ухожу, вступаю в совершенно новую эпоху моей жизни… Дарница! Станция в лесу сосновом; за время войны положили много новых путей, она совсем иная, чем прежде. Все «пассажиры» нашего поезда приготовляют свои вещи для «высадки», все больше чемоданы и походные мешки, ни у кого не было такой корзинки с ручкой, с железным стержнем, что проходил сквозь петли и запирался висячим замком, тут были все мои вещи: две пары белья, две простыни, папины рейтузы, как парадные, а на мне была гимнастерка, брюки и высокие сапоги, папина шинель «солдатского» сукна и кепка на голове, мама мне ее сшила… Мне было шестнадцать лет и семь месяцев!..

Поезд стал в хвосте длинного поезда, все «классные» вагоны и «пульманы» американского типа, длинные на колесных тележках. Весь поезд защитного цвета, всюду вензеля «2-й жел. бат. 1-я рота». Все залито светом, своя электростанция.

Все приехавшие пошли вдоль поезда, уже каждый имел свое место, также и Петя, но мы должны были «определить» меня, а потому надо было увидеть дежурного офицера. Но нам очень посчастливилось: совершенно неожиданно на перроне станции увидели группу офицеров, и Петя мне говорит, когда подошли ближе:

— Смотри, тут и командир роты капитан Кирсанов, и адъютант, и дежурный офицер, будешь представляться!

Петя подошел к командиру, сказал, что просит принять в роту его «двоюродного брата», добровольца. Доброволец, конечно, стоял в струнку «смирно», отдавая честь; верно, выглядел не плохо в папиной шинели! Командир перевел на меня глаза, и остальные, конечно, тоже.

— Как твоя фамилия и имя?

— Липеровский Владимир, доброволец, просит о зачислении в роту.

— Год рождения?

— Март, 1903.

— Где учился?

— В реальном училище.

— Кто отец?

— Полковник артиллерии.

— Оно и видно! — и, обращаясь к адъютанту: — Зачислить во взвод пути, выдать обмундирование, найдите ему фуражку, а шинель ему оставьте эту.

— Покорнейше благодарю, господин капитан!

И капитан с адъютантом вошли в здание станции. Дежурный офицер очень дружелюбно предложил следовать за ним. Петя мне шепнул, что «рапорт» прошел прекрасно, и пошел в свой вагон. Через минуту мы были в вагоне-цейхгаузе, и дежурный офицер распорядился, чтобы меня обмундировали. Оказывается, было мало фуражек и шинелей, но для меня фуражку нашли: получил английское обмундирование, громадные ботинки с обмотками и как последнее — винтовку американскую русского образца № 380 386. С нею я прошел до конца!

— Теперь пойдемте во взвод, командир взвода даст вам место в вагоне, и ему дайте все сведения для канцелярии, с завтрашнего дня вы на довольствии, котелки получите во взводе.

Прошли в ту часть поезда, где были «пульманы» — это американского типа длинные товарные вагоны, приспособленные для казармы. Офицер вызвал взводного.

— Вот еще доброволец, место, посуду, патроны, сведения сегодня же в канцелярию, с завтрашнего дня на довольствие, — и шепнул на ухо взводному: — Ночью уходим на север!

Все трое откозыряли и разошлись; я за взводным на площадку и в вагон; с нагрузкой всего, что я получил, с корзинкой и с винтовкой было достаточно неудобно влезать на высокую ступеньку вагона, была мысль: только бы не опрокинуться назад. Но я не отстал от взводного.

— Ребята, еще новый пассажир в нашем вагоне, и вот его место! — сказал взводный, указав мне койку, первую от входной двери (для новенького!) на верхнем этаже и потому с окном, хорошо! Койка настолько длинная, что в головах поместилась моя корзинка и мне еще было достаточно места.

Взгромоздив все свое добро наверх, увидел, что протягиваются руки для знакомства, были молодые, как и я, но и среднего возраста, так поздоровавшись со всеми, а обитателей вагона было, вероятно, человек 20, дошел я до «квартиры» взводного, тут была перегородка; конфиденциально взводный произнес: «Тут моя жена!» — точно хотел сказать: ни шагу дальше.

— Алексей, возьми сведения и напиши рапортичку.

Вдоль всего длинного вагона шли койки в два этажа, там, где посредине вагона товарного были на обе стороны двери, стоял длинный стол. Тут сидел Алексей и писал рапортичку; когда писал сведения обо мне, конечно, многие приблизились, чтобы ознакомиться, кто такой новый пришел. И знакомились. «А я тоже реалист! — сказал Алексей. — Из Ворожбы».

Половина была молодых, и они были приветливее. Кто-то из старых тут же заметил взводному:

— Смотри, новый ботинки получил, а я в старых хожу!

Взводный мне выдал под расписку патроны, два английских котелка и кружку.

— А стрелять-то умеешь?

— Умею.

— Ну, так завтра в дежурную часть пойдешь!

Кто-то хихикнул. На другом узеньком столе между коек сидели картежники. Освободившись от официальностей, устраивал свою койку. На ней лежал матрац и два одеяла, подушка у меня была чудная, та, что мне бабушка подарила в Кошелевке; она ходила в путешествия Пржевальского по пустыне Гоби с дедушкой Колей, кожаная, набита конским волосом; наволочка мамой сшита. А дома подушка всегда на кушетке лежала. Теперь идет в путешествие со мною!

Мне кажется, что я только попробовал прилечь, но уже спал… Ночью мы не ушли. В семь утра подъем, умываться на «чистом воздухе» у крана было непривычно, меня, конечно, опережали «старые», я был готов один из последних и переоделся во все английское, только сапоги надел в конце концов, потому что обмотки не держались на ногах. Не я один был в сапогах. Сигнал: «На поверку выходи!» Строились там, где канцелярия роты, приблизительно в половине длины поезда. Оказывается, наш взвод помещается в трех вагонах, еще есть взвод службы тяги и взвод службы связи; рядом с нашим поездом был второй, хозяйственная часть, с нею взвод тяги шел. На поверку выходили все, так что фронт был большой. Впервые стоял в строю воинской части, был вторым с правого фланга во второй шеренге.

«Липеровский». — «Есть!» Да, да, я в роте железнодорожного батальона! Наряды. «Шапки долой, пой молитву!» Пропели бодро «Отче наш». «Разойдись!» Спешили в вагоны: «каптер» нес хлеб, и его помощники по наряду чай и кофе. На столе резали длинные буханки хлеба военного образца. «Кому?» — «Алексею!» — «Кому?» — «Муратову!» — «Кому?» — «Что новый пришел». Сегодня внешние наряды нес взвод тяги! С утра к поездам прицеплены паровозы громадные «ЭХ» американского типа, их звали «Эхо» в обиходе. Дождя нет, поезда наши выглядят нарядно и после девяти утра тронулись! Оба поезда очень длинные; второй — обычные теплушки и половина пульманов; он идет в получасовом интервале, на станциях стоят на смежных путях для пользования электрическим током первого поезда. Казалось, что не торопились, но к часу дня пришли в Нежин. Обед в бачках приносят, борщ и кашу с мясом, и в вагоне раздают по котелкам. Не всегда проходит раздача без спора: ложки стучат! «За добавкой подходи!» «Смотри, голодные пошли», — шипят что постарше, а молодые тут как тут гремят котелками, и все съедается без остатков. Сытно!

Когда тронулись «на север» со станции Дарница, в вагон пришел начальник службы пути поручик Петр Васильевич Иванченко. Он изложил нам оперативную задачу роты: начиная станцией Ворожба, на всех узловых и значительных станциях остаются наши офицеры комендантами; с ними два-три солдата из взвода службы связи. Взводы пути и тяги несут всю охрану поезда. Паровозы наши, но машинисты «от дороги», так что на паровозах, кроме охраны, взвод тяги дает механиков, когда нужны починки. Наш головной участок «Орел». Затем объяснял, что может случиться в пути, где должен работать каждый взвод в своей области, а если нужно в связи с обстоятельствами, все работают вместе дружно, быстро, толково для исправлений в кратчайший срок.

Нежин… Сколько раз мы были здесь на станции «проездом» в Кошелевку, даже часто ели традиционный борщ, который всегда был готов к проходившим поездам.

Большой столовый зал, пальмы в кадках, громадный самовар; хорошо сервированный стол, белый и зеленый бокал у каждого прибора — так запечатлелось с детства! Но с детства я помню, что я сейчас же сбегал за вокзал, туда, где стояли наши лошади, что пришли за нами из Кошелевки. Они приветствовали меня тихим ласковым ржанием, и я потчевал их сахаром кусковым, который я привозил с собой из дому, а если нет, то тем, что стащил со стола вокзального. Мягкие губы осторожно гребли по ладони, пока захватят кусочек. Обходил, похлопывал, поглаживал, ласкал голову, они знали меня. А Опанас — кучер и носильщик — переносил чемоданы с перрона к экипажу. Потом через весь город, заезжая на почту, почтовый ящик № 12, в Кошелевку! Еще по дороге заезжали на главной улице в кондитерскую Тецлава, попались пирожные. Если мне удавалось взобраться на козлы к Опанасу, я был уже совершенно счастлив!

Нежин… Быть может, бабушка Яна в городе у Давидовичей?

Предупредив взводного, пошел я к дежурному офицеру просить разрешения пройти в город. Он удивился: «Ведь до города далеко, ты знаешь город?» Когда узнал, что я тут бывал не раз, что я могу повидать своих, дал разрешение охотно.

— К поверке быть в поезде. Винтовка на ремне, две обоймы патронов. Если винтовка на левом плече висит, правая рука отдает честь, если винтовка на правом, крути головой. Марш!

И я помаршировал с вокзала к Давидовичам, минут двадцать по этой длинной улице, обсаженной тополями.

У Давидовичей не верили своим глазам, что это я. Бабушки здесь не было, она вернулась в Кошелевку, дедушка тоже, и ожидалось, что дядя Вася вот-вот приедет сюда, как начальник уезда. Сын ихний уже был в артиллерии генерала Дроздовского. Накормили меня, как бывало прежде, и я помаршировал обратно, длинной показалась эта дорога…

Вечерняя поверка была «с церемонией», выходил командир роты, рапорт, обходил фронт на широком перроне вокзала; кто-то приезжал из города.

— Петь молитву!

Пели «Царю Небесный», «Отче наш» и «Взбранной Воеводе победителю». Как пели! Бодро, молодо, от всей души!..

Наряд был строгий, в пути дежурная часть в первом вагоне, теплушке, и в последнем, полное вооружение и с пулеметом. Ожидались нападения «повстанцев», то есть красных, оставшихся в лесах у железной дороги.

Нападений не было, но в дежурной части мы просидели долгий путь до Льгова. Смена через 24 часа, спали не раздеваясь, в шинелях на нарах теплушки.

Весь путь до Льгова был однообразен, мелькали маленькие станции, было много лесов, кругом настроение было напряженное. Не знаю почему, мы пошли на Льгов, прошли его, вернулись, за Дмитровском был перерезан путь красными частями, и мы приняли прежнее направление через Курск на Орел. До Курска шли очень форсированно, сменяя паровозы, почти без остановок. Не стояли на Курске. Знали, что в районе Кром шли тяжелые бои; что бронепоезда «Генерал Корнилов», «Офицер» и тяжелый «Иоанн Калита», маневрируя, защищают железнодорожную линию успешно, облегчая работу Корниловской дивизии. На Курске «для облегчения» осталась наша хозяйственная часть. После Курска обнаружилась недостача угля, был неприкосновенный запас для бронепоездов, а для нас шпалы, старые и новые, какие попало. Мороз стоял 8–10 градусов, а мы «согревались», нагружая и распиливая шпалы пополам. Пару было мало от такого топлива, подвигались вперед плохо. На эту скверную работу выходили все поголовно, и днем, и ночью на каждой станции. А вдали по обе стороны дороги был слышен бой. Орел был занят нашими частями 13/Х, но красные теснят нас уже у Дмитровска. Перегоны Змиевка — Еропкино — Становой Колодец были особенно тяжелыми и опасными. Влево от нас на Кромы бьются корниловцы. Мы несколько раз видели, как их на подводах перебрасывали от железной дороги. Если мы чувствовали усталость от наших работ и ночной службы, но с возможностью поспать, то эти солдаты и офицеры на каждом шагу делали подвиг в холод, метель и леденящий ветер.

Вправо от нас были марковские части и какие-то казачьи соединения. Служащие железной дороги с опаской, очень доверительно, поговаривали о каких-то наших неудачах на фронте Марковской дивизии. Станция Стишь — знаем, что впереди стоит «Иоанн Калита», дальше «Генерал Корнилов» и «Офицер», в стороне, уже позади нас, слышна орудийная канонада. Зону у железной дороги охраняют бронепоезда. Бой идет в пространстве между дорогой Курск — Орел и Льгов — Брянск на стыке Корниловской дивизии и Дроздовской. Перегон между Льговом и Курском стоит фронтом к напору красных, это участок чрезвычайной важности, однажды я видел карту у Пети! Все наши занятия канули в вечность по вступлении в прифронтовую зону, а теперь после Курска под аккомпанемент постоянных боев там, в стороне, лезли в голову всякие тревожные мысли. Стало совсем нехорошо, когда пулеметная стрельба была уже слышна со стороны Марковской дивизии справа от железной дороги. На станцию Стишь был подан состав пустых вагонов, как мы узнали от наших, что были в комендатуре для погрузки Корниловского полка.