Еще кадетом я слышал от отца эту врезавшуюся в память аксиому военного искусства. Отец — офицер Генштаба и лектор в военной академии — не предполагал, в каких условиях придется воевать его сыновьям.
В начале июля 1919 года наша 1-я генерала Маркова батарея из Борисович с батальоном марковцев была переброшена под Грайворон, где красные упорно сдерживали наш натиск на север.
Начав боевую службу в батарее юнкером-номером в ноябре 1917 года, весной 1919 года я стал орудийным начальником, так как сверстников — иных скосил сыпной тиф, другие были перебиты. К этому времени пришло производство в чин поручика. Мои прямые начальники — командир взвода поручик Давыдов{155} и командир батареи капитан Шперлинг — оба были исключительно выдающиеся офицеры с боевым опытом Великой и Гражданской войн.
Их сердечное отношение к подчиненным и блестящая боевая репутация батареи, созданная ими и убитым в 18-м году командиром полковником Миончинским{156}, заставляли нас гордиться службой в батарее, и мы отказывались от всяких «заманчивых» предложений о переводе в другие новые части, на командные должности. Боевая служба прерывалась только эпидемиями тифа и ранениями. Вся жизнь и интересы ограничивались узким кругом своей любимой части и продвижением на родной север. После жестоких боев под Борисовкой наш взвод шел походным порядком вдоль фронта на правый фланг, где нас ждали новые упорные бои. Летнее утро, лесная дорога и сознание, что до завтрашнего дня мы не встретим противника, приводили в беззаботно-веселое спокойное настроение.
Мое орудие шло первым, и впереди я увидел подъезжавшего к нам навстречу капитана Шперлинга. Поздоровавшись со взводом, он о чем-то переговорил с поручиком Давыдовым, и последний громко вызвал меня. Полагая, что разговор идет о боевой обстановке, я успел подумать, что, вероятно, придется идти «в отдел». Но меня ждало худшее. Шперлинг обратился ко мне непривычно официально и сказал, что получил приказание от командира бригады немедленно же отправить меня в Белгород к нему, для дальнейшего следования в штаб корпуса. Все это показалось мне совершенно «диким». Что общего между мной и штабом корпуса… Очевидно, поняв меня, командир ласково сказал, что я больше года не был в отпуску и заслужил отдых. «Кроме того, предстоят новые формирования и выдвижение младших офицеров на командные должности. Полезно расширить свой кругозор. Познакомиться со службой и организацией управления инспектора артиллерии корпуса. Если же вам там очень не понравится, то напишите мне, и я вас оттуда выцарапаю».
Наскоро простившись с друзьями, я с ординарцем верхом доехал до станции железной дороги. Там, вручив коня разведчику и простившись с ним, я устроился в эшелоне, идущем в Белгород, и уже под вечер прибыл в этот служивший нам тыловой базой город. Быстро нашел управление 1-й Артиллерийской бригады и явился ее командиру полковнику Машину. Последний принял меня дружелюбно, но, когда я начал говорить ему, что не гожусь для службы в штабе, он сердито сказал, что лучшие офицеры были бы рады этому назначению и что разговаривать нечего, а должно точно исполнять приказания. Затем осмотрев мою убогую экипировку, он вызвал заведующего хозяйством и приказал ему к утру следующего дня сшить мне офицерские бриджи, гимнастерки, высокие сапоги и шинель. Все остальные работы швальни остановить. Тотчас же с меня сняли мерки и принялись за работу. Успев помыться и выспаться, на другой день я в новом обмундировании выехал в Харьков.
Добравшись до гостиницы «Метрополь», на Павловской площади, где расположился штаб 1-го корпуса, я разыскал управление инспектора артиллерии. Старший штаб-офицер полковник Тимашев, адъютант поручик Поднедовский и мой соратник по батарее и 1-му Кубанскому походу, подпоручик Беляев{157}, уже ждали меня и направили к генералу И. Т. Беляеву{158}. Молодой, энергичный, георгиевский кавалер, он всю свою исключительную карьеру проделал в строю и был назначен инспектором артиллерии корпуса после командования конно-горным дивизионом у генерала Врангеля под Царицыном. Он принес свой боевой пыл и энергию. Приняв мой рапорт, он предложил мне сесть и на мое неожиданное «разрешите доложить» удивленно сказал: докладывайте.
Я взволнованно повторил мои «резоны» о непригодности моей для службы в штабе и просил его отправить меня обратно в батарею. Генерал рассмеялся и сказал, что еще сегодня он будет благодарить полковника Машина за то, что он прислал ему как раз такого офицера, коего ему надо, а именно чисто строевого, что штабных у него достаточно. Что ему нужен офицер, коему он может абсолютно доверять и который будет исполнять точно его приказания. Он объяснил мне, что взял меня для поручений, дабы я помогал ему формировать новые батареи и бронепоезда из захваченной в Харькове военной добычи. Что он слышал обо мне от моих сослуживцев, своих племянников, и что меня очень хорошо аттестовал полковник Машин.
Поселился я в реквизированной гостинице «Астория» вместе с моим другом обер-офицером для поручений подпоручиком Н. М. Беляевым, родственником генерала и моим товарищем по К. А. у. и батарее. Дела оказалось много. Я постоянно ездил верхом в мастерские, склады и заводы для исполнения всегда ясных и точных приказаний генерала. Кроме того, он поручил мне распределять по формирующимся и старым артчастям и бронепоездам корпуса мобилизованных офицеров и чиновников, по возможности считаясь с их желаниями. Это оказалось трудно, так как большинство просилось, под разными предлогами, в тыл. Приходилось нести дежурства по вечерам, заменяя адъютанта, и принимать поручения полковника Машина по прямому проводу.
Через неделю генерал сказал мне, что ему мешают работать частные посетители, и приказал мне предварительно спрашивать всех желающих его видеть, допуская только тех, коим личное свидание с инспектором артиллерии действительно необходимо, стараясь удовлетворить остальных исполнением их просьб или объяснениями о невозможности им помочь. На мое возражение, что у меня нет достаточной подготовки для этой роли, генерал сказал: «Помните только, что вы для людей, а не люди для вас, и все пойдет хорошо». Этой фразой я старался руководствоваться во всей дальнейшей службе.
Действительно, вскоре генерал сказал, что доволен мной, так как я хорошо справляюсь с его поручениями. Однажды в управление пришла плачущая, очень хорошо одетая и не старая дама. Она сказала, что ее сын, студент, поступил добровольцем в 7-ю артбригаду и что его неожиданно арестовали и привезли с фронта в Харьков. На мой телеграфный запрос командир батареи ответил, что вольноопределяющийся Голле был следователем Чека и помощником комиссара Саенко. Вследствие чего и арестован нашей разведкой. Мне пришлось объяснить матери, что мы ничего для нее сделать не можем и свидание ее с инспектором артиллерии бесполезно.
Приходила дама, объяснившая, что молодой человек с пушками на погонах помогал ей нести багаж и скрылся с одним чемоданом. Она настаивала на свидании с генералом. Но, кроме курьезов, часто удавалось действительно помогать людям, что давало большое нравственное уд овлетворение.
Изредка генерал брал меня с собой в служебные поездки, и я невольно вспоминал негласную иерархию «Войны и Мира», когда старые полковники, командиры частей, были исключительно любезны и внимательны ко мне, юноше 19 лет, поручику. То же повторялось при поездках в интендантство и в комендатуру. Развлечениями служили поездки в театр с генералом и его супругой, коим присылались ложи, и всякие парадные обеды в офицерском собрании штаба. То чествовали английскую военную миссию, то провожали уходящего начальника штаба генерала Агапеева{159}, которого заменил генерал Достовалов{160}.
Сослуживцы и старшие офицеры относились ко мне дружелюбно. Адъютант поручик Поднедовский, поляк, офицер запаса с университетским значком, всю мировую войну проделал в штабах как адъютант. Он отлично знал канцелярскую службу и терпеливо объяснял мне основные понятия. К этому же он привлек и старшего писаря с многолетним стажем мирного времени. Оба они были больше чем в два раза старше меня. Полковник Тимашев и ст. артиллерийский техник Шенаев относились ко мне по-отечески. Дни летели стрелой и приносили много ярких впечатлений, но совесть мучила, что я, здоровый молодой офицер, сижу в штабе, где без меня легко могут обойтись. В батарее же были потери новые.
В начале августа, во время воскресного парадного обеда с вином, в столовую вошел начальник штаба генерал Достовалов и, потребовав внимания, сказал, что крупные силы красной конницы прорвались в стыке Добровольческой и Донской армии в районе Волчанска. Что приняты меры для ликвидации прорыва и перегруппировки войск. Но что Харьков беззащитен, так как в нем нет частей и штаб корпуса должен быть эвакуирован. Всем чинам штаба немедленно заняться подготовкой спешной эвакуации и погрузкой. Тех же, коих участие в эвакуации не необходимо, он призывает присоединиться к комендантской полуроте. Таковая выступает из города для прикрытия эвакуации. Тотчас же я отправился к генералу Беляеву и просил разрешения присоединиться к роте. То же просил подпоручик Беляев и, к общему удивлению, поручик Поднедовский. Генерал перекрестил меня на дорогу и, задержав Беляева, являвшегося начальником команды казаков-ординарцев для помощи эвакуации, отпустил поручика Поднедовского.
Через несколько минут Поднедовский и я были вызваны к начальнику оперативного отделения полковнику Мунтянову{161}. При нем же находился, с правой рукой на перевязи, комендант штаба корпуса и командир комендантской роты, капитан… Мунтянов спросил, кто из нас старший, таковым был поручик Поднедовский. К нашему изумлению, полковник Мунтянов сообщил нам, что капитан с многоточием только что повредил руку перочинным ножом и не может вести роту. Таковую должен принять поручик Поднедовский, а первый взвод (около 80 человек) — я, а 2-й (около 60 человек) примет прикомандированный к роте прапорщик пехоты. Из всех офицеров штаба с ротой вызвался идти стрелком доктор медицины, латыш. Тут же он разложил карту и объяснил обстановку. От Волчанска через мост у Старого Салтова конница красных форсирует реку Северный Донец и движется на Харьков.
Наша рота на извозчиках должна выдвинуться навстречу противнику. Занять стрелковую позицию, войдя с ним в соприкосновение, и сдерживать его во что бы то ни стало, дабы дать возможность эвакуировать штаб корпуса.
Конных и пулеметов при роте нет. Состоит она из 140 солдат и унтер-офицеров, недавно прибывших с Салоникского фронта из Греции. Это остатки полков особой бригады. Тотчас же он пришел с нами в помещение роты. При выходе из штаба ко мне подошел находящийся в отпуску прапорщик Архипов, генерала Маркова батареи, и спросил об обстановке. Я кратко объяснил, что происходит, и он решил ехать с нами.
Рота уже была построена в казармах. Перед зданием стояло около 50 извозчичьих пролеток во главе со знаменитым лихачом Ананьичем, в шикарную пролетку его был запряжен известный в Харькове жеребец-рысак. Мунтянов сказал краткие слова роте и приказал нам двигаться. Поднедовский был совершенно растерян, поддавшись минутному движению сердца, этот сорокалетний юрист и прапорщик запаса артиллерии мирного времени и штабной адъютант оказался командиром некоторой роты с очень рискованным заданием. Взводными были я со стажем орудийного начальника и юный прапорщик пехоты, видно мало бывавший в строю и крайне инертный и скромный. В помощь нам прапорщик артиллерии и доктор медицины.
Солдаты — крупные подтянутые люди, прекрасно одетые и в шлемах — начали садиться по три в пролетки. Поднедовский подошел ко мне и сказал: «Что мы будем делать… Я совсем не умею командовать пехотой. Кроме того, недавно отправленные на фронт части салоникийцев перешли к красным».
На это я ответил, что теперь уже делать нечего и что прапорщик пехоты нам поможет. Пока же я поеду на разведку версты на две, дабы дать время роте принять боевой порядок, если я обнаружу красных. Из взвода я взял понравившегося мне младшего унтер-офицера Довженко. Взял незнакомую мне французскую винтовку и патронташ. Мы вдвоем сели в пролетку Ананьича и крупной рысью выехали за город. Быстро проезжали мы версту за верстой, не встречая ничего подозрительного. Ананьич временами умолял отпустить его, обещая даром возить «до смерти», а временами вспоминал, как он возил опоздавших на поезд гусар-офицеров из Харькова в Чугуев «прямо на ученье». Так мы проехали больше 20 верст и увидели впереди рощу и хутор. Я решил подождать нашу колонну. Начали попадаться повозки беженцев из Волчан ска и Купянска. Все они говорили, что красных не видели, но что они близко. Когда подтянулась колонна, мы устроили совещание и решили, что задержимся у хутора, где нашли человек 10 солдат типа дезертиров. Они говорили, что уходят от красных.
Неожиданно нас догнала конная группа. Это подпоручик Беляев привел 8 казаков-кубанцев, находившихся в распоряжении генерала Беляева. Мы повеселели и, отправив задержанных и донесение в штаб корпуса, решили, что конные пройдут рощу и выяснят, нет ли красных в большом селении верстах в десяти. Уже в сумерках двинулись вперед. Городские пролетки прыгали по корням лесной дороги, а офицер-артиллерист подавал команды для перемены направлений. Пролетки в темноте цеплялись за деревья. Наконец мы проехали рощу и добрались до большой слободы. Здесь заночевали.
К нашему огорчению, селение находилось в долине и было окружено холмами. Вспоминая полевой устав, выставили несколько постов и застав. Наш пыл умерил пехотный прапорщик, резонно заявив, что все равно в этом большом селении мы не сможем стеречь все подходы и что только зря утомим людей. Согласившись с ним, выставили охранение, особенно к извозчикам, мы поочередно дремали и дали отдохнуть людям и лошадям. Послали казака в штаб о занятии слободы.
На рассвете, имея впереди конных Беляева, двинулись дальше. Беженцы попадались все чаще, уверяя, что за ними идет красная конница. Двигались медленно, но все же, пройдя верст 30, после обеда заняли село Старый Салтов и большой деревянный через реку Северный Донец мост. Выставили от моего взвода заставу на мосту, послав казаков вправо и влево, где были мельница, переправа и брод. Лавочник в селении сказал, что все село ждет красных. Что, здесь был вырезан целиком отряд учащихся из Харькова, когда после гетмана красные занимали Украину. Что, когда подойдут красные, все мужчины села присоединятся к ним.
Мы решили стеречь узкий мост и в случае чего отходить по лесной дороге. Темнело, я находился с заставой на мосту. Мой взвод находился на нашем берегу по сторонам моста и дороги. 2-й взвод с Поднедовским и повозками расположился на площади, и наш командир нервничал, говоря, что надо отходить. Мы же, офицеры, уговаривали его, что нельзя отходить без нажима противника. Из Харькова прибыл казак и привез приказ держать переправу и сообщение, что к нам на поддержку идет сводная рота 2-го генерала Маркова полка.
На том берегу показались вспышки огоньков и послышался шум телеги. Вместе с унтер-офицером Довженко я прошел ко въезду на мост и, когда повозка приблизилась, закричал: «Стой! Кто идет?» В ответ послышалось: «Поручик X. с женой, уходит от красных из Волчанска».
Мы пропустили их, и они сказали, что красные очень близко за ними. Прошел час-другой. На левом берегу были слышны шум, голоса и внезапно начался беспорядочный частый огонь по мосту. Я побежал ко взводу и приказал открыть огонь по многочисленным вспыхивающим огонькам на том берегу. Через реку шла оживленная перестрелка. Вероятно, через полчаса она неожиданно прекратилась с того берега. Замолчали и мы.
Поручик Поднедовский прислал ко мне прапорщика Архипова с приказанием отходить. Сам он с повозками и 2-м взводом уже уходит из села на Харьковскую дорогу. Приказав одному отделению отходить с Архиповым, я с другим и Довженко дали несколько залпов по другому берегу и отошли за селение на холм.
Очень подавленный Поднедовский приказал нашему взводу идти вперед. Сам же с повозками и 2-м взводом должен был двигаться за нами. Из посланного вперед дозора прибежал солдат и доложил, что слышно движение по дороге нам навстречу. Предупредив людей, я с Довженко двинулись навстречу приближавшимся. В темноте на фоне просеки показалась колонна. Мы закричали: «Стой, кто идет!» Оттуда донеслось: «А вы кто?»
Я ответил: комендантская рота штаба корпуса. Спокойный голос крикнул: пусть два человека выйдут вперед. Я с Довженко с ружьями на изготовку вышли вперед, оттуда тоже двое. Один из них сказал: «Я командир роты 2-го Марковского полка штабс-капитан X.» — на что я ответил, кто я.
И когда капитан подошел ко мне, я объяснил ему, что я марковец-артиллерист, и кратко рассказал всю нашу эпопею. Он засмеялся и сказал, что у него только 40 штыков и что наша полурота — это батальон, жаль нет пулеметов. Подошли к Поднедовскому. Марковец доложил, что ему приказано войти в подчинение командиру комендантской роты. Поднедовский горячо возражал, что он младше в чине и арт. офицер и что он сдает ему команду. Сам же болен и должен вернуться в Харьков к исполнению своих обязанностей.
Марковец согласился принять роту. Отпустил Поднедовского в Харьков, как и всех извозчиков. Нам же, взводным, сказал, что на рассвете мы опять займем мост и селение, будем их защищать. Трудно передать, в каком восторге мы были от смены командования. Малобоеспособный отряд сразу превратился во фронтовую часть. Подъехал Беляев и доложил капитану, что он, услышав выстрелы, прибыл к роте. Капитан приказал ему наблюдать за дорогой.
Когда небо просветлело, капитан приказал мне рассыпать мой взвод в цепь вправо и влево от дороги, а самому идти сзади, смотреть, чтобы фланги не отставали, и двигаться к мосту. Остальные шли за нами. Без выстрела мы прошли селение и вышли к берегу, заняв мост. Послали казаков на другой берег. Там на хуторе рассказывали, что с вечера подошел эскадрон красных. Узнав, что Старый Салтов и мост заняты белой пехотой, они не решились в темноте атаковать переправу, постреляв полчаса, отошли назад. Короче, на наше счастье, они испугались нас еще больше, чем мы их, и посчитали, войдя в соприкосновение с пехотой, «свою задачу разведки исполненной».
Далеко влево слышалась орудийная стрельба. Это марковцы наступали от Корочи. Веселый и бодрый капитан сказал, что мы займем вырытые на левом берегу окопы немцев. Здесь проходила граница Украины. В версте от реки окопы в рост человека на несколько рот с ходами сообщения. Наш отряд занял окопы по склону холма, откуда открывался прекрасный обстрел дороги на Волчанск, и долины по сторонам ее. Командир приказал, когда появится конница, стрелять залпом по его команде, а затем открыть частый огонь. Медленно тянулся жаркий августовский день. Вдали в мареве маячили ясные колонны конницы. Изредка бухали пушки.
Перед заходом солнца впереди поднялся столб пыли. Капитан приказал приготовиться и ждать команды. Скоро показалась спокойно идущая к нам рысью конная колонна. Подпустив шагов на 600, капитан скомандовал: «Рота, пли!» Наш залп и последовавший частый огонь заставили красных круто повернуть и отойти за холм. Видны были лошади, потерявшие всадников.
Затем появились их спешенные цепи и на флангах застучали пулеметы. Их было намного больше, чем нас, и они начали охватывать наш правый фланг. Капитан, продолжая огонь, постепенно справа уводил ходами сообщения свой отряд за холм. Наконец он подошел к моему левофланговому взводу и приказал, продолжая огонь, по одному отходить ходами сообщения за холм к мосту.
Мы с ним отошли последними, уже в сумерках. По дороге капитан похвалил наш взвод и сказал мне, что взводный унтер-офицер 2-го взвода, когда мы открыли огонь, сорвал погоны, а за ним еще два солдата. Что он его побил и разжаловал. Красные продвигались осторожно и, заняв окопы, не выдвинулись к мосту.
Из селения к нам навстречу выехал наш казак с разъездом Терского казачьего полка. Это подходили части корпуса генерала Шкуро. Наша задача была исполнена с одним раненным в руку солдатом.
Терцы остались на переправе, нашу же роту следующим утром на подводах отвезли в пройденную нами слободу и приказали производить обыски по домам, так как селение держало связь с зелеными. Поручик Беляев с казаками ушел в Харьков. С ним уехали Архипов и доктор. Я послал письмо генералу Беляеву с просьбой вызвать меня к себе. На другое утро казак привез мне приказ вернуться к месту службы.