Николай взглянул на часы и уже открыл рот, чтобы попросить разрешения заняться своим делом. Но в это время Дед позвал:

—      Майор Дзитиев!

Дзитиев выглядел браво, несмотря на свою трехдневную щетину и вязаный жилет солнцегорского фининспектора.

Дед начал торжественно, словно вручая орден:

—      Благодарю вас, майор Дзитиев, за смелую и удачную разведку близ высотки «48-2».

Хотя это был не орден, но благодарность Деда дорогого стоила, и ответ Дзитиева: «Служу Советскому Союзу» прозвучал вполне к месту.

Дед обратился к нам и сказал:

—      Поздравляю вас всех с крупным оперативным успехом.

Он обвел всех внимательным взглядом своих младенчески голубых глаз и увидел, что Николая уже нет: он потихоньку выскользнул, потому что времени до сеанса оставалось в обрез.

Дед сидел за столом в своей обычной позе патриарха. Но ни тени обычного благодушия на его лице не было. Оно мне показалось даже жестким и непроницаемым.

—      Успех надо развивать, — сказал он. — Что предлагаете?

Мы молчали, ожидая, что скажет Дзитиев. Он поднялся и с маху отрубил:

—      Мы не можем точно установить объект, замаскированный фальшивой деревней, но можно догадываться, что это и есть база боепитания.

Он сделал паузу, и в нее ворвался Тима:

—      Если бы мы твердо знали, что это так, то можно бы послать подрывную группу и уничтожить объект.

—      Зачем? — возразил Дзитиев. — Проще: массированный налёт нашей авиации.

—      А что, если там подземный завод, на котором работают сотни советских пленных? Бывают такие вещи? — спросил Дед.

—      Я не могу, предложить ничего, кроме того плана, который вам докладывал сегодня ночью. Товарищи о нем знают, — сказал Дзитиев твердо и сел.

И тогда вскочил Бельчик. Его смуглое лицо покрылось розовыми пятнами.

—      Почему надо устанавливать характер объекта обязательно рискованным вторжением в него? Почему нельзя собрать данные о нем путем глубокой разведки? Внедрить разведчика в осведомленные круги.

—      Долго, — бросил Тима.

—      Що скоро робиться, то слипе родиться, — ответил Бельчик.

А Дед сказал:

—      Представь, это и мой ход мыслей. — Он повернулся ко мне. — А ну, сходи узнай, успеет Петров зашифровать наши предложения?

Я бросилась в сарай. И пока я бежала через двор, я сообразила, что сейчас решается самый важный вопрос нашей работы.

Николай пристроился на скамеечке, на которую садились, чтобы доить корову. На коленях у Николая лежали дощечки с бумагами, которые он машинально прикрыл рукавом, услышав мои шаги. У него был отрешённый вид, как всегда, когда он колдовал над своими текстами перед выходом в эфир.

—      Успеешь? — спросила я, нагнувшись к его уху. Он кивнул. Мне показалось, что он уже не видит меня.

Когда я вернулась, Костя у крыльца вздувал самовар сапогом, прыгая на одной ноге.

Ветер утих, пелена облаков окрасилась неопределенным предчувствием солнца. «Еще не зима», — подумала я с облегчением.

Глава вторая

Это было просто ужасно, но после того разговора я не могла быть с Бельчиком такой, как раньше. Кроме того, Бельчик оставался здесь, а я уходила. То, что я уходила не одна, не играло роли. Это не было реально, то, что связывало меня с Николаем. Это была только легенда. Нужная для дела легенда.

Но когда Бельчик сказал, что нам надо поговорить, я тотчас согласилась, недостойно было уклоняться от разговора. Смеркалось. Мы пошли к мосту, построенному Тимой и названному Кузнецким. Бельчик шапкой смахнул снег с пенька. Я села.

—      Ты, конечно, не простила мне тот разговор, — сказал он. — Я сам себе его не простил. И уж одно, верно, ты понимаешь: я говорил не то, что думал.

Я кивнула головой, но ему так хотелось полной ясности. Той ясности, которой я боялась.

—      Может быть, оно и подлое чувство, которое тогда меня толкнуло на этот ужасный разговор с тобой. Ей-богу, я не соображал, что говорю.

Я никогда не видела Бельчика таким рассудительным и спокойным, по крайней мере внешне. Только розовое пятно то выступало на его смуглой скуле, то исчезало. Свою мокрую шапку он повесил на еловую лапу, ветер трепал его чуб. И каждый раз, когда он движением головы отбрасывал его, мне казалось, что он отбрасывает какую-то самую тяжелую мысль, которую даже не может высказать.

Нет, Бельчик ничего не понимал. И это было для него хуже. Он сам рубил все канаты, не жалея ни себя, ни меня. Не могло быть на свете человека ближе мне, чем он. Ведь у меня с детства никого не было. Может быть, поэтому я так привязалась к нему, так хотела его удержать. Но не такой ценой. Не такой ценой, чтобы он не доверял мне.

—      Я не хочу, чтобы ты уходила, думая, что оставляешь меня с камнем за пазухой.

—      Значит, ты боишься, что я не вернусь.

—      Ну что ты! Это же мой план принят Дедом, — сказал он с некоторой гордостью. — Хорош бы я был, если бы подбросил вам гнилой мосток. Вы вернетесь. Но, вернувшись, ты уже никогда не будешь рядом со мной. Даже такой, как сейчас, ты уже не будешь. Вы с ним будете как на другой планете.

Я не могла больше этого слушать.

—      Бельчик, Бельчик! Ты же совсем слепой! Это он, он — на другой планете. Ты же все знаешь. Ты узнал даже раньше, чем я. Еще тогда, в номере гостиницы.

Бельчик покачал головой.

—      Невозможно, чтобы в двадцать два года человек жил плюсквамперфе́ктом, как ты любишь говорить, полустертым изображением на любительской карточке. Не порти себе кровь этой глупостью, Черныш. Вы идете вместе и вернетесь вместе, и это единственная реальность.

—      Ты его не знаешь, Бельчик. Ты не знаешь. Он только и думает что о своем. Он только ждет своего часа. И только с этого часа он начнет жить по-настоящему...

—      Но ведь это же и наш час!

Я не слушала его, я говорила, одержимая одной горькой мыслью.

—      Это лицо на выцветшей карточке, в нем — всё дорогое ему. Все то, что с ним сейчас происходит, это только путь к тому дому под черепичной крышей.

—      Мистика, Черныш! Не обманывай себя. Не расстраивай себя. Не бери с собой в дорогу эти глупые мысли.

Чувство одиночества наполнило меня. Слова Бельчика падали, как снег в темную воду. А мне надо было уходить, и нельзя было расстраиваться уходя.

Удивительная погода стояла в тот день, когда мы выбирались к опушке Лунинского леса. Повсюду сверкали лужицы, подернутые тонким льдом, блестящим на солнце. Каждая веточка была одета в свой серебряный панцирь. И все это искрилось, переливалось, играло. Лес был так истыкан копьями лучей, что, казалось, в нем не останется темного пятнышка. Какая-то невидимая жизнь беззвучно шла рядом. Чуть-чуть шевелился клочок прошлогодней травы на кочке. Еле заметно пригнулась ветка ели, и тотчас же другая — неопределенно обозначался прыжок белки, или порхание птицы, или еще что-то.

Возможно, что все казалось таким необыкновенным именно потому, что мы шли к опушке. На выход. Мы покидали наше укрытие. Наш дом. Лес.

Я вспоминала все грустное и смешное, что наполнило наши последние дни в лесной столице.

Запросили радиста вместо Николая, из Центра ответили, что готовят, на днях сбросят. Мы нервничали, дожидаясь. Наконец Николай принял странную радиограмму: «Посылаем радиста и горе-аппаратуру».

—      Что это? — кричал Дзитиев. — Зачем мне горе-аппаратура? Мне своего горя хватает.

Николай расстроенно пожимал плечами. Потом выяснилось, что он неправильно записал, надо было: «Посылаем радиста Игоря с аппаратурой». Николай нервничал: впервые напутал.

Сообщили точную дату, когда выбросят Игоря. Наши раскладывали костры три ночи подряд: самолета не было. Мы думали, что случилась беда: подбили самолет или не туда прыгнул Игорь. Но наши успокоили: была нелётная погода. А у нас стояли ясные, красивые ночи: звезды все напоказ, как в планетарии.

Дольше ждать нельзя было: нам надо было уходить.

Мы с Николаем зашли проститься с Дедом. Костя предупредил нас, что Дед, как полагается, скажет нам напутственное слово.

Мы вытянулись по стойке «смирно», а Дед, оглаживая бороду, долго и скучно говорил общеизвестные вещи о том, что может произойти с нами в немецком тылу.

Закончив свою речь, он повеселел и добавил:

—      И прошу вас очень: не суйте голову туда, где не пролезет задница.

На этом напутствие кончилось.

Когда я заполняла солдатскую книжку Николая и спросила, какое имя вписать, он сказал не задумываясь: Макс Цунге. Я подумала, что свою настоящую фамилию он, конечно, не назвал. Но имя — возможно. Может быть, его и в самом деле зовут Макс. И себе в «аусвайс» я тоже вписала свое настоящее имя: Елена. А фамилию взяла самую распространенную в здешних краях: Солдатенкова.

Николай сказал про наши документы:

—      Отличная ли-па. Всё будет тип-топ. Как часы.

Меня придирчиво осмотрели Дзитиев и Тима. Дзитиев морщился, как от боли, и я понимала, что тут дело не во мне, а в его феодально-байских пережитках. Тима, напротив, был неестественно весел и разговорчив.

—      Мать честна́я, что за разведчицы были когда-то: Мата Хари, мадмуазель Докте́р. Роскошные женщины, бальные туалеты, любовники-министры...

—      Хватит, — сказала я.

—      Молчи, пигалица, дай помечтать, — грустно сказал Тима.

Потом мы все оглядели Николая.

— Ты выглядишь, как типичный фриц, — заверила я.

У него был в достаточной мере помятый вид, какой и должен быть у солдата, застигнутого русской зимой в этой русской дыре. Вместо того чтобы в итоге блицкрига торговать колониальными товарами в родном Нойхафене, указанном в документах Макса Цунге. Потрёпанную пилотку — все фрицы щеголяли еще без ватных наушников — он носил так, что открывались рыжие завитки спереди. И только перчатки были добротные, кожаные, на меху, по видимости, с кого-то содранные. А в действительности полученные еще в Москве, великолепные, совершенно «штатские» перчатки.

Вместе с тем это был несколько беспечный солдат, который спутался с русской бабёнкой и для смеха обучил ее немецким песенкам, исполняемым под губную гармонику.

Еще не было просвета, но по каким-то непонятным признакам чувствовалась близость опушки. Макс поправил на мне пуховую косынку, бантиком завязанную под подбородком. Мы хорошо подгадали: к тому времени, когда начиналось оживленное движение на шоссейке, мы были уже далеко от леса.

У дорожного указателя стоял солдат в очках и сосредоточенно его рассматривал, хотя там и всего-то было написано два слова по-немецки: «Nach Kapitza» — «На Капицу».

—      Что ты там изучаешь? — спросил Макс и, скинув пилотку, расчесал свои рыжие завитки, отчего они завились еще круче.

—      Ты не знаешь, сколько километров до этой Капицы? Почему тут не указано?

—      И указывать нечего. Я тебе и так скажу: пять километров без малого.

—      Значит, ты уже давно сидишь тут, — заключил очкарик.

—      Лучше сидеть, чем стоять, — глубокомысленно заметил Макс.

—      Самое плохое — это лежать, — вздохнул солдат.

Машины шныряли мимо нас в обоих направлениях, но все неподходящие. То слишком шикарные, то закрытые брезентами, что указывало на ценность или секретность грузов.

—      Вы на Капицу? — спросил очкарик.

—      Нет. Мы в обратную сторону. — Макс распечатал пачку и угостил очкарика сигаретой.

—      Я тоже в обратную, — сообщил тот.

—      Почему же ты спрашивал про Капицу?

—      Я люблю все знать.

—      О-о! — с уважением протянул Макс.

—      В отпуск? — спросил очкарик.

—      Какой там отпуск! Из госпиталя. Я выздоравливающий, — сказал Макс с гордостью, словно это было почетное звание.

—      Тебе повезло.

Макс не ответил, достал из кармана губную гармонику и заиграл: «На зеленой травке стоит домик лесника».

У нас он никогда не брал в руки губной гармоники, хотя она у него была. Когда мы собирались, Дзитиев сунул ему трофейную, и Макс сказал: «У меня есть своя».

На шоссе показалась полуторка с лаконичной надписью синей краской по борту: «Капуста».

Макс поднял руку с губной гармоникой. Шофер-солдат притормозил. Макс подхватил меня под мышки и бросил в кузов, словно куль с мукой. Водитель захохотал.

—      Ты с ней не церемонишься, однако.

—      А чего с ней церемониться! — сказал Макс и опять затянул свою «Зеленую травку».

Никакой капусты в машине не было, но стояли пустые бочки из-под нее.

Очкарик сидел в углу, насупившись. Машина рванулась, бочки стукнулись друг о друга.

—      Привяжи их порознь! — крикнул шофер Максу. — А то я довезу одни донья!

Макс нашел тросик и, разъединив бочки, приторочил их к борту.

Хотя его ни о чем не спрашивали, очкарик объявил, что имеет увольнительную из части и едет на почту отправить посылку. Не свою, а фельдфебеля. Их часть заготовляет лес и там у них начальства — всего один фельдфебель. И тот вечно спит. Пьет и спит.

Макс ответил:

—      Когда кот спит, мышам веселее.

Очкарик получил еще одну сигарету и вежливо поддержал разговор:

—      Скоро эта лесная жизнь кончится.

—      Что, весь лес порубали?

—      Дох. Тут хватит на три райха. Разве ты не слыхал насчет вспомогательных частей?

—      Что-то слыхал. Насчет маршевых рот тоже.

—      То-то. — Очкарик помрачнел и молчал до самой развилки.

Макс попросил остановиться, отдал шоферу пачку сигарет и попросил, чтобы он довез меня до города.

Шофер сказал ему на прощание:

—      Я тут мотаюсь взад-вперед. Если встретишь, подыми лапу.

Макс помахал мне рукой, стоя под круглым щитком с красным крестом и черным указательным пальцем.

Я осталась в кузове машины вдвоем с очкариком.

—      Ты совсем не говоришь по-немецки? — спросил он.