Партизанскими листовками были наводнены ближние деревни. Листовки обращались «к жителям временно захваченных районов...», отдельно — к молодежи. Была еще одна листовка — специально к полицейским. В ней Дед предлагал переходить с оружием на сторону партизан и обещал прощение за «деяния, совершенные в бытность полицейским». Случалось, полицаи приходили.

Являлись и подозрительные люди, наверняка агенты немцев.

Нам некогда было с ними возиться. Мы переправляли их на Большую землю, когда еще был проход «ножками». А что теперь делать с этим одноглазым типом, мы не знали.

Доложили Деду, он рассердился:

—      Что вы лезете ко мне со всяким дерьмом?

Бельчик сказал:

—      Шлёпнуть его, гада, и дело с концом!

Зойка услышала и высказалась неожиданно:

—      А вот и не надо. Он очень полезный может быть. Его Васькой зовут.

— Убийственная логика, — сказал Тима. — А что с него толку, с твоего полезного Васьки?

—      А то, что его родная сестра живет в любовницах у Щекотова.

—      Начальника полиции? — Мы переглянулись.

—      Что ж он сразу не сказал?

—      А вы его не спрашивали.

Дзитиев задумался.

—      Слушай! — азартно вмешался Тима. — Пусть он идет обратно и гробанёт Щекотова.

—      Как же! Карателей он на нас наведет — вот что он сделает! — настаивал Бельчик,

А назавтра Васька исчез.

Мы набросились на Зойку.

—      Как же ты его упустила? Мы тебе приказали приглядывать.

—      Приглядывать — не на часах стоять, — беспечно отвечала Зойка.

Дзитиев велел посадить ее в баню на пять суток за потерю бдительности.

Зойка сидела в бане. Девчата носили ей пирожки с кониной и по вечерам пели под окошечком бани вполголоса, как поют партизаны, песню «Синий платочек». И Зойка в бане подпевала.

Через неделю наша разведка принесла содранное со столба объявление, подписанное начальником полиции. И это был не Щекотов.

Где Щекотов? Разведали, где Щекотов. Нету Щекотова. Убит «неизвестными злоумышленниками». При каких обстоятельствах? Гранату в окно бросили.

—      Это Васька! — закричала Зойка.

—      Нет, она помешанная. Помешалась на одноглазом Ваське, — сказал Бельчик.

—      Я знаю. — В Зойкиных словах что-то крылось.

—      Что же именно ты знаешь? — ледяным голосом спросил Тима.

—      А то, что я ему гранату дала. И проводила его до Малого Брода. Вот что я знаю, — вызывающе ответила Зойка.

—      Будем тебя судить партизанским судом, — пообещал Дзитиев.

И доложил Деду.

Реакция была неожиданная.

—      Вы не додумались, а она додумалась. Где одноглазый? Ищите одноглазого. Он это. Другой никто не мог. У дома Щекотова охрана стоит. Она могла пропустить только своего человека. Тем более ночью. А Зойке объявить благодарность за смекалку.

Мы не нашли одноглазого. Много позже узнали, что ему удалось скрыться, он долго плутал по лесу и вышел в другой партизанский отряд.

Зойка заметила злорадно:

—      Он к нам и не хотел. Охота ему была к нам вертаться. Чтоб его шлепнули?

Глава пятая

Сломала ногу обозная лошадь. Все жалели ее: это была добрая, сильная кобыла. Но, наголодавшись, ели с удовольствием пироги с кониной. С продовольствием у нас стало туговато, главным образом с мясом. Трофеев давно не брали. Оставшихся у нас коров Дед резать не разрешал.

Спирт у нас тоже остался только для медицинских надобностей. Бельчик заявил, что у него есть идея. Еще в Голодухине нам с воздуха сбросили продовольствие и вместе с ним мешок металлических баночек, назначения которых партизанские снабженцы не поняли. Посчитали, что это какая-то взрывчатка.

Но мы на фронте видели такие баночки. В них была смесь для подогревания котелков с пищей, вещь довольно нужная, но ею никогда не пользовались и вообще почему-то к этим банкам относились юмористически.

—      Послушайте, — произнес Бельчик мечтательно, — судя по запаху, смесь состоит из парафина и еще чего-то...

—      Менделеев! Бутлеров! Бертолле! — сказал Тима.

—      Я не кончил. Там наверняка есть спирт: с чего бы оно так здорово горело?

Тут не выдержал даже Дзитиев:

—      Гениальная догадка. Что же дальше?

—      Я их разделю, — объявил скромно Бельчик, — отгоню спирт.

Все пришли в восторг. Дзитиев заверил, что давно наметил у Бельчика техническую смекалку.

Банки со смесью из кладовой отпускались без ограничений: снабженцы понятия не имели о далеко идущих планах Бельчика.

Он взялся за дело со свойственной ему основательностью: «сконструировал перегонный аппарат». Выяснилось, что он ничего никуда не перегоняет.

—      «Техническая смекалка» у тебя есть? Нахальство у тебя есть! — кричал Тима. — Тащи ведро кипятку! Ты только на это и способен.

Тима вывалил смесь в кружку, залил кипятком, размешал и выпил. Глаза у него на лоб полезли, его всего передернуло.

—      Неужели и я буду такой, когда выпью? — с ужасом спросил Николай.

Но Тима отдышался и бодро объявил:

—      Спирт имеется. В пропорции примерно одна доля на девяносто девять парафина. Прошу учесть, что я рисковал жизнью во имя любимой науки.

Пропорция была неутешительная, но один за другим все приложились к «адской смеси». Поскольку она была горячая, Дзитиев сказал, что похоже на глинтвейн. И как-то к ней притерпелись. Однажды я увидела, как мужчины намазывают «смесь» на хлеб и с проклятьями, но бесперебойно глотают.

—      Не всегда же под рукой кипяток, — резонно объяснил Дзитиев, — в конце концов какая разница? Организм нуждается в энной дозе алкоголя. Почему он должен быть обязательно в жидком виде? Можно и в полутвердом.

—      Даже в газообразном, — мрачно подтвердил Тима, раскатывая по столу комочек «смеси», похожий на шарик из пластилина.

Все как заворожённые уставились на этот шарик: из него сочилась прозрачная капля. Она тут же была дегустирована: чистый спирт!

—      Мать честна́я! Их просто надо было давить! — Бельчик был убит.

—      Химик! Техник! Обалдуй! — стонал Тима, усердно выжимая содержимое банки в стакан.

Мы не успели передавить все имеющиеся банки, как нам доставили спирт, но в тот момент это нас уже меньше всего занимало.

Николай принял радиограмму о том, что нам могут выслать самолет с боеприпасами и продовольствием, если мы подготовим площадку. Ничего похожего на площадку у нас не было, но Дед сказал, что она будет, и мы указали место посадки: небольшой луг, на котором не то что «Дугласу» разбежаться, но «кукурузничку» сесть было некуда.

Немедленно объявили аврал: сколько было народу, все бросились выравнивать и выкашивать луговину.

Две ночи зажигали условным треугольником костры. На третью самолет благополучно приземлился.

Мы курили папиросы с Большой земли, читали свежие газеты с Большой земли, с любопытством, словно годы не видели, разглядывали людей с Большой земли.

А они охотно курили трофейные сигареты, и с великой благодарностью навешивали на себя подаренные нами «зауэры» и «мелиоры». Мы выглядели, на их взгляд, экзотично: одетые кто во что горазд, обвешанные оружием, с обоймами за голенищами и с ленточками на шапках.

Дед вызвал нас и сказал, оглаживая бороду:

—      Поскольку есть оказия и можно самолетом отправить, давайте пишите на ребят реляции. Кто чего совершил. Чтобы коротко и ясно. Без вертуозов этих ваших. А вас, язви вас в душу, я сам представлю.

Дзитиев сказал за всех, что сделаем.

Мы уже выходили из землянки, когда Дед закричал своим странно молодым, неистовым голосом, известным всему партизанскому краю:

—      Посмертно, посмертно не забудьте всех, кто с Петряем.

Он махнул рукой. Слеза мгновенно набежала на его младенчески голубые глаза. И мы поскорее вышли. Смотреть на эту слезу было нестерпимо, как на каплю автогенного пламени.

И первые наградные листы мы написали на лыньковцев. А потом перешли к живым. Мы знали, как надо писать реляции, эти несколько строк косноязычного текста, в которых чудодейственным образом укладывается величие подвига. И мы справились с заданием Деда довольно быстро.

А когда мы закончили, у нас, у всех одновременно, возникла мысль: надо представить к правительственной награде и писателя.

Мы стали спорить: писать лист на медаль «За отвагу» или Красную Звезду. Нас тогда не баловали наградами, а партизанская медаль еще не была учреждена. Решили поскромнее — «За отвагу». Ни фамилии, ни имени писателя мы не знали, как не знали фамилий и имен многих других представляемых к наградам. Это нас не смущало. Мы проставляли в листах партизанские прозвища, а в центре к нашим листам подкладывали справки с настоящими фамилиями.

Никто из нас не мог сказать, за что именно следует наградить писателя, но это не влияло на нашу уверенность в том, что наградить надо обязательно. Надо было решить, что именно написать в реляции. И тут стали в тупик.

Почему-то писателя сразу узнали в наших бригадах, и он подолгу бывал то в одной, то в другой. Сидел он на лошади, как собака на заборе. И локти растопыривал, словно подпасок в ночном.

Когда получили первые сведения о том, что немцы закрывают горловину, Дед приказал убрать с Малой земли лишних людей.

Со слезами ушли «малолетки».

С глубокой обидой отправилась пожилая медсестра. Дед хотел спровадить и писателя — «Еще отвечай за него!» Но писателя не нашли. Сказали, что он подался в пятую бригаду. Послали нарочного, но командир пятой передал, что ведет бой с полицаями: каждый человек дорог,

И в тот же день будто уже видели писателя с разведчиками у Малого Брода, Он имел эту особенность: как бы одновременно быть в разных местах.

Писатель снова возник у нас в лесном штабе как-то вечером. Гимнастёрка его истрепалась вдрызг, и я выдала ему немецкий мундир с нашивками ефрейтора. Нашивки он спорол и спрятал «для памяти». В мундире писатель со своими белёсыми ресницами был вылитый фриц! Дед примирился с его присутствием, теперь все равно выгнать его было уже некуда. И подарил ему трофейный автомат. Писатель обрадовался, носил его, как все мы, перебросив на грудь, а запасные обоймы засовывал за голенища.

Так он и остался с нами. И почему-то все были рады этому.

И вот теперь мы решительно не знали, что написать в реляции на писателя.

—      Я могу приплюсовать его к своим девушкам, — неуверенно предложила я.

—      Что ты кушаешь, что ты такая умная? — едко спросил Тима. — Там у тебя написано, что «разведчицы заводили знакомство с немецкими солдатами и, посиживая на лавочках, узнавали в обыденных разговорах, какие части стянуты против партизан и что имеют на вооружении». Что же, писатель тоже с ними посиживал?

Все засмеялись.

Бельчик предложил:

—      Я напишу, что он ходил на «железку», рвал поезда с живой силой и техникой.

—      Нельзя. Дед узнает, голову оторвет, — возразил Тима.

Прохор Безухий сказал:

—      Давайте напишем: «Писатель воодушевлял партизан на героические дела своими песнями». Будет вроде морально-политического фактора.

—      Какие песни? Он же не поэт. Он прозаик, — сказала я. — Он романы пишет.

—      Может, написать, что он вдохновлял нас своими романами? — спросил Бельчик.

—      Роман сначала прочитать надо, а в ём, кажном, тысяча листов, — сказал Прохор, потом подумал и решил: — А кто там будет разбираться? Так и напишем: «Вдохновённые ро́манами, партизаны с ужасной силой бросались громить ненавистных фашистских захватчиков».

—      Не вдохновённые, а вдохновлённые, — поправил задумчиво Дзитиев. — Пожалуй, напишем так: «Вдохновлял своим писательским словом...» А? А каким словом — понимай как знаешь.

Так и решили. И составили реляцию на писателя.

Мы догадывались, что Дед надумал представление к наградам, чтобы поднять наше настроение.

Обстановка была напряженная: карательные горно-егерские части прочёсывали Лунинские леса.

Автоматчики просачивались в такие места, где раньше нога захватчика не ступала. Дед приказал всем нам носить, кроме пистолетов, гранаты. А я, собственно, носила их только для декорации: я так и не удосужилась побросать, когда нас готовили в Москве.

И попросила Николая, чтоб он меня подучил.

—      Как, ты не умеешь? Квач!

Я увидела, что пала в его глазах.

—      Слушай, Шер-Ныш, — сказал он, — где я тебя буду учить? Если здесь, ребята тебя засмеют!

—      Ну, пойдем в лес подальше!

—      Подальше — гитлеровцы. А поближе — наши стрельбу подымут. И зачем тебе их бросать?

—      Как зачем? Ты с ума сошел! У меня вся документация! Представляешь, штаб окружают...

—      Шер-Ныш! Будет бой — ты только держись поблизости от меня. Будет плохо, совсем плохо! — подорву тебя и себя. На одной гранате — учти! Мне больше не потребуется. Положись на меня. Можешь ты на меня положиться?

— Могу, — сказала я с облегчением, потому что эти гранаты меня все время беспокоили.

Нам нужна была серьезная разведка в местах концентраций вновь подведённых немецких частей.

Стало упоминаться имя нашего человека в Солнцегорске — Жанны. Никто не знал, что я причастна к ее отправке из Москвы, что чуть-чуть повернись колесо судьбы, и не быть бы ей никакой «Жанной», а прозябать в качестве обыкновенной Жени в Москве и смирненько заниматься сугубо женскими делами,

И поскольку идти к Жанне предполагал сам Дзитиев, я ему рассказала всю историю.

__________________

...Я сразу увидела, что она врет. В чём-то она была неискренна. Я ломала себе голову: в чём? Собственно, не было никаких оснований подозревать ее. Биография ее, очень короткая, была ясна, как стёклышко, к тому же проверена и перепроверена.

Но она лгала. Точнее, что-то скрывала. И с этим отправлять ее было невозможно. Я перечитывала ее заявление, адресованное в ЦК комсомола. Оно походило на сотни других: