Вот они, отец и его друзья, выбритые, начищенные, проводят субботний вечер в кафе «К чистому источнику». Невзрачное кафе в рабочем районе. Их «штамкафе» — постоянное место собраний «Ферейна любителей игры в кегли». Побросавшись шарами, они говорят о политике, прихлёбывая темное пиво. Кто из этих любителей игры в кегли и «политикеров» знал, что случится через пять лет?

Восьмилетний Малыш любил отца и его товарищей. Это были настоящие мужчины, мастеровые, бывшие солдаты.

Они сшибали свои кегли с такой свирепостью, словно стреляли ядрами из пушки. Они смеялись гулким смехом, а когда они ругали профсоюзных бонз, крепкие словечки вылетали из их рта вместе с соленым горохом, которым они закусывали свое «дунклес» — свое темное пиво.

Если с ними бывал Алоиз Мауэрт, то споры затягивались за полночь. И Алоиз уходил довольный, даже когда с ним не соглашались. «Если бы все коммунисты были такими, как Алоиз, — говорил отец, — я бы сам записался в их партию».

Малыш любил отца и его товарищей. И чтил память давно умершей матери. Но обожал он только своего старшего брата Хорста. Хорста, который смеялся над всем и над всеми, но больше всего над «любителями игры в кегли». Хорста, который приохотил Малыша к боксу и обещал в самом ближайшем будущем освободить Германию от болтунов и мисмахеров — злопыхателей. Что под этим понималось, это будет ясно потом, через пять лет. А в то время никто не придавал значения словам серьезного и немного надменного юноши, отличного подмастерья.

Но Хорст так и не сделался мастером. Однажды своим обычным тоном превосходства он объявил, что устроился на службу. Да, в министерство почт и телеграфов. Каким образом? Ну, у него там есть друзья.

Отец остолбенел: у них в семье сроду не было чиновников. Хорсту надоела воркотня по этому поводу. Он снял комнату в Шарлоттенбурге и уехал из родного дома, холодно попрощавшись с отцом. Малышу он дал ключ от новой квартиры и велел по субботам приезжать туда делать уборку.

Каждую субботу — это, конечно, было слишком часто, но изредка Малыш наведывался на Софи-Шарлоттен-пляц.

Как-то он застал там сборище. «Парни очень похожи на тех, кого на заводе зовут «коричневой рванью», — подумал Малыш. Ему было уже шестнадцать, и он знал что к чему.

Хорст мигом выставил брата за дверь, сказав, что у них вечеринка по поводу прибавки жалованья. Да, они все были очень веселы в тот вечер.

Малыш припомнил это позднее, когда всё так страшно изменилось. Когда отец, подавленный, растерянный, послал Малыша за старшим братом. «Конечно, Хорст сделался чиновником, но в душе он, наверно, остался рабочим парнем», — так думал отец.

«Теперь, когда коричневые бросили в тюрьму Тельмана, Хорст не станет якшаться с ними», — думал Малыш, подымаясь на лифте стандартного четырехэтажного дома на Софи-Шарлоттен-пляц.

Он открыл своим ключом дверь.

Брата не оказалось дома. В комнате было накурено, как в пивной Ашингера. Хорст никогда не отличался опрятностью. Малыш нашел в кухне резиновый фартук и принялся за уборку. На полу валялись газеты, много газет, за неделю по крайней мере. С каких пор Хорст стал читать нацистскую сплетницу «Фелькишер беобахтер»?.. Какая пыль! Малыш поставил на газ чайник. Когда он вернулся в комнату, то все еще продолжал думать об этих газетах. Почему именно «Фелькишер беобахтер»? Но в конце концов и остальные газеты не лучше. А что же ему читать? А может быть, Хорст покупает эту газету из конспиративных соображений? И даже наверное так.

Думая об этом, Малыш приводил в порядок хозяйство старшего брата, в привычный хаос которого вносил что-то тревожное крупный готический заголовок нацистской газеты.

Он снял со спинки стула пиджак Хорста. О, что касается костюма, братишка всегда на высоте! Тут у него все тип-топ. Он прошелся щеткой по отворотам пиджака. Из бокового кармана торчала желтая карточка. Он потянул за уголок и прочел, не восприняв сразу смысла кратких и ясных строк: «Партайгеноссе Хорсту... Вам надлежит прибыть на собрание партийной организации Западного района... состоится...» Он прочел еще и еще раз.

И наконец до него дошла мысль о том, что его брат, его старший брат, не то что дружит с коричневыми, что он сам наци!

Он не знал, что скажет отцу, потому что невозможно было сказать ему правду. Но нельзя было и скрыть...

Перемены в большом мире, перемены в маленьком мирке... «Ферейн любителей игры в кегли» распался. И многих друзей отца уже не было. После их ареста отец очень изменился. И мальчик догадывался, что отец стал гораздо ближе к дяде Алоизу, чем раньше, хотя очень давно не видел их вместе.

В дождливый осенний вечер Малыш встретил дядю Алоиза на улице, едва узнав его. Мауэрт отрастил усы. Странно! — они оказались полуседыми. И он уже не носил очков. Вероятно, ему было трудно без них, он беспомощно щурил свои большие серые глаза. Но зато это сильно меняло его внешность.

Мауэрт повел мальчика в бирхалле на углу Уланд-штрассе и спросил его, как взрослого, какое он пьет пиво. Мальчику стыдно было сказать, что он все еще пьет только мальцбир, и он попросил темного. Как отец.

— Как поживает папа, Малыш?

— Ругает нацистов, — шепнул мальчик, — раньше он еще надеялся, а теперь только ругается.

Алоиз усмехнулся и дал записочку с адресом:

—      Может быть, ты пригодишься нам, Малыш, только держи язык за зубами. А теперь иди, я еще посижу тут.

Когда мальчик вышел из пивной, ему навстречу попался один из завсегдатаев «Чистого источника». Наверное, Алоиз и остался, поджидая его.

Малыш пошел по адресу, данному Алоизом. И втянулся в дело. Сперва его гоняли по городу с разными поручениями. Это продолжалось долго. Он теперь уже не помнил сколько, может быть, год. Но настал день, когда у него в руках зашелестели листы папиросной бумаги. И это была «Роте фане». Он повез в Кепеник чемодан с двойным дном: вверху лежали сорочки и пижамы, а внизу пачки «Роте фане».

Пока он дошел со своим чемоданом до остановки омнибуса, ему казалось, что каждый попадавшийся ему навстречу штурмовик, или эсэс, или штатский наци со свастикой на лацкане видит насквозь его чемодан со всей начинкой. Хотя было уже совсем холодно, он сидел на империале весь в поту.

В Кепенике он явился в прачечную «Блеск». Девушка с прической, как у киноактрисы Сибиллы Шмиц, спросила, что ему угодно.

Он пролепетал:

—      Синюю скатерть обязательно накрахмалить.

Девушка фыркнула и ответила:

—      У нас крахмалят только сорочки.

После этого он отдал чемодан с большими сомнениями, так как девушка не вызывала у него доверия из-за своей прически.

Она унесла чемодан за перегородку, и было слышно, как она, смеясь, кому-то сказала: «Выйди посмотри, какого смешного рыжего малыша втравили в дело».

Он не стал дожидаться, пока придут на него посмотреть. Даже шепот за перегородкой не мог испортить ему настроения, так он был доволен собой. Он шел, посвистывая, машинально ловя обрывки разговоров, звуки улицы.

Шофер такси, высунувшись в окошко, беседовал с приятелем-штурмовиком.

—      Я вез их до самого полицай-президиума. Инспектор сказал, что эти красные опаснее чумы.

Штурмовик рубанул ладонью воздух:

—      Адольф взялся стереть их в пыль, и клянусь, он это сделает, или часы на Гедехтнискирхе пробьют тринадцать.

Две школьницы обогнали мальчика.

—      Ты не пришла на собрание «Гитлермедхен». Это очень плохо. Тебя опять не пустил отец? — спросила одна.

—      Некому пускать или не пускать меня. Отец арестован вчера ночью, — тихо ответила другая.

Люди шли рядом, обгоняли. Жизнь обтекала рыжего Малыша с тугими завитками надо лбом. Он шел по тихому провинциальному Кепенику. Но чувствовал, что шагает по земному шару. Он запомнил все мелочи этого дня.

Алоиз Мауэрт жил теперь по чужим документам в респектабельной квартире недалеко от Цоо. Взял экономку с рекомендациями, старую женщину, служившую ранее у советника юстиции и казавшуюся образцом порядка и благопристойности. Она была очень стара. Ее руки и шею покрывали темные пятна. Это старость наставила свои печати где попало. Экономка была почти совсем глухой.

В этой квартире юноша узнал, что, кроме той опасной и почетной работы, в которой он участвовал, кроме практики, существует революционная теория. Это было открытие, сделавшее его взрослым. Да ему уже и было семнадцать. Хотя все продолжали звать его Малышом.

Он догадывался, что отец, который всегда гордился тем, что он старый социал-демократ и не якшается с коммунистами, что и отец сейчас идет где-то рядом с ним, на каком-то параллельном пути. Но этим они никогда не делились друг с другом: ведь Малыш оставался для отца малышом. И даже тогда, когда ему пошел девятнадцатый и он уже давно был функционером подпольной коммунистической партии.

В спортивном клубе, где он брал призы по боксу, околачивались парни из «Гитлерюгенда». От них он услышал, что перед пасхальными днями будет массовая акция по изъятию «сомнительных элементов».

Он сказал об этом Алоизу, но тот уже всё знал.

—      Товарищей мы предупредили, — сказал Алоиз. — Мое положение прочное. А ты возьми отца и поезжай с ним куда-нибудь в деревню. Есть у вас где-нибудь родные?

Нет. У них никого не было. Теперь их было только двое: отец и Малыш. Хорст существовал где-то очень далеко, как будто в другом мире. Рассказывали, что он гордится тем, что он тёзка Хорста Бесселя, студента, которого убили когда-то в пьяной драке, а теперь сделали национальным героем, «жертвой красных».

Алоиз посоветовал:

—      Отправляйтесь в Шенеберг. Это тихое место у подножия горы Рюбецаль. Ты был там?

Нет, Малыш не был. Он ездил на «аусфлюги» и даже ходил в далекие «туры» с товарищами. Но его всегдашней мечтой было восхождение на вершину, настоящую вершину, с которой видно далеко-далеко. Он оставит отца где-нибудь в дешевом гастхаузе у подножия, а сам отправится. Наверх. На вершину.

—      У вас есть деньги?

—      Конечно, дядя Алоиз, я прилично зарабатываю на заводе.

Отец не захотел никуда ехать. Чего ему бояться? Нечего ему бояться. Но, услышав про Шенеберг, оживился.

—      Когда-то я и твоя мама, мы еще не поженились тогда, выезжали в Шенеберг. И подымались на вершину Рюбецаль. Ах, что за вид открывается сверху! Как далеко видно оттуда! И так легко дышится на вершине, сынок!

Удивительно, что последние слова, услышанные им от отца, были именно про эту гору Рюбецаль!

А представление о том, что мать, молодая, легкая, красивая, шла по горным тропинкам к этой самой вершине, окутало предстоящую поездку романтической и немного печальной дымкой.

Он давно не был один и без дела. Даже воскресные поездки за город обычно использовались организацией. И всё было для него открытием, когда с рюкзаком за плечами шел он по дороге, петляющей вокруг склона. Он шел и мурлыкал песни, которые они пели, когда ходили в походы с красными бантами на детских курточках и мечтали о значке «K J», юных коммунистов. И еще другие — их пели взрослые, шагая в колоннах демонстрантов на Первое мая. Отец сажал Малыша на плечо и одной рукой придерживал, а другой отбивал такт революционного марша.

— А ну, сожми кулачок! Вот так. Теперь подними его повыше. Рот фронт! Рот фронт! — Отец поднимает правую руку Малыша.

«И потому что человек — человек есть, он не дает плевать себе в лицо! Левой, левой, товарищ! Становись в наши ряды!» — не очень стройно, но поют все.

— Смотри, Малыш! Вот Тэдди!

Дядя Алоиз выше отца, и с его плеча дальше видно. Значит, это и есть Эрнст Тельман, которого зовут Тэдди! Ничего особенного. На нем синяя кепка с черным козырьком, какую носят рабочие. Вот он снимает ее, машет... У него загорелое, обветренное лицо и здоровенные кулаки. Видать, он силен. Он же докер.

Докер из Гамбурга. «Наш Тэдди» — так его зовут. Малыш часто слышит это имя. Вокруг Тэдди толпа кипит, словно водопад в Нидерзее. Рот фронт! Рот фронт!

Голова Тельмана без кепки, наголо выбритая, загорела и блестит, как полированный шар в кегельбане.

И вот раздается его голос, без всяких рупоров он звучит, как труба: «Рот фронт! Рот фронт!»

...Черт возьми! Как они решились схватить его! Впрочем, разве им можно отказать в решительности! О, наци всё такое срабатывают без оглядки. И все же они свернут себе шею. «Потому что человек — человек есть!..»

Подумать только, что еще до 1933 года Хорст был тайным наци. И никто даже не догадывался об этом: ведь он только на пять лет старше Малыша. А теперь он уже «с подпольным стажем». Что удивительного в том, что он уже чем-то там заведует в своем министерстве и куда-то там его выбирают? Если бы он и вздумал когда-нибудь наведаться к отцу, можно поручиться, что отец выставил бы его. Но, между прочим, когда о Хорсте писали в газете, то подчеркивали, что он «потомственный рабочий». Ох, какие они демагоги! Но на демагогии долго не продержишься. «Потому что человек — человек есть!..»

По дороге от Куушталя в Шенеберг его застиг дождь. Жаль, что погода выдалась совсем не пасхальная. А впрочем, плевать! Всё равно зеленеет вокруг, и воздух как мёд. А этот дождь! Прямые тяжелые струи его, словно заводской душ, даже кстати. Как славно пахнет прибитой пылью и поджаренным кофе! Почему кофе! Да ведь это уже Шенеберг!

Круто поднимаются в гору узкие улочки, выложенные кирпичом дорожки карабкаются вверх. Как быстро темнеет в горах! Уже надвигаются сумерки.

Так вот откуда так аппетитно запахло жареным кофе! Верно, это совсем недорогая бирхалле. И название на вывеске славное: «Под липой». И вот сама липа свешивает свои ветви поверх незатейливой ограды, словно манит длинными руками и шепчет: «Господа! Зайдите в этот маленький чистенький домик под черепичной крышей, похожий на будку стрелочника! У нас умеренные цены и настоящий кофе!»

Он толкнул тяжелую дверь, по-деревенски скрипнувшую на блоке. Здесь не было даже прихожей. Он сразу оказался в маленьком зале, всего пять столиков было здесь, все накрытые с такой тщательностью, словно ждали почетных гостей. Он скинул с плеч рюкзак и повесил его на олений рог у двери. В этот дождливый вечер он оказался здесь единственным посетителем.