Он стоял вполоборота ко мне и смотрел на карту — подумать только! — опять на «опрокинутый кувшин». Я подождала, пока он сядет, и села тоже. Зачем я ему понадобилась?

—      Как тебе понравился ваш новый товарищ?

Вопрос застал меня врасплох. Мне страшно захотелось ответить: «Фриц, он и есть фриц». Мучительно соображая, чего от меня ждут, я промямлила:

—      Не знаю, Захар Иванович. Не придумаю, зачем он нам.

—      Вам он затем, что такого радиста, как он, дай бог в каждую группу. Это первое. А второе подскажет ситуация.

Я молчала: в конце концов не моего ума это дело.

—      И потому я тебя позвал, что ты должна быть ближе всех этому парню.

Рот мой сам собой открылся и тут же закрылся. Захар Иванович любил оглушить какой-нибудь идеей, а затем уже ее развивать. Я подумала, что если б он сделал наоборот: сначала изложил бы свои соображения — у меня не был бы такой дурацкий вид.

—      Ты говоришь на его родном языке. Ты жила на его родине, вы ровесники. И ты женщина, должна же ты быть помягче, поотзывчивее, что ли, чем мы, или как?

Я посчитала вопрос риторическим и промолчала.

Он сказал с нажимом:

—      Я хочу, понимаешь, чтобы этот молодой человек, у которого никого на свете нет, кроме нас, чтобы он себя чувствовал не фрицем, а коммунистом. И я очень в этом заинтересован.

—      Захар Иванович! Мы, конечно, примем этого человека по-братски, — этим «мы» я осторожно снимала «женскую отзывчивость». — Если бы наша группа оставалась изолированной... Но мы идем на партизанскую базу. Как отнесутся к этому человеку партизаны, люди, которые потеряли всё...

—      Он тоже потерял всё.

—      Позволит ли обстановка разъяснять это?

—      Не понадобится, — сухо заметил генерал и добавил: — Я не сказал главного. Может быть, возникнет необходимость работы вдвоем: ты и он. Я сказал: может быть. И об этом пока знаешь только ты.

Он поднялся.

—      Вот так. — Он произнес это таким неуставным, задумчивым голосом, что я уже готова была задать хотя бы один из тысячи вопросов, вертевшихся у меня на языке, но сдержалась.

—      Гранаты побросала? — вспомнил Захар Иванович.

—      Побросаю, — пообещала я.

—      Обя-за-тельно. Теперь всё.

Я повернулась кругом и пошла к двери. Пока я шла через кабинет, все мои опасения улетучились. Мало ли какие планы строит начальство! Строит и отбрасывает. Уйдем с глаз, и план забыт! Опыт мне говорил, что план, пока он в голове начальства, а не на бумаге, это так, игра ума. И во всяком случае, это еще не завтра. Соображение насчет того, что «не завтра», уже давно служило мне верную службу. Раз не завтра, то не о чем думать! Я привыкла заботиться только о том, что завтра.

Я вышла из кабинета отнюдь не растерянной, а на безмолвный вопрос Тимы и Бельчика беспечно ответила:

—      Насчет Петрова, чтобы мы его не обижали.

Кроме них двоих, меня никто не слышал. Бельчик, удивившись, спросил:

—      А на кой хрен он нам сдался?

—      Не по существу, — холодно заметил Тима,

Его опять начинало трясти. Каждый вечер его лихорадило. Наверное, это была малярия. Он глотал хину, но обратиться к медицине было опасно: могли отвести от переброски.

Пока я отсутствовала, выяснилось, что Дед приедет к нам сразу после полуночи и до этого мы обязаны быть в тире на стрельбах. «Да, еще граната», — с досадой вспомнила я.

На каждого из нас была заведена карточка, и в ней отмечалось прохождение «наук». В графе «Метание гранаты» у меня значился пропуск: первый раз я бросить не сумела, во второй — не пошла.

Но поскольку нас отправляли еще не завтра, можно было не беспокоиться. Тима объявил, что в кино не пойдет, а будет спать в дежурке.

—      Возьмем еще кого-нибудь? — спросила я у Бельчика.

—      Нам и вдвоем не кисло, — резонно ответил он, надевая пилотку сильно набекрень.

На это нечего было возразить.

Я пошла добывать ночной пропуск по городу. Бельчик сказал, что будет ждать меня на площади у выхода.

Дежурный лейтенант Мышкин метался от телефона к телефону, бегая вокруг письменного стола с трубками в обеих руках.

—      Третью можно взять в зубы, — посоветовала я.

—      Дежурный на проводе! — надрывался Мышкин.

На клеенчатом диване лежал Тима, с головой укрывшись шинелью.

Я попросила ночной пропуск.

—      Пароль — «Затвор». Одну минуточку! — Мышкин быстро поменял трубки.

—      А отзыв?

—      Зануда, — глухо сказал Тима из-под шинели.

—      Кажется, «Загорск». Подожди... Да, «Загорск».

Все было в порядке. Можно было поручиться, что нас никто не хватится до самой полуночи. Я предъявила сержанту свой пропуск «в развернутом виде», как предписывалось, и шагнула, словно в тоннель, в затемненную улицу. Даже после тускло освещенного синей лампой подъезда мрак казался густым, плотным, осязаемым. Я сделала шаг, наткнулась на кого-то, ощутила холодный приклад винтовки.

—      Тихо! — сказал простуженный баритон: я налетела на наружный пост.

—      Неужели ты ни черта не видишь? — спросил Бельчик и подхватил меня под руку.

—      А я что, кошка?

Ко мне привязалась какая-то куриная слепота. Это началось еще на фронте. Как только заходило солнце, я почти ничего не видела. К врачу идти я боялась по тем же соображениям, что Тима со своей малярией. Мне сказали, что помогает сырая печёнка, но в пайке ее не выдавали.

Под руку с Бельчиком я бойко шагала по хорошо известной мне улице. Но в абсолютной тьме путь казался незнакомым и вдвое длиннее обычного. Мы, кажется, опаздывали, но Бельчик сказал, что там еще будет хроника.

Мы спустились со ступенек, которых, по-моему, никогда раньше здесь не было, и вдруг я прозрела. Во всяком случае, я увидела небо серо-зеленого степного цвета, по которому черными мотками перекати-поля неслись тучи. Из разрывов между ними лился зыбкий сиреневый свет, словно там, вверху, тоже светили синие маскировочные лампы. На горизонте поднялась растопыренная пятерня прожектора. Бледные пальцы удлинились, торопливо обшаривали небо нервными движениями слепого. Где-то редко застрочили зенитки.

Мы побежали и через минуту были у «Метрополя»,

Швейцар, высокий старик с бакенбардами, похожий на Николая Первого, в каске, с противогазом на боку, стоял в подъезде и смотрел на небо.

—      Сеанс начался? — с ходу закричал Бельчик.

—      Воздушная тревога началась, — флегматично ответил швейцар.

Мы растерянно переглянулись: как это мы не слышали сирены?

—      Молодость, — констатировал старик. И вдруг завопил: — Нашли, схватили, держат!

Лучи сцепились вместе. Зенитки заработали как бешеные.

—      Осколки! Осколки! — закричал Николай Первый.

Внезапно все кончилось. Небо погасло. Совсем близко послышался двойной взрыв фугаса.

—      Килограммов пятьдесят, — определил на слух Бельчик.

—      Ушел, — огорченно произнес швейцар и снял каску, обнажив большую лысину. — «Мушкетеров» до завтра не будет. Поскольку отбоя нет, а через час хождение по городу прекращается.

—      Я как чувствовала, — сказала я, хотя ничего не чувствовала насчет «Мушкетеров», а просто мне почему-то расхотелось идти в кино.

—      Мы пойдем к нашим в тир, — решила я, — как раз стрельнем из личного оружия.

Тир помещался в подвале, похожем на скрипичный футляр. В широкой его части, за старинной конторкой, инструктор в валенках и телогрейке, с заткнутыми ватой ушами, отсчитывал патроны.

Наши все были здесь и, как выяснилось, получили приказание стрелять не из личного оружия, а из казенных наганов.

На линии огня стояло четверо, среди них — Петров. Правофланговый Нефёдов оглянулся и увидел меня.

—      Пустить вас? — спросил он, зная, что я люблю стрелять с правого края.

—      Давайте! — Привычное азартное чувство охватило меня.

Дух соревнования витал в пахнущем порохом скрипичном футляре. Я стала рядом с Нефёдовым. Он передал мне, не опуская, наган, уже на взводе. Я начала целиться, немного волнуясь, потому что те трое ждали меня. Петров стоял левофланговым.

Мушка плавала в прорези, скатываясь то вправо, то влево, и я никак не могла водворить ее на место. Нижний обрез черного яблока виделся мне в легком тумане, но я знала, что это не мешает меткости. Наконец я поймала мушку. Спуск поддался эластично, плавно. Под низким сводом выстрел прозвучал громоподобно. Раз, два, три... — отстрелялись остальные.

Мы выпустили еще по два патрона. Инструктор нажал кнопку, и четыре мишени подъехали к нам.

—      Браво, Чернова! — сказал позади меня Нефёдов. — Вот это кучность!

Три десятки влепились одна в другую. Я искоса глянула на мишень Петрова. У него были девятки и двойка. Он сокрушённо рассматривал одинокую дырку на дальней орбите.

Мельком я подумала, что разговор с начальством поставил меня в странное положение в отношении Петрова. Как в игре «Я тебя вижу, ты меня — нет».

Мне хотелось пострелять из своего «вальтера», но не было места. Я отдала наган Нефёдову и вышла во двор. В подвале было чертовски холодно, да и здесь не теплее. Мне следовало пойти привести себя в порядок: в кабинете, где я спала, было зеркало и все что надо. Но я опять ничего не видела и ждала, чтобы кто-нибудь пошел со мной. Ощупью я нашла скамейку и села, чувствуя резь в ушах, как при посадке самолета. Наверно, я угорела в тире, там что-то не ладилось с вытяжной вентиляцией.

Я и раньше хорошо стреляла. Однажды в Берлине Стёпа Усмешкин повел меня ужинать в кафе «Фатерлянд». Там был маленький тир со смешными мишенями. Какой-то тип с корпорантскими шрамами на лице присох к мелкокалиберке, палил и палил, но никак не мог выстрелять приз: голую куклу с модной прической.

Я взяла свободную «франкотту» и с третьего выстрела забрала куклу. Я ее честно выстреляла, но Стёпа стал на меня шипеть, что я себя веду вызывающе, что нельзя с ними заводиться, у нас договор! И пошел, и пошел!

Я рассердилась и отдала голую куклу корпоранту, сказав, что для меня такой приз не подходит. Он расцвёл и что-то проблеял насчет скромности истинно германских девушек. Стёпка успокоился, и мы пошли пить кофе в «Турецкий зал»...

Дверь хлопнула, кто-то поднимался по ступенькам. На меня пахну́ло одеколоном и пороховой гарью.

—      Это вы, Нефёдов? — спросила я, совсем не видя его, хотя он опустился рядом со мной на скамейку.

—      Хотите закурить? — Он щелкнул зажигалкой, на миг осветив только полоску рта со светлыми усиками над верхней губой.

—      Свет! — закричал часовой от ворот.

—      Всё, всё! — Нефёдов сунул сигарету в рукав. Я почти не затягивалась, у меня все еще кружилась голова, но сигарета как-то согревала.

—      Как стреляли? — спросила я.

—      На вас равнялся. — Нефёдов опять говорил не то всерьез, не то иронически, и я ревниво уточнила:

—      Тридцать из тридцати?

—      Нет. Сорок из сорока.

Я сразу не нашла, что ответить.

—      Готов снизить личные показатели, если это мешает нашей дружбе, — с комической торжественностью объявил он.

Я засмеялась.

Олег Нефёдов всегда говорил о нашей дружбе. Я не была уверена, что мы с ним дружим. Хотя дружить с ним было лестно. Он выделялся даже среди наших отборных парней, очень собранных и целеустремленных. Как бегун перед стартом, готовый сделать бросок вперед. Раньше других. Дальше других.

—      Стрелять лучше вас всех — это не предел моего честолюбия, — сказала я, покривив душой.

—      А что предел вашего честолюбия?

В самом деле, что? Подвиг? Но об этом не принято было говорить.

Так как я молчала, Олег сказал:

—      Вот я, например, не скрываю: хочу носить вот здесь золотую звездочку.

«Носить звездочку»? Я как-то не думала именно о том, чтобы ее «носить». Вдруг меня озарило:

—      Олег, вы потому просились с нами, что тут скорее, чем на фронте?..

Он что-то уловил в моем тоне и ответил вопросом же:

—      Разве в этом есть что-нибудь дурное? Идти туда, где полнее можешь проявить себя?

Нет, конечно. Но мы, Бельчик, Тима и я, не задумывались над тем, где нам себя проявить полнее. Во всяком случае, в наших мыслях не было той точности и определенности, что у Олега. Шумела громкая слава Деда, и мы обрадовались, что идем к нему. Но никто из нас не думал, тем более не говорил о том, что у Деда можно себя проявить.

«Мы вообще слишком мало думаем, — сокрушенно решила я. — А вот Олег, он думающий, и это очень хорошо».

Тут как раз я стала видеть и словно впервые рассмотрела Олега. В общих чертах, потому что было все-таки ужасно темно. Мне всегда нравилась его подтянутость. Даже сейчас, без пилотки, в плаще, наброшенном на плечи, он выглядел щеголевато. Я почему-то подумала, что рядом с ним Петров показался бы неуклюжим и неказистым, как молодой бычок.

Дверь подвала заскрипела на блоке. «Свет!» — закричал часовой. Наши поднимались гурьбой, беззлобно переругиваясь из-за того, что кто-то влепил пулю в чужую мишень и испортил тому картину.

—      Зря ты сбежала, — сказал Бельчик. — Петров показывал, как фрицы стреляют, с упором на левую руку. Это, знаешь, целесообразно.

—      А откуда он знает? Разве он служил в армии?

—      Ну, вряд ли. Ему двадцать два, и он уже два года у нас.

—      У них призывают, по-моему, в восемнадцать. По новому закону о воинской повинности...

—      Почему это тебя интересует? — сердито оборвал меня Бельчик. — Ты что — отдел кадров?

Он был прав. Какое мне дело, служил Петров в вермахте или нет.

На улице нас обогнала Зина. Она быстро шла, шурша модным шелковым плащом, из-под которого облаком выбивался какой-то удивительный шарф. Наши поздоровались с ней сдержанно. Для них она была секретарь генерала и только. Не то что для меня.

Зина небрежно кивнула мужчинам и задержала меня.

—      Черныш! Я тебя искала. После работы поедем ко мне. Будешь у меня ночевать. Я договорилась с Захаром Ивановичем.