Он опаздывал, но меня это не волновало: такая безмятежность была во мне. И даже тогда, когда услышала топот коня, потом поспешные шаги...

И вдруг увидела Соколова! И в ту же секунду поняла, что случилось несчастье.

—      Скорее! Я привел коня и вам, — только и сказал он.

—      Что?

—      Начальник ранен...

Мы поскакали. Я побоялась спросить о подробностях.

Александр не лежал, а сидел в постели, и можно было бы подумать, что ничего не случилось, если бы он не был так бледен — даже не бледен, а просто мелово-бел, и на этом непривычно белом лице темные брови его дрогнули, когда я подошла к нему.

—      Слушай меня внимательно, Лёлька, — сказал он. — Все будет хорошо. Но не скоро. Наберись терпения.

Я хотела спросить, но он не дал мне.

—      С минуты на минуту прибудет У-два, и меня увезут в окружной госпиталь.

—      И я с тобой! — крикнула я.

—      Нет. Это нельзя. Ты должна набраться терпения, — повторил он,

Я молчала. «Ранение в плечо!» — я ощутила повязку под гимнастеркой.

—      Ты жди. Я тебя вызову, как только можно будет. Будешь ждать?

—      Да.

—      Спасибо тебе за все, что было, Лёлька!

—      И тебе спасибо, Саша!

Я понурилась, и тогда он сказал:

—      Не горюй. Не горюй, пока мы живы.

И вечер беды стал вечером прощания. Не было в жизни ничего горше его. И ничего не было дороже этих последних минут. Потому что за ними ничего не виделось, ничего не оставалось. Только одна надежда, та самая, которая последней покидает человека.

Снег падал так медленно, так безнадежно, словно это был уже конец жизни. Он шел третьи сутки, днем и ночью. «Куда же это его столько падает?» — тоскливо думалось мне. Казалось, вот-вот меня засыплет совсем вместе с этой убогой диспетчерской, где на почерневшей бревенчатой стене дико выглядел поблескивающий лаком новенький телефонный аппарат. Да, именно он выглядел дико, а не корявый стол из сучковатых досок, пыльная лампочка, одиноко томящаяся под низким потолком, пузатая печурка, фыркающая и сопящая, распространяющая запах сырых чурок и бензина.

Чтобы не видеть потока белой мути за окном, я задернула марлевую занавеску, но от этого сразу пахну́ло чем-то больничным, и я снова отдернула ее. Теперь, несмотря на то, что это было всего только одно небольшое оконце, изба казалась засыпанной снегом далее изнутри.

Третьи сутки машины стояли на приколе, водители отсыпались в бараке. Бригады рабочих выходили на дороги, люди отбрасывали снег с лежнёвки вручную, большими деревянными лопатами. Потом пришли снегоочистители, но дорога снова затягивалась мертвенной снежной пеленой, и борьба с заносами была такой же безнадежной, как белая равнина вокруг.

Печка сипела и кашляла, коренастая, черная, словно домовой. Сырые попались щепки. И вдруг завыла тонким жалобным воем, потянуло в трубу. Это было все же каким-то движением, какой-то переменой в плотной тишине, настоявшейся так крепко, как будто ни один звук не мог пробить ее. И, чтобы продлить это движение, я подкинула сухих чурок в печку, и маленький ад, возникший там, втянул меня в тихое созерцание, из которого не хотелось выходить, потому что это зарево, борьба языков пламени, мгновенные возникновения и обрушивания огненных замков, скалистых ущелий, каких-то фигур в развевающихся огненных одеждах — все завораживало, не давая двинуться с места.

Теперь, когда не было Александра, все померкло для меня, как вдруг померк маленький яркий ад в печке. Ели неясно, призрачно выступили за окном, желтый свет фонаря замерцал у ворот.

Я поворошила в печке и бросила на угли сухие поленца.

Пламя снова забушевало в тесном колодце печи, и, смотря на него, я думала... Что принесли мне последние дни? Об Александре — все то же: «Медленно поправляется». Звонки Соколова с заставы ничего нового к этим коротким вестям не добавляли.

Да, было еще письмо Шумилова. Оно могло бы сделать меня счастливой. Раньше. Не сейчас. Оно опоздало. Я восприняла его как-то глухо, словно оно меня вовсе и не задевало.

Письмо пришло вскоре после того, как в газетах прошумело сообщение об окончании строительства Холмогорной, — я читала хвалу строителям, удивляясь, что Титов никак при этом не упоминался.

Письмо Шумилова все объяснило.

Как только закончилось строительство Холмогорной, Титов пришел в прокуратуру. Это была классическая «явка с повинной». Он признался, что убил свою жену, застав ее с любовником. Убил в каком-то исступлении, «не помня себя».

И сразу же принял решение. Он был не в силах выключиться из дела своей жизни, не закончив его. И потому делал все, чтобы отвести от себя обвинение: склонил стенографистку к отказу от своих показаний, а Шудрю — к самооговору.

Желание Шумилова поскорее сообщить мне обо всем, его торжество, его доброе чувство ко мне — все это читалось так ясно между строк сдержанного письма!

Это письмо могло бы меня вернуть в мой прежний мир. Я вернулась бы в него с торжеством. И кинолента моей жизни была бы пущена в обратную сторону.

Но я уже не хотела возвращаться. Как будто выросла из своего старого мира и не могла в него войти снова, как не может взрослый человек влезть в свою детскую одежду.

А что я могла? Остаться здесь с моей новой жизнью, с моей любовью. С моим горем. Я не знала, как сложится моя судьба. И не хотела знать. А чего я хотела?

Даже не видеть Александра, а только знать, что он в безопасности. Но я этого не знала. И в постоянном повторении неопределенной фразы «медленно поправляется» мне слышалась угроза. Я не могла ничего уточнить, не могла к нему пробиться. Между мной и Александром расстилались снежные пространства, над которыми бушевала пурга.

В моей боковушке перед печкой сидела уборщица тетя Поля, подбрасывала чурки и густо засыпала их свежей стружкой. Стружка высыпа́лась из мешка, похожая на только что состриженную овечью шерсть. Тетя Поля опасно чиркала спичкой, и я мимоходом оттащила мешок подальше. Я бросилась на свою постель, метельно закружилось все вокруг, и я уснула.

Проснулась сразу: за окном было бело, пуржило. Слышно было, как трещат сухие бревна стены, как ветер гуляет под стропилами крыши. Не подымаясь, я увидела: быстро, на глазах, покрывалось морозным узором окно. Оно выходило на речную пойму, и ветер бушевал в полосе, не защищенной лесом, как хотел.

Вдруг раздался сильный выхлоп и звон разбитого стекла. Внешнее стекло окна разлетелось вдребезги. Ветер заметался в узком пространстве между рамами. Внутреннее стекло стало как бы пучиться под его напором. И вдруг с треском вылетело внутрь. Пурга закружилась в помещении. Я схватила подушку, а из сеней бежала тетя Поля. Мы стали заваливать подушками окно. Подушки отшвыривало вместе с нами. Потом мы схватили матрац и втиснули его в проем окна, опрокинули стол, прижали. Целая баррикада, и все же ненадежная.

«Это еще не конец, еще будет весна», — сказала я себе успокоительно, но не поверила.

Какие-то шаги прошелестели под окном так быстро, что я не успела придумать, кто бы мог в эту непогоду устремиться на свет в моем окне. В сенях открылась дверь, слышно было, как кто-то сбивает с валенок снег, нетерпеливо, яростно и весело. Эти резкие, порывистые движения не могли принадлежать водителям с их медленными повадками, с манерой местных жителей врастяжку говорить, ходить вразвалку, крутить баранку одной рукой, небрежно орудуя скоростями.

Дверь рывком без стука отворилась, и вошел Соколов.

Он показался мне упавшим с неба, потому что сюда нельзя было добраться ни на машине, ни верхом, тем более трудно было предположить, что он отмахал такой путь пешком.

И все оказалось просто: Соколов вскочил на трактор, который погнали на прочистку дороги, и сошел с него здесь, неподалеку.

—      Я привез письмо!

Вот как! Значит, ради этого письма он спешил сюда!

—      Я привез вам почту! Вы же тут как в осаде. Вот ваше письмо.

Соколов присел на корточки перед печкой, грел руки у огня. И хорошо, что не смотрел на меня.

«Приезжай немедля. Жду. Александр».

Только и всего.

Я дала телеграмму Володе, что мы с Александром едем на юг в санаторий, остановимся в Москве на несколько дней. Чтобы Володя встретил нас у вокзала.

Мы вышли на площадь. Шел крупный косой снег. Множество машин по двум четко очерченным каналам сновали по всей ширине площади. Изредка показывались извозчичьи санки с потрепанными полстями и невзрачными возницами.

Прохожие были добротно одеты, и вовсе не замечались в толпе ни кожаные куртки, ни серые шинели.

Деревянных заборов я не увидела, но, конечно, отметила театральные объявления на рекламных щитах. Имена мелькали те же, знакомые. Максакова, Рейзен, Ирма Яунзем... Якова Рацера не было.

Я смотрела вокруг, узнавая и не узнавая площадь, на которую летел крупный косой снег.

Впереди белая его пелена переливалась и кружилась, укрывая город. Падали зимние сумерки, и в серебряном седле месяца тихо ехал невидимый всадник.

1960 — 1970

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Немецкое слово «вандерн» всегда казалось мне более ёмким, чем ему полагается по словарю. Бродить? Странствовать? Здесь не хватает главного: магии Дороги, таинственности Излучины, счастливого предчувствия Вершины. Кроме того, «вандерн» в моем представлении всегда означает — пешком. Я бы еще прибавила сюда русское: скитаться...

На рассвете я вышла из горной деревушки, которая сейчас, до начала курортного сезона, была чистенькой, пустынной и живописной, как на картинке в путеводителе. Дорога спирально обвивала гору, гравий упруго шуршал под ногами. То слева, то справа бежал в меру говорливый, неназойливый ручей.

Дорога была безлюдной. Но селения вдоль нее попадались так часто, что создавали иллюзию быстрой ходьбы.

А я шла медленно, хотя рюкзак за плечами не был тяжёл и я не устала. Просто мне хотелось идти так, не спеша, поглядывая по сторонам. Словно у меня не было другой цели, кроме восхождения на вершину Рюбецаль. А разве у меня была другая цель? Нет. То, о чем я подумала, было бы совершенно напрасным. Покончено с этим.

Я сверилась с картой и убедилась, что буду в Шенеберге после полудня. Какая разница? И вообще, почему я все время думаю об этой проклятой бирхалле на восточной окраине Шенеберга? Вернее всего, ее давно уже не существует, этой маленькой деревенской пивнушки с идиллической вывеской: «Под липой». Этого аккуратного домика под черепичной крышей, которого я никогда не видела.

Было бы просто странно, если бы он остался. Рвались фугаски, землю перепахивали снаряды, разворачивали танки, корёжили мины. Маленькая пивная «Под липой», где ей уцелеть!

А если она даже уцелела, если стоят ее крепкие, желтоватого кирпича стены, увитые плющом, и даже старая липа, невредимая, высится посреди дворика, то возможно ли, чтобы остались люди, хозяева? Что, они вросли корнями в этот клочок земли, как старая липа? А если даже так, что это изменит? Зачем мне это?

Но все равно я видела аккуратный кирпичный домик, похожий на будку стрелочника, и вывеску с готической надписью.

Дом, в котором я не была, надпись, которую я не читала.

Солнце поднялось уже высоко. Вдоль дороги стояли каштаны в белом, розовом и красном цвету. Удивительно щедрой была эта весна. Трава пошла в рост так сильно и радостно, словно на свете не существовало косилки. А на крыше деревенской цирюльни стоял аист на одной ноге, но так прочно, как будто готовился простоять здесь до скончания века.

Теперь я шла ходко и в полдень прочла название деревушки на дорожном указателе: «Куушталь, 15 км до вершины Рюбецаль».

Куушталь. Вот как. Значит, это Куушталь. И еще объявление: «Пещера Лесного духа. Направо по тропинке».

Невероятно! Уцелела пещера! Я пошла направо по тропинке, сама не зная зачем.

Идти было недалеко. Вот он, будто игрушечный домик с белыми занавесками на игрушечных окнах. Задняя стена его упирается в отвесную, довольно высокую скалу. И в ней — пещера.

Я узнала домик и пещеру, хотя никогда раньше их не видела. Я ждала, что выйдет инвалид на деревянной ноге, в подтяжках, с глиняной трубкой в зубах. Как тогда.

Рыжеватый парнишка с крутыми завитками жестких волос и девушка, почти подросток, пряменькая и всё же угловатая, глядящая рассеянно разными, словно у кошки, глазами, подошли к пещере. Тут уже собралось несколько человек: две очкастые девицы с велосипедами, пожилая туристка, изогнувшаяся буквой «Г» под тяжестью рюкзака, штурмовик налегке — свой мотоцикл он поставил прямо на тропинке.

—      Господин смотритель! Вас ждут, — пропищала одна из велосипедисток.

Ответа не последовало. В открытое окно было слышно, как внутри, в домике, надрывается радио. Мужской голос быстро, со страстью, но с плохой дикцией выкрикивал напористые короткие фразы, что именно — нельзя было разобрать.

—      Карлик Бездонная Глотка держит речь в Спорт-паласе, — сказал юноша.

Его спутница опасливо показала глазами на штурмовика.

—      Эй, человече, пошевелись! — добродушно заорал тот.

На крик вышел инвалид на деревянной ноге, в подтяжках, с глиняной трубкой в зубах.

—      Господа желают осмотреть жилище Лесного духа? — И, не дожидаясь ответа, объявил привычной скороговоркой: — За осмотр — марка. Солдаты и дети платят половину.

Инвалид ушел в дом и тотчас появился в старом военном мундире.

—      Пройдите! — произнес он лающим голосом.

В пещере было грязновато, серо-зеленые камни громоздились в подозрительно живописном беспорядке, выдававшем предприимчивость смотрителя.

—      Обиталище Лесного духа! — торжественно провозгласил смотритель.

Он стукнул кулаком по своду. Тотчас послышалось завывание, словно кто-то дул в пустой горшок. Потом раздался зловещий хохот. С потолка пещеры посыпался щебень.