В середине сентября 1920 года штаб 1-го армейского корпуса перешел в город Александровск. Положение Добрармии к тому времени стало тяжелым. Тактически она не потерпела неудачи, но… разбитые под Варшавой большевики запросили у поляков мира. Боявшиеся победы Добрармии больше, чем торжества большевиков, Пилсудский и К° согласились на перемирие. Немедленно после этого красные начали переброску своих сил и, в первую очередь, — конной армии Буденного на юг против генерала Врангеля.
Наше командование сделало попытку вырвать инициативу из рук красных. Но фронтовые атаки Каховки окончились неудачей. Тогда, усиленный пополнениями из Северного Кавказа, Кубанский корпус генерала Бабиева вместе с Марковской дивизией были переправлены у острова Хортицы на правый берег Днепра, с тем чтобы взять Каховку с тыла. Одновременно Дроздовская дивизия произвела стремительное наступление на Синельниково.
Хорошо помню, как приехавший из Мелитополя командующий армией генерал Кутепов в сопровождении однорукого генерала Бабиева присутствовал на балу в общественном собрании города Александровска. Много дам и офицеров, кое-как принарядившихся в свои старые платья и подлатавших свои кителя. Какой-то вольнонаемный оркестр. Сыграли мазурку. Генерал Бабиев в черкеске, украшенной орденом Святого Георгия и золотым значком Николаевского Кавалерийского училища, ловко прошелся в лихом танце с одной из местных дам. Как оказалось впоследствии, это была последняя мазурка нашего славного однорукого героя.
Военный парад не произвел сильного впечатления на жителей города. «Мм… мм… маловато вас, — с грустной усмешкой пробормотал мне на ухо один екатеринославский знакомый. — Совсем жидкие ряды». Через несколько дней пришло известие о взятии дроздовцами станции Синельниково. Это был, должно быть, последний успех наших войск.
Меня вдруг вызвал к себе начальник штаба корпуса генерал Егоров{266}, велел взять с собой винтовку и патронташ и сесть с ним в автомобиль, где уже восседал командир корпуса генерал Писарев. «Едем в Синельниково», — приказал начальник штаба корпуса шоферу. Когда мы прибыли на эту станцию, она носила следы разрушений, причиненных боем: валялись разбитые повозки, ящики из-под амуниции и гильзы от патронов. Но ни одного живого существа мы не встретили, храбрые «дрозды» ушли вперед, не особенно заботясь о своем тыле; видимо, у них всякий боец был на счету.
Вскоре после этого пришло известие с правого берега Днепра, что наступление марковцев захлебнулось, что кубанцы, наткнувшись на массы подошедших с Польского фронта буденновцев, потерпели неудачу и что, самое ужасное, они потеряли убитым своего командира генерала Бабиева, мчавшегося, по обыкновению, в лаве с обнаженной шашкой в левой руке и с поводьями в зубах.
Чувствовалось, что происходит какое-то перемещение сил и переоценка ценностей. Внезапно вынырнул из плавней и перешел на нашу сторону до сих пор боровшийся против нас «зеленый» отряд Володина. Перепуганные жители города с тревогой смотрели из окон, как разношерстная конная банда, включавшая значительное число китайцев и кавказцев, с песнями продефилировала по главной улице Александровска. Впрочем, спустя некоторое время эта банда была обезоружена, а сам Володин попал под полевой суд и был расстрелян. Но чувствовалось, что обитатели плавней считают своим главным противником не нас, а большевиков.
Вдруг штабу корпуса было приказано оставить Александровск и перейти в Северную Таврию. После нескольких переходов, под начинавшим уже хмуриться осенним небом, инспекторская часть штаба корпуса разместилась довольно удобно в большом селе Серагозы; снова пошло писание рапортов касательно производства в следующие чины офицеров корпуса. Выглянув как-то в окошко, я увидел покрытую пылью тачанку, а в ней завернутого в бурку начальника Корниловской дивизии генерала Скоблина. Подошел начдив Дроздовской дивизии генерал Туркул. Между ними начался разговор, в который я, конечно, не вслушивался. Вдруг Скоблин безнадежно махнул рукой и громко произнес: «Не могу больше… Я совсем болен и еле сижу в повозке, уже не говоря о том, чтобы сесть на коня. Прощай, дружище!»
По штабу пронеслись тревожные вести. Стоявший против Каховки 2-й корпус генерала Витковского был атакован подавляющими силами подошедшей с Польского фронта армии Буденного и откатился к Перекопскому валу. Одновременно большевики напали на расположенную возле Никополя Корниловскую дивизию, прорвали ее фронт и большими массами переправились через Днепр. Взглянув на карту, даже мало искушенный в стратегии офицер должен был прийти к неутешительным выводам. Конец, может быть, еще не конец, но Северной Таврии удержать мы не сможем. Так думали обескураженные офицеры штаба корпуса.
Вдруг у входа в оперативное отделение остановилась знакомая плотная фигура генерала Кутепова. Вскоре после этого по штабу пронеслось известие, что на имевшем место военном совете принято решение — собрать в кулак все еще не потерявшие боеспособности части и бросить их во фланг буденновцам, сейчас уже прошедшим мимо Перекопа и двигающимся в восточном направлении, чтобы отрезать нашу армию от ухода в Крым. Не потерявшими боеспособности войсками после неудачи марковцев на правом берегу Днепра и самоубийства их командира генерала Третьякова, после страшных потерь корниловцев и 2-го корпуса под Каховкой оставались дроздовцы и некоторые части конницы. Собранный кулак должен был прижать красных к Сивашам — уничтожить или отогнать их назад к Каховке. Одновременно Донской корпус получил приказание атаковать буденновцев, прорвавшихся на восток.
Все это, впрочем, как будто не имело отношения к хозяйственной и инспекторской частям штаба корпуса, получившим приказание уложить свои бумаги на повозки и катить как можно скорее в Крым. «Начинается новая Крымская кампания, — заявил начальник штаба генерал Егоров своим штабным офицерам. — Мы должны сохранить свою штабную организацию, чтобы как можно скорее развернуть работу в Крыму. Было бы непростительно, если бы мы растеряли сейчас наши архивы, наших офицеров, наших писарей. Постарайтесь доставить все в порядке».
Старший адъютант инспекторской части капитан Карпызов{267}, капитан Шилов{268} и я собрали «инспекторскую часть» и погрузили ее на повозки. Ночь была морозная, лунная, и мы двинулись в путь. Повозок собралось около 50–60, так как с нами выехали также судебная и комендантская части, нестроевая рота и все сопровождавшие своих мужей жены офицеров штаба корпуса. Ехали по гладкой замерзшей грунтовой дороге довольно быстро, почти не задерживаясь. Когда взошедшее солнце начало согревать нас своими лучами, в степи показался, наконец, железнодорожный поселок Новая Алексеевка. Казалось, мы уже находились у входа в Крым. Далекий артиллерийский гул начал доноситься до нас все отчетливее и отчетливее. Фланговый удар генерала Кутепова давал о себе знать.
Когда мы въехали в Алексеевку, то застали коменданта и начальника станции в полном недоумении. До сих пор они чувствовали себя, так сказать, в глубоком тылу, и гул канонады был им совершенно непонятен. На станции стояли составы какого-то подвижного парка, охраняемые дюжиной солдат. Через станцию прошел раза три туда и обратно бронепоезд, который в конце концов куда-то скрылся.
При помощи начальника станции мы раздобыли себе припасов, пообедали, отдохнули и даже попытались связаться по телефону с Мелитополем и железнодорожной станцией на Чонгарском полуострове, но никаких указаний или информации ни с какой стороны нам получить не удалось. Положение для нас создалось весьма сомнительное, тем не менее, мы решили продолжать наш путь в Крым.
Между тем артиллерийская стрельба становилась все отчетливее. Привычное ухо могло уловить часто повторяемую очередь двух орудий. Затем все стихло. Наш обоз неуверенно двигался в южном направлении — в сторону Крыма. Вдруг из-за пригорка выскочил всадник. Он оказался нашим знакомым командиром конвоя генерала Кутепова капитаном Белевичем.
— Послушайте, капитан, — спросил кто-то из нас, — дорога в Крым через Чонгарский полуостров открыта или уже перерезана?
— Свободна, можете ехать, — ответил он не задумываясь.
— А что означает эта недавняя артиллерийская стрельба?
— Это ничего. Это наш артиллерийский взвод стрелял по прорывавшимся большевикам. Но сейчас никакой опасности нет.
Мы тронулись дальше. Не прошло и десяти минут, как нам навстречу выскочил второй всадник. То был вахмистр того же конвоя генерала Кутепова. На наш идентичный вопрос он коротко ответил: «Вы едете прямо в лапы красным. Их авангард всего в нескольких стах шагах отсюда, вот за тем пригорком. Не знаю, как вам удастся вырваться отсюда».
Не представляя из себя строевой части и имея в своем распоряжении всего лишь несколько случайных винтовок и револьверов, мы не заставили себя долго упрашивать. В один миг повозки были повернуты, и мы помчались в сторону Геническа. Вскоре нас нагнал эскадрон Одесского уланского полка{269}, посланный, очевидно, на усиление крохотного конвоя генерала Кутепова, сражавшегося против буденновцев. В конце концов было всего лишь 70 шашек и два орудия.
Выехав на вершину небольшого холма, открывшую нам вид на всю степь, мы увидели скакавшую полным карьером группу всадников, мчавшихся тоже в сторону Геническа, но по дороге, пролегавшей вдоль Сиваш ей. По нашей колонне пронеслись тревожные возгласы: «Смотрите, большевики! Они перережут нам дорогу!» Кое-кто с перепугу начал стрелять из винтовок. Ехавшие на повозках жены офицеров подняли крик, полный отчаяния. Некоторые просили своих мужей застрелить их, не желая попадать живыми в лапы красных. Командир эскадрона улан выслал несколько всадников на разведку, и через несколько минут те донесли, что мчавшаяся группа — это остаток конвоя генерала Кутепова. Тревога улеглась, и мы продолжали возможно быстро двигаться далее.
Но вот, слава Богу, Геническ! У въезда на мост стоит небольшая застава с пулеметами. Командир, капитан с озабоченным лицом, просматривает наши документы и приказывает пропустить. Наши повозки с грохотом въезжают на деревянный помост, вслед за подошедшими с другой стороны покрытыми потом и пылью конвойцами. Уланы получают приказание усилить заставу и вести разведку, чтобы вовремя обнаружить появление какой-нибудь колонны противника. До середины ночи ни одного выстрела, тишина. Затем подошедшая Донская дивизия двигается навстречу авангарду буденновцев.
Два дня езды по длинной, казавшейся бесконечной, Арабатской Стрелке, и мы, наконец, располагаемся в одной из немецких колоний в Крыму. Мы сидим с капитаном Карпызовым и усердно скрипим перьями. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.
— Я знаю, что ты пишешь, я прошу о том же, — говорит мне Коля Карпызов, поднимая рукава своего кителя с семью нашивками. — Рапорт о переводе в строй… Довольно колбасы! Надо скорее в строй, сейчас каждая винтовка на вес золота.
— Ладно, поступим к марковцам.
Приехавший из Симферополя писарь привез печальные известия. Все кончилось. Мой рапорт о переводе в строй мне вернул генерал Егоров в Севастополе, когда я грузил мои пожитки на пароход «Саратов».
Прощай, Родина! Прощай, дорогая русская земля, политая нашей кровью и усеянная трупами наших родственников и друзей.