Таинственный слух о каком-то походе в глубь Брянского леса взволновал и ребят и девчат машковской школы. Передавали, будто бы сам Сергей Петрович сказал однажды братьям Цыгановым, Пете и Паше:

– Что за интерес взрослым ребятам собираться на новогоднюю елку? В душном помещении, при искусственном костре кружиться в тесноте вокруг мертвого дерева, украшенного безделушками… Я вот под Новый год встану на лыжи, заберусь в глубь леса и проведу новогоднюю ночь под живой, густой елью, осыпанной снегом! Вот это будет елка!

Братья Цыгановы сразу же заявили:

– Сергей Петрович, и мы с вами!

– Вас родители не пустят.

– Да как же не пустят? С учителем географии и истории нас на край света пустят… У нас родители любят, чтобы мы закалялись. У нас коньки, лыжи… Ружье на двоих!

Сергей Петрович пообещал взять ребят с собой. Но потребовал с них молчания. В таком походе могут участвовать только избранные.

Братья крепко хранили тайну, так крепко, что ни один человек толком не узнал, что за поход, к какой елке, в какую глубину леса. Носились только смутные слухи, что никого брать не будут. Петя и Паша сосредоточенно отмалчивались, а сами готовили патроны и черные сухари, посыпанные тертым сыром или крупной солью…

Чем больше братья молчали, тем больше все вокруг говорили. И договорились до того, что и елка-то эта особенная, что Сергей Петрович пойдет и поведет избранных не просто к первой попавшейся, а к елке, под которой скрыта тайна брянских партизан.

Сестры Ершовы, Нина и Зина, так переживали, боясь не попасть в поход, потому что девочек брать не будут, что скатывались на лыжах с самого крутого обрыва Школьного оврага да еще норовили пронестись перед самым носом Сергея Петровича, когда он возвращался домой после уроков.

Каждый раз, стоя на краю обрыва, они испытывали леденящий душу страх и каждый раз, завидев Сергея Петровича, спускающегося по тропинке в овраг в своей солдатской шинельке нараспашку, с тетрадками учеников под мышкой, глотнув воздуху и зажмурив глаза, отталкивались палками и ухали вниз… И храбрость их была вознаграждена. Однажды Петя Цыганов, хмуря брови, скороговоркой сообщил им:

– Готовьтесь… И подготовьте родителей… День будет объявлен особо… Да, не забудьте языки.

– Что – языки? – шепотом переспросили девочки.

– Подвязать языки!

В другой раз девчата так отбрили бы Петю за его глупую шутку, что ему не поздоровилось бы, но в этих обстоятельствах они невольно прикусили язычки… И только прошипели: «Тсс!» Потому что мимо прошла Поля Кузнецова, подозрительно поглядывая в их сторону… А уж у нее язычок подвешен так, что звонит звонче всех в школе…

Она действительно сгорала от любопытства и так переволновалась, что не может узнать тайну лесного похода, что схватила двойку по математике, которую едва выправила, добившись, чтобы переспросили…

По слухам, накануне каникул отряд лыжников, избранных для похода, был составлен из самых надежных ребят.

Кто эти счастливцы? Сказать было трудно. Догадаться можно было только по тому, что некоторые очень уж были замкнуты, нелюбопытны и на все вопросы отмалчивались с загадочным видом.

Известный двоечник Валя Щупкин, совершенно отчаявшийся попасть в число избранных из-за своих отвратительных отметок, организовал даже отряд диких, в который выше троечников не брал. Он задумал коварный ход – как только тронется отряд Сергея Петровича в глубь Брянского леса, тайком скользнуть за ним следом, став на лыжи… И неожиданно очутиться под таинственной елкой, к общему удивлению! Знай наших!

Щупкин даже не скрывал своего злостного намерения и демонстративно тренировал в лыжной ходьбе свою дикую команду. У всех на виду вынимал из карманов и громко грыз черные сухари с запекшимся сыром.

И все-таки Щупкин прозевал.

Сергей Петрович вышел в поход, как и предполагалось, в канун Нового года… Но так рано на рассвете, еще потемну, когда дикие двоечники спали сладким сном.

Только среди дня они заметили отсутствие некоторых ребят и девчат, а затем отыскали лыжный след, глубоко врезанный многими лыжами в пышные снега над Школьным оврагом. Лыжня уходила в загадочно синеющую даль Брянского леса.

Дикие собрались так шумно и тронулись в погоню в таком беспорядке, что забыли все до единого заготовленные для похода черные сухари!

Вначале неслись врассыпную, как попало. Каждому хотелось опередить других. А потом притомились. Стали отставать, становиться на лыжню. А когда подошли к лесу – растянулись на целый километр.

Щупкин, не оглядываясь, шел впереди всех, как самый сильный, встряхивая чубом, чтобы поправить шапку, сползавшую на глаза. Ему и дела не было до отстающих.

И когда Всева Чернышёв, лучший его приятель, захныкал и попросил снизить темп, Щупкин зло ответил:

– Ну и поворачивай лыжи! Возиться тут с тобой некогда, неженка!

Всева повернул обратно и с ревом поплелся домой. Он так горько плакал, что даже варежки намокли от слёз, хоть выжми.

А за ним повернули лыжи Геня Сушкин, Витя Теплов.

И как они добрели обратно, кто их знает.

Дикие спешили вперед, не оглядываясь, подавив в себе чувство жалости к слабым…

Из лесу повернули остальные ребята, и в конце концов с вожаком остался лишь один его дружок, Сеня Замотаев. Это был сильный паренек, тоже не из отличников учебы, но отличный лыжник.

Стал уже приуставать и сам Щупкин.

– Далеко проскочили, – говорил он, отирая пот рукавом и вглядываясь в лыжню, терявшуюся среди сосен и елей.

И совсем приуныл, когда обнаружились следы привала отряда Сергея Петровича. На берегу лесного ручья был притоптан снег, устроены сиденья из еловых ветвей.

– Значит, далеко еще им идти, если они так долго отдыхали, – верно заключил Щупкин, почесывая затылок.

– Значит, идут не к простой, а к особой елке, в которой какая-то тайна, – рассудил Сеня Замотаев. – Может, повернем? – спросил он неуверенно.

– Я назад не дойду не поемши, – облизнулся Щупкин, наблюдая, как синички подбирали крошки еды, оставшейся на месте привала лыжников: очевидно, они неплохо закусили. – Все равно вперед! – сказал обозленный Щупкин и тронул лыжи.

Подтянув потуже живот, тронулся за ним Замотаев.

Сумерки в лесу быстро сгущались, но все же лыжный след, глубоко вдавленный в пышные сугробы, был хорошо заметен.

На пути попался ребятам огромный овраг с крутыми безлесными склонами. Тут бы и скатиться с крутой горы, но Сергей Петрович повел своих лыжников почему-то наискосок и, осторожно спустив лыжную команду по длинной кривой, совершил такой же пологий подъем на ту сторону. Получился зигзаг в несколько километров.

– Смотри, какой они длинный обход сделали! – указал Замотаев.

– Понятно, – ответил Щупкин, – ведь с ними девчонки… Где им с такой горы. А мы – напрямик!

Приятели, не раздумывая, тронули лыжи и помчались. Ох и гора, дух захватило! Летят как на крыльях.

Вдруг у самого подножия что-то случилось с Замотаевым, обогнавшим своего вожака. Щупкин увидел, как он подпрыгнул, выброшенный страшной силой в воздух, перевернулся вверх тормашками, так что с ног слетели валенки, и зарылся в сугробы, подняв снежный вихрь.

Щупкин рассмеялся и в то же время увидел перед собой пенек, скрытый снежной шапкой. Успел увернуться, но врезался в другой со всего разлета. Удар! Треск лыж. Взлет вверх… Еще удар, боком обо что-то твердое. Нестерпимая боль в бедре… И Щупкин потерял сознание.

Когда он пришел в себя, над ним стоял горько плачущий Замотаев и тормошил его, приговаривая:

– Щупкин… не умирай… мы и так пропали!

Щупкин и не думал умирать. Но, когда он попытался подняться, все тело пронзила такая боль, что он только крякнул и, стиснув зубы, упал в снег.

– Мои лыжи вдребезги! Твои – в щепки… Я летел. Ты летел. Я – в мягкий сугроб, а ты – прямо на пенек! Я еще жив, а ты убился! – причитал Замотаев.

Щупкин огляделся. Оказывается, они скатились прямо на лесную вырубку. Весь склон оврага был усеян пеньками, запорошенными снегом.

Еще раз попытался Щупкин приподняться и не смог.

Одна нога была словно чужая, не слушалась, не двигалась, а боль в бедре и в боку была такая, что у терпеливого Щупкина текли слезы.

– Не будь девчонкой, чего ревешь? – сказал он Замотаеву. – Иди пешком по лыжне. Скажи Сергею Петровичу, что я тут… Дожидаюсь. Соберись с духом, ну!

И Сеня собрался с духом. Он снял с себя полушубок, подложил под Щупкина, чтобы тот не замерз, лежа на снегу, – ему-то, Замотаеву, на ходу и в пиджаке жарко будет, – и, вооружившись уцелевшими лыжными палками, пошел.

Перочинный ножик он оставил Щупкину, чтобы тот, в случае чего, отбивался от волков.

Одному по лесу было страшно, но еще страшней было, что он не успеет спасти Щупкина и тот замёрзнет. Или просто умрет.

Идти без лыж было трудно. Пот лил с него градом. Он совсем выбился из сил и готов был упасть, заплакать и умереть раньше Щупкина.

И наверное, так бы и сделал, если бы в самую тяжкую минуту вдруг не заметил в чаще леса огонек.

А затем почуял приятный запах дымка. Это костер!

А там ребята и Сергей Петрович!

И Замотаев, собрав последние силы, двинулся на огонек.

Долго, очень долго шел он, утопая в снегу, едва передвигая ноги. И когда вышел на лесное озеро, на берегу которого возвышалась огромная ель, увидел костер, а вокруг него фигуры лыжников. Но Замотаев даже не мог крикнуть. Подошел, как бесплотная тень, и прислонился к дереву, чтобы не упасть. Так он ослаб.

Ребята его не замечали. Они сидели полукругом у огня, подстелив еловые ветви, и смотрели на Сергея Петровича.

А он рассказывал им про тайну огромной ели, которая возвышалась над ними, громадная, густая, держа на своих ветвях груды снега.

Это было так интересно, что Замотаев стал слушать.

– Поскольку выбросился я на небольшой высоте, парашют не успел раскрыться… – рассказывал учитель. – Только то меня и спасло, что зацепился парашют за вершину этой вот высокой ели… Она спружинила. Это ослабило мой удар о землю… Да и снег немножко смягчил. Я ударился правым боком… Сломал бедро, сломал ключицу. Но остался жив. И сгоряча успел спрятаться под елку и прижаться к ее стволу. И тут она меня еще раз спасла.

Один из фашистских летчиков, что гнались за нами, спикировал и ударил мне вдогонку из всех пушек и пулеметов. Сноп огня пронесся мимо меня… щеки опалило. Но те снаряды и пули, что должны были попасть прямо в меня, приняла на себя ель. Они увязли в ее громадной смолистой толщине… Вы видели и сейчас еще на ее ранах большие смолистые наплывы.

Спасла она меня и в третий раз. Партизаны издалека увидели на ее ветвях изорванные полотнища парашюта. Опоздай они немного – съели бы меня волки!

При этом слове умаявшийся Замотаев сразу пришел в себя и, набрав воздуху в легкие, с трудом крикнул:

– Волки!

Правда, крик его прозвучал слабо и жалко, как писк, но у костра услышали.

– Кто здесь? – тревожно спросил Сергей Петрович, вглядываясь в зимний сумрак.

Но у Сени не нашлось сил, чтобы ответить, и когда он повалился на руки подбежавших школьников, сумел только прошептать:

– Щупкина… волки!

И хорошо, что склонился он как раз в сторону слух-менной и голосистой Поли Кузнецовой. Сразу уловив, в чем дело, она зазвонила на весь лес:

– Ой-ой-ой! Товарищи! На Щупкина напали волки! Сенька… полушубком отделался… А Щупкина едят самого!

Что тут поднялось! Все кричали, шумели, тормошили Замотаева. Но Сеня лежал в обмороке и был глух и нем, как мертвая царевна, надкусившая заколдованное яблоко. Только румянец, пылавший на его щеках, говорил, что он жив.

Выстрелом из ружья Сергей Петрович усмирил шум.

Быстро распорядился он, кому дежурить у костра и приводить в чувство Замотаева, кому идти по его следам на помощь Щупкину.

Первыми стали на след братья Цыгановы, Петр и Павел. Петр – с ружьем наготове, Павел – с патронташем через плечо.

Но волков обнаружить не удалось. А Щупкина нашли у того самого пенька, о который он разбился при падении, на склоне оврага. У него оказался сильный ушиб бедра и вывих ступни. Вся нога распухла. Пришлось соорудить носилки из ветвей и нести его в лагерь. Путь был нелегок, хотя несли попеременно.

Щупкин был молчалив, зол и подал голос только тогда, когда Сергей Петрович резким рывком вправил ему вывихнутую ступню при свете костра.

Конечно, праздник был этим неладным приключением испорчен.

Но всё же школьные электрики украсили ветви великанской елки разноцветными лампочками, и они засверкали под током принесенной с собой батарейки. Школьные музыканты сыграли на мандолине и балалайке. И все вместе, девчата и ребята, взявшись за руки, поводили хоровод.

Щупкин смотрел на все это, лежа в палатке на груде хвои.

А Замотаев от обморока перешел ко сну и храпел в шалаше, как дома на печке. Он проспал все веселье вокруг елки. Даже не проснулся, когда в заключение взялись за руки все лыжники и исполнили хоровую песню, коллективно сочиненную сестрами Ершовыми:

Вернулись лыжники на следующий день, переночевав в двух шалашах, построенных в лесу под елкой, и заправившись на дорогу кулешом, сваренным на костре из пшена и сала.

Замотаев дошел сам, получив запасные лыжи, а Щупкина привезли, так же как когда-то партизаны привезли в свой лагерь найденного под елкой Сергея Петровича. На две лыжи, соединенные вместе, наложили еловых веток, и Щупкин ехал на них спокойно, как в санях. И это ему весьма льстило.

И хотя он вскоре поправился, из-за него были большие неприятности. Из района приезжала комиссия. Разбирала лыжный поход к елке как чрезвычайное происшествие. Сергею Петровичу поставили на вид. Хотели даже снять с работы.

Ребята письмо написали в его защиту.

И вынесли свое тайное, нигде не записанное, устное решение:

«Не считать того настоящим пионером, кто в новогоднюю ночь не побывает у партизанской елки!»

И что вы думаете, вот с тех самых пор в Машковской школе так и установилось – под Новый год совершать этот трудный снежный поход в Брянский лес, не рубить, не губить молодые елки, а убирать, наряжать и славить могучую живую заповедную ель.