В тот решающий 1919 год, когда Добровольческая армия рвалась к Москве, я был послан штабом главнокомандующего курьером в город Харьков для передачи секретных бумаг подпольным антикоммунистическим организациям.
Почему, собственно говоря, я и подобные мне юнцы добровольно шли на эти отчаянные, полные смертельной опасности командировки в пасть врага, врага беспощадного, жестокого и хитрого? Обыкновенная служба в армии, бесконечные бои и походы, недосыпания уже не вызывали ничего, кроме сознания неизбежности. Хотелось сделать что-то необычайное, как-то прославиться, ускорить победу над врагом. Лишняя пуля, выпущенная или полученная, не играла никакой роли.
Жажда необычайных приключений и подвигов — захватить в плен Троцкого, убить Ленина, взорвать красный бронепоезд — волновала пылкие головы идейной молодежи. Фронт и тыл Красной армии усиленно охранялся, и ЧК арестовывала всех, захваченных в прифронтовой полосе. Тысячи русских патриотов погибли в попытках пробраться в Добровольческую армию, десятки разведчиков погибли, не выполнив своих заданий, но для молодости нет ничего невозможного!
Сама жизнь и наблюдательность научили, как нужно было действовать, когда нужно было быть налегке, без каких бы то ни было вещей, а когда нужно было изображать мешочника. Нужно было подражать виду и поведению красных: наглый вид, заломленная набекрень шапка, насыщенный ругательствами разговор были самым надежным рецептом для успеха.
В мае 1919 года я явился к командиру Марковской офицерской роты, занимавшей участок фронта по Северному Донцу. Предъявив ему документы, объяснив, кто я и куда иду, я просил его совета и помощи для перехода фронта. На его участке фронта большевики не проявляли особой активности, почему я и избрал этот участок как самый подходящий для перехода.
Командир роты вызвал двух рослых марковцев и объяснил им, в чем дело. Оба они с большим энтузиазмом принялись обсуждать со мной детали предстоявшего действия. Оказалось, что они нашли и починили затопленную лодчонку и уже готовились для разведки на красный берег. Есть одно место, по их предположению, наиболее безопасное для перехода, где река сужается и делает изгиб, где стоит только один красный пулемет, а берег покрыт кустарником и мелким лесом.
Легли спать не раздеваясь, прямо на полу; встали задолго до рассвета, выпили чаю с хлебом. Мне дали винтовку и пару ручных гранат. Командир роты пожелал нам удачи. Я передал ему все свои добровольческие документы, с тем чтобы он переслал их в разведывательное отделение штаба главнокомандующего с пометкой, что я перешел фронт там-то и там-то, а в случае неудачи «погиб при переходе». Душегубка, в которую мы втроем еле поместились, вполне соответствовала своему названию, данному ей моими спутниками, борт едва на ладонь возвышался над водой.
Была темная, тихая, теплая ночь, чуть журчала вода, квакали лягушки, булькала рыба. Согнувшись, почти лежа в лодке, мы оттолкнулись от берега; один марковец греб, стараясь не шуметь веслами. Мы вдвоем, держа винтовки наготове, слились с лодкой, стараясь, чтобы красные не заметили наших силуэтов.
Но все было тихо. Лодка бесшумно скользила по реке. Вот и вражеский берег, заросли кустарника и мелкого леса; вытаскиваем лодку в кусты и осторожно идем вперед, стараясь, чтобы не хрустело под ногами. Пройдя шагов сто, марковцы, пожелав мне счастливого возвращения, повернули к реке; я передал им винтовку и гранаты. Тьма кромешная. Осторожно иду по лесу, выхожу на проселочную дорогу, иду лесом параллельно дороге, шагах в пяти от нее. Идти трудно, кусты, заросли, болотистые места, много валежника. Начинает светать, рассчитываю, что отошел уже на 3–4 версты от реки. Иду по дороге, обошел кругом какое-то село. Равнина, издали видно, если кто-либо едет верхом или в телеге. Забираюсь в траву и лежу, пока они не проедут.
За селом нагнал какой-то обоз, едут беженцы, многие идут пешком; пристал к ним и благополучно дошел до большого села. Заночевал в избе крестьянина на окраине села. Обычные расспросы: откуда, куда идешь и т. д. Крестьянин боится прихода белых, я его успокаиваю, что белые мирных жителей не трогают. Легли спать. Изба — одна комната, хозяева в углу на кровати, а я на лавке лег не раздеваясь. Как я ни устал, прошел более 30 верст, прошлую ночь почти не спал, но возбужденное состояние и чрезмерная усталость не давали спать. Ночь была бесконечно долгая. Вдруг слышу шепот, крестьянин говорит своей дочке, девке лет восемнадцати:
— Беги в сельсовет и скажи комиссару, что у нас ночует «кадет».
Девка осторожно закрыла за собою дверь. Я тотчас же поднялся и вышел. На дворе уже светало, я видел, куда она пошла, и двинулся за нею. Оглядываюсь и вижу: крестьянин вышел из избы и наблюдает, куда я пошел. Скрывшись за углом, я пошел в противоположную сторону. Обойдя село стороной, шел полями, балками, проселочными дорогами, держась направления на северо-запад. Опять вышел на большую дорогу, по которой двигались обозы, беженцы гнали скот. К вечеру я был в Купянске и отправился прямо к вокзалу железной дороги.
У вокзала базар. Закусил на ходу и стал ходить по железнодорожным путям, подальше от вокзала. Нашел, что мне надо: составляется товарный поезд, собирающий угольные вагоны углярки. Вижу, как какие-то типы карабкаются в эти вагоны, спрашиваю, куда идет поезд. Шепотом отвечают: «Харьков, лезь сюда!» Через несколько минут я засыпан углем, торчит только голова, и разобраться, где голова, а где кусок угля, в темноте невозможно. Через полчаса поезд уже уходил. С потерей Донбасса красные испытывали недостаток угля и эвакуировали его скорыми поездами.
Когда мы проезжали мимо эшелонов матросов, отправляемых на фронт, слышны были пьяные крики, выстрелы, залихватски играли на гармошках «Яблочко». «Ну, — думаю, — пока что все идет хорошо. Нужно только держать язык за зубами». Мои спутники пытаются завязать со мной разговор, но я притворяюсь спящим. Поезд мчится без остановки. К утру поезд замедлил ход, мои спутники зашевелились и начали прыгать с поезда. Говорят мне:
— Подъезжаем к станции Мерефа, 18 верст от Харькова, там заставы, Чека, всех задерживают. Прыгай!
Я последовал их примеру и скрылся в густой траве, не желая продолжать с ними дальнейший путь. Обходя мосты, населенные места, пришел в Харьков под вечер. Добрался до вокзала, поел у лотков и пошел искать место для ночлега. Все пути были забиты составами бегущих большевиков. Найдя полуразбитый вагон в тупике, я влез в него и прекрасно выспался.
На другой день в условное время и место подошел к человеку, державшему в руке газету «Правда», который ежеминутно смотрел на часы. Я спросил его, который час, он сказал: «Ровно двенадцать». Я спросил его, могу ли я посмотреть его газету на несколько минут. На газете была сделана пометка — условный знак. Я отошел в сторону, будто читая газету, и, вложив в нее привезенное важное и секретное сообщение, вернул газету, поблагодарил, и мы разошлись в разные стороны. А документ этот на вид был совершенно безобиден: письмо к какой-то Марии Ивановне от ее подруги, сообщающее ей массу семейных новостей: у кого родились дети, когда, какие, их имена, кто куда из знакомых уехал и т. д. Письмо было зашифровано, и без ключа невозможно было понять, что в нем заключалось.
Согласно инструкции теперь я был свободен собирать сведения, которые могли быть полезны Добровольческой армии. В течение нескольких дней я обошел весь город вдоль и поперек, выяснил местоположение всевозможных советских учреждений. По городу были развешаны огромные плакаты. Троцкий призывал укреплять и защищать до последней капли крови «Красный Верден Харьков». Из газет я узнал, что учрежден Штаб Обороны и что организуется «Позиционное Строительство» и все специалисты призываются явиться в Штаб. Это дало мне идею.
Я отправился в Штаб Обороны, который помещался в здании Губисполкома. Впускают только по пропускам, опрашивают каждого посетителя, стоит очередь, главным образом, родственники справляются о судьбе арестованных.
Обхожу очередь и громогласно спрашиваю сидящего за столиком:
— Здесь помещается Штаб Обороны?
— Да, а что вам угодно, товарищ?
— Я желаю служить по постройке укреплений города.
— Очень приятно. Вот вам пропуск, третий этаж.
Дает клочок бумаги с печатью Чека.
Охрана пропускает беспрепятственно. Нахожу политического комиссара Позиционного строительства Харьковского укрепленного района. Тов. Френкель меня подробно расспрашивает. Я техник-чертежник, служил на Кавказском фронте по постройке позиций и составлению топографических карт, после войны служил на железной дороге в Донбассе, теперь белогвардейцы захватили город, где я работал, мне пришлось бежать, в чем был, и я хочу работать по обороне Харькова.
Френкель говорит, что главный инженер по укреплению Харькова Б. вызван в Москву для получения директив от Совнаркома. Услышав знакомую фамилию, я спрашиваю: а кто это Михаил или Александр Б.?
Комиссар изумлен, откуда я знаю М. Б.? Я пояснил, что служил под его начальством на фронте и он меня очень хорошо знает.
— Ну, тогда, конечно, вы можете считать себя на службе, как только вернется М. Б.
Решив действовать смелее, я говорю комиссару, что я никого в городе не знаю и у меня нет места для ночлега.
— Ну, это очень просто. Когда вы будете на службе, я вам реквизирую комнату, а пока вот вам разрешение ночевать в общежитии для приезжающих. Спуститесь этажом ниже, и начальник караульной команды вас устроит.
Я долго не мог заснуть, в голове роились всевозможные мысли: вот я работаю чертежником в Штабе, у меня все планы укреплений, тайком я делаю копии на кальке; когда все готово, перехожу фронт и передаю планы всех укреплений командующему Добровольческой армией… Молниеносным ударом добровольцы берут город, захвачены все комиссары, огромные склады оружия, десятки тысяч пленных…
Утром встречаю начальника караульной команды, он осведомляется, сколько времени я собираюсь здесь ночевать. Я объясняю ему, что меня приняли на службу в Штаб Обороны и, как только М. Б. вернется из Москвы, тов. Френкель обещал реквизировать для меня комнату.
Начальник, видимо бывший унтер, деловито говорит мне, что караульная команда сменяется каждые 24 часа, представляет меня заменяющему его и советует вернуться в комнату, в которой я спал, и прикрепить к кровати записку: «Занято X., служащим Штаба Обороны». Поблагодарив его, я быстро исполнил его совет и отправился изучать город.
Большевики уже эвакуировали город, спешно грузились подводы, железные дороги были забиты составами, улицы кишели народом, солдатами, дезертирами; по городу начались облавы, аресты, расстрелы, особенно отличалась в этом банда головорезов под названием «Чертова сотня». И мне один раз пришлось спасаться бегством от их облавы.
Каждый день я являлся к тов. Френкелю. М. Б. все еще не вернулся, комиссар, видимо, нервничал, и в один прекрасный день я застал его лихорадочно собирающим бумаги: белые подходят к городу и Штаб эвакуируется.
— Сегодня вечером в 8 часов быть на вокзале!
Я предложил помочь ему по сбору материалов, но он сказал, что все уже уложено… До города доносились отдаленные раскаты орудий. Город опустел.
Наступило 11 июня, был чудный летний день. Я был уже с утра на железной дороге и узнал, что поезда на север уже не идут, и железнодорожники говорили, что Белгород занят казаками, то есть путь отступления по железной дороге был отрезан. Эта новость меня сильно обрадовала, а когда я поднялся на Павловскую площадь, загремели выстрелы, застрекотал пулемет.
По Старо-Московской поднимались добровольцы, мелькали малиновые фуражки и погоны дроздовцев. На площадь из-за угла вылетел дымящийся броневик, и пулеметы открыли огонь вниз по Московской. Расстояние было не более двух кварталов, через несколько минут на середине улицы стояло орудие, которое открыло огонь по броневику. Броневик отошел. Все это я наблюдал, сидя в кустах у какого-то дома. Добровольцы медленно продвигались вверх по Московской улице, выбивая засевших большевиков из каждого дома, и, как только броневик вылетал на Московскую, по нему открывали орудийный огонь. Броневик, видимо, был в ловушке, он бросался во все боковые улицы, ища спасения, и возвращался на площадь.
Броневик остановился в 20 шагах от меня, из него шел дым и пар, видимо, радиатор был пробит, мотор кипел и чадил. На боковой стороне я прочел надпись красными буквами: «Товарищ Артем». Дверцы открылись, и озверевшие физиономии матросов высовывались, осматриваясь кругом, ища выхода с площади.
Меня внезапно осенила мысль: выход с площади был, матросы его только не знали! Я должен что-то сделать, чтобы броневик не ушел. Узкий кривой переулок шел с площади между домами к каменной лестнице, которая шла к вокзалу. Лестница была широкая и очень пологая, каждая ступенька фута три, и броневик мог легко по ней спуститься.
Броневик с грохотом помчался дальше. Перебегая от подъезда к подъезду, я добрался до переулка. На нем ни души. Вот и моя цель — задний двор пожарной команды. Тяжелые железные решетчатые ворота были заперты, во дворе, в нескольких саженях от ворот, стояла огромная пожарная телега; отодвинув засов, я распахнул ворота на улицу, они были сделаны так, что открывались и вовнутрь, и на улицу. Открытые ворота почти преградили проход по переулку. Подбежав к телеге, я пытался вытолкнуть ее на улицу, но сдвинуть тяжелую телегу с места оказалось мне не под силу: как я ни старался раскачивать ее, она двигалась в обратную сторону — двор имел скат от ворот. На пожарном дворе ни души, да и вряд ли кто-либо помог бы мне!
Пулеметная стрельба усиливалась, и я услышал шум мотора броневика, нашедшего, наконец, переулок. Выглядываю из-за стены и вижу, что броневик остановился, издали увидев преграждавшую путь решетку, и начал пятиться назад. Они не заметили, что это были только распахнутые ворота!
Я снова пробрался на площадь. Дымящийся броневик стоял у сбитого фонаря, дверцы распахнуты, убитый матрос лежал в нескольких шагах. Остальные, видимо, бежали. С горечью смотрел я на Георгиевскую ленту бескозырки, лежавшей на земле, в крови. Невольно я поднял ее. Золотыми буквами надпись: «Черноморский флотский экипаж». Какая жестокая несправедливость! Гордость России, покрывший себя неувядаемой славой Черноморский флот, а матрос этого флота был самым лютым врагом России и меня! Сняв ленту с бескозырки, я сунул ее в карман. На Московской все еще шел бой с засевшими большевиками. Решив, что город уже взят добровольцами, я быстро, почти бегом бросился к Губисполкому, который находился на Епархиальной, 29, улице, параллельной Сумской, главной улице города.
Около театра шел бой, и я попал в перекрестный огонь, мне пришлось спасаться в каком-то не то ящике, не то собачьей конуре. Разгоряченный, я не замечал, что улицы пусты и шум боя затихает. Добежав до огромного здания Губисполкома, я нашел его покинутым: разбросанная мебель, масса порванной в клочки бумаги.
Бросился к подвалам Чека. Кругом трупы, кровь и стоны! Всех заключенных большевики пристрелили, некоторые из них еще живы.
Как сумасшедший я выскочил из этого ада и бросился бежать к Сумской.
У ворот каменного особняка стояла пара часовых-кубанцев в бурках. Обрадованный, я подбежал к ним и торопливо спросил, где их командир. Они указали на дом. Вот, думаю, орлы наши кубанцы уже захватили эту часть города и устроились в богатом особняке. По широкой лестнице я вбежал на террасу, у дверей меня встретил огромного роста кубанец, очевидно офицер, в бурке. На мой вопрос, он ли командир, отвечает утвердительно. Торопясь, объясняю ему, что в квартале отсюда, в здании Губисполкома, большевики перебили всех заключенных, многие из них еще живы, но истекают кровью, нужно немедленно послать доктора и санитаров, некоторых еще можно спасти.
Кубанец ничего не отвечает и смотрит на меня подозрительно. Я в одежде мастерового, на фуражке у меня клочок белой бумаги.
— А кто вы такой?
— Я корниловец, разведчик штаба главнокомандующего.
Вижу, что кубанец чем-то озабочен и оглядывается в комнату, откуда он вышел. Невольно и я, следуя его взгляду, смотрю в комнату. С яркого солнечного дня я смотрю в темную комнату и неясно вижу большой длинный стол и сидящих за ним военных; некоторые из них встают.
Кубанец смотрит на меня и громко спрашивает:
— Вы знаете, кто я?
— Нет, — отвечаю и думаю: «Видимо, один из новоиспеченных кубанских генералов, и сейчас здесь происходит какое-то важное заседание».
Снова он спрашивает:
— А вы знаете, кто я? — и с этими словами раздвигает полы бурки, и на груди его алеет красная звезда. — Я командир советского Южного Стрелкового полка!..
Если бы подо мной разверзлась земля, я был бы менее поражен. В течение следующих нескольких секунд у меня в голове промелькнуло столько мыслей, что единственный раз в жизни я был готов умереть от стыда за себя. Как глупо попался! И в последнюю минуту!
Как я не сообразил, почему кубанцы в бурках в летний жаркий день? Погон-то я не видел! Считая, что бой на Павловской площади кончен, я решил, что город уже взят добровольцами. Я чувствую себя ошалелым.
Кубанец вталкивает меня в дом. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я вижу красных командиров, поднимающихся с мест, отстегивающих кобуры и направляющихся ко мне.
Сознание, что мне осталось жить несколько минут, не мешало мне наблюдать за каждым движением моих врагов, инстинктивно я прижался спиной к стене, страшась удара сзади. Мысли работали ускоренно, я уже пришел в себя и только рассчитывал, как я смогу ударить ногой в место ниже живота моего убийцу.
Вижу, что нашлись другие командиры, которые удерживают особенно ретивых, держат их за руки и не дают им возможности тут же прикончить меня. Ага, думаю, очевидно, они хотят меня допросить, а потом выведут во двор.
Кубанец что-то говорит, в комнате среди военных происходит еще большее смятение. Так же как и я, кубанец наблюдает за происходящим в комнате, подходит ко мне ближе; мне стоило большого усилия не ударить его, но он не проявляет никакого намерения убить меня.
Убедившись, что казнь на время отсрочена, я опять сосредоточиваю свое внимание на кубанце.
— Так вы говорите, что вы корниловец, а знаете ли вы, что вас ожидает?
— А знаете ли вы, что вас ожидает? — с отчаянием кричу я. — Павловская площадь взята добровольцами, «Товарищ Артем» разбит, вот лента с матроса! Город окружен добровольцами, отсюда живыми вы не уйдете! Что вы здесь делаете?
— Мой полк в засаде, десять пулеметов расставлены по улице на крышах, за заборами; они только ждут сигнала от меня!
Мне стало противно жить! На секунду я задумался… Конец… Кубанец, видимо, забавляется моим отчаянием, смотрит на своих, кивает головой и, показывая на себя, снова вопрошает:
— А вы знаете, кто я?
Я молчу и только с ненавистью смотрю в его глаза, но, странное дело, я вижу серые, добрые глаза, с лукавым огоньком смотрящие на меня.
— Я сотник Канков, офицер Текинского полка{80}, вывезший генерала Корнилова из Быхова, и я, и мой полк желаем перейти на сторону Добровольческой армии…
Что я пережил в этот момент, могут понять только воскресшие из мертвых! В комнате поднялась свалка, крики, шум. Раздались выстрелы, кого-то били по голове револьверами, и те, которые несколько минут назад хотели быть моими палачами, были сами прикончены.
Что произошло в течение следующих нескольких минут, не поддается описанию. Меня окружили со всех сторон, мне жали руки, хлопали по плечу, обнимали, у многих были слезы на глазах; но вбежал часовой и закричал:
— Добровольцы идут!
Канков схватил меня за руки и изменившимся голосом говорил:
— Теперь дело за вами, переводите нас на сторону добровольцев!
Кричу:
— Давайте мне белую простыню или скатерть!
Через минуту у меня в руках была огромная белая скатерть.
Канков говорит:
— У нас есть кое-что получше!
И из распоротой подушки вытаскивается трехцветный флаг. Присутствующие все страшно заняты: из самых невероятных мест вытаскиваются погоны и торопливо прицепляются, прикалываются к плечам. У многих их нет, я советую прикреплять белые повязки на фуражки, шапки, рукава. Нельзя терять ни одной минуты, пробегают последние красные.
Решаем, что наступил момент, распахиваем ворота, и четыре человека выбегают на середину улицы: Канков и его сводный брат Б. держат трехцветный флаг, я и сестра милосердия размахиваем скатертью.
Просвистели последние пули, и наступило жуткое молчание. В полуквартале от нас идут добровольцы, краснеют погоны на плечах, жмутся к стенкам. Вижу к нам идет по середине улицы молодой офицер: загорелое, потное, пыльное лицо, в руках наган. Я выхожу вперед, отдаю честь и представляюсь:
— Разведчик штаба главнокомандующего такой-то. Командир советского стрелкового полка сотник Канков, бывший офицер Текинского полка, вывезшего Корнилова из Быхова, перешел со всем полком на нашу сторону!
Лицо поручика расплывается в радостную улыбку. Все жмут ему руку. Подошедшие цепи добровольцев, улыбаясь, наблюдают происходящее. Поручик уже деловито спрашивает, из кого состоит полк. Офицеры, казаки, вольноопределяющиеся — Канков ручается за каждого из них. Несколько коммунистов, политруков и командиров уже ликвидированы. Я подтверждаю этот факт.
Спрашиваю поручика, какого он полка и его фамилию.
— Сводного стрелкового, поручик X.
Он спрашивает Канкова:
— Сколько человек вы можете выставить сейчас?
— Человек сто, остальные сидят на крышах и в подворотнях с десятью пулеметами. Я пойду впереди ваших цепей во избежание каких бы то ни было несчастных случаев.
Пулеметчики радостно приветствуют своего командира и добровольцев. Красные бежали, не задерживаясь. Город был взят.
Канков поручил двум своим офицерам не отходить от меня ни на шаг.
— Он наш живой свидетель.
Вечером в особняке был устроен пир. Все, что было на складе полка, было выложено на стол: водка, вино. Я сидел рядом с Канковым, тут же были офицеры-добровольцы, встретившие своих однополчан.
Я невольно смотрел на пол: ковры были убраны и только темные пятна на полу напоминали мне, что, если бы судьбе было угодно, от меня также осталось бы только мокрое пятно…
Канков оживленно рассказывал, как в течение долгого времени он собирал всех, кто ненавидел большевиков. Собрал их в полк, ввел дисциплину. Его полк считался одним из самых надежных советских полков, хотя занимался главным образом охраной сахарного производства и ни в одном бою против добровольцев не участвовал, а только ждал удобного случая для перехода на нашу сторону. Когда ворвался к ним, он принял меня за подосланного коммунистами для проверки их надежности. И только убедившись, что перед ним настоящий доброволец, он решил, что момент для перехода наступил. Он говорил мне:
— Вы с такой гордостью заявили, что вы корниловец, что я убедился, что вы настоящий доброволец. Но если бы вы могли посмотреть на самого себя, когда я заявил, что я командир советского полка! У вас в глазах было такое отчаяние, что я еле смог удержаться, чтобы сказать вам правду. Только после того, как все коммунисты были обезврежены, я открылся вам, и вы засияли, как будто воскресли из мертвых! Жаль, что вы не пришли на десять минут раньше, мы захватили бы главковерха Межлаука и главу Чека Саенко. Они ушли через заднюю калитку за несколько минут до вашего появления!.. Да, забыл вам сказать: я послал сестру милосердия и нескольких санитаров, но они смогли спасти только двух человек из подвалов Губисполкома…
Канков интересовался, остался ли в живых кто-либо из офицеров Текинского полка. Я сообщил ему, что хан Хаджиев{81}, ротмистр Арон{82}, корнет Мистулов{83} и несколько всадников-текинцев были в конвое генерала Корнилова в Кубанском походе. О походе они ничего не знали. Он рассказывал, как погиб Текинский полк и как он и остатки 1-го эскадрона попали в плен к красным, как над ними издевались, но теперь он им отомстит за все.
Дня через два Канков получил предписание явиться к генералу Витковскому{84}. Канков, его сводный брат, я и еще один офицер отправились в гостиницу, где находился штаб Дроздовской дивизии. Генерал интересовался составом полка и его боеспособностью, расспрашивал о советских частях и т. д. Наконец Канков доложил генералу, как произошел их переход на сторону Добровольческой армии, описал мое причастие к этому и просил генерала представить меня к награждению Георгиевским крестом. Генерал с любопытством осматривает меня, задает несколько вопросов и, слегка улыбаясь, говорит, что за такое дело в Добровольческой армии Георгиевских крестов не дают.
Спустя несколько лет, находясь в Константинополе, я случайно ночью на Пера встретил брата Канкова, который меня узнал и встретил как старого друга. Много интересного рассказал он о своем брате, который погиб в бою под Сумами, несколько недель спустя после перехода; много говорил об их подрывной работе в Красной армии, но об этом, может быть, напишет кто-нибудь из оставшихся в живых участников этой эпопеи.
И много лет спустя в разных городах Европы и Америки, когда я посещал русские церкви или присутствовал на общественных собраниях, иногда ко мне подходили совершенно незнакомые мне люди, крепко жали руки и на мои недоумевающие взгляды шептали:
— А помните 19-й год? Харьков, Канков, Южный стрелковый полк?!
Много лет спустя адъютант генерала Корнилова, хан Хаджиев, бывший офицер Текинского полка, подтвердил, что Канков был в полку и после боя 26 ноября 1917 года с остатками 1-го эскадрона сдался большевикам.
Прошло почти полстолетия, многое изменилось в жизни, исчезли великие империи, великие потрясения изменили лицо мира, ушла молодость, ушли в невозвратные походы друзья… Неумолимое время затуманило целые годы жизни, но то, что произошло в 1917–1918 — 1919–1920 годах, ярко живет в памяти.
Недавно мне, как представителю одной из старейших организаций бывших военных, пришлось присутствовать на празднике Георгиевских кавалеров. На банкете неожиданно встретил генерал Витковского, напомнил ему свой случай и его отрицательное отношение к предложению наградить меня Георгиевским крестом. С еле уловимой улыбкой генерал вспомнил нашу встречу в Харькове, заинтересовался судьбой Канкова:
— Кажется, он плохо кончил?
— Был убит в бою под Сумами!
P. S. Из офицеров Текинского полка осталось в живых за границей три человека: поручик хан Хаджиев, корнет Г. Мистулов и поручик Бровчинский.