Как рассказать о том, что такое война у подножия хребта Тунтури? Здесь, на склонах хребта Тунтури, на полуострове, что зовется Рыбачий, у берегов холодного моря стояли люди, стояли насмерть. Здесь держали они оборону города Мурманска. Оборона. Какое страшное слово! Дни, недели и месяцы ожидания. Оборона – лето без солнца, почти без лун, тусклое белое небо, распростертое над землянками. Небо, лежащее над горами, над горным хребтом без деревьев и без кустарников. Когда зима, тундровый снег становится, должно быть, тверже, воздух каленее… Небо чернее. Большое черное небо над белой землей. Два-три брезжущих светом часа.

Ночи долги, как месяцы. Изредка коротким пожаром затеплится в небе северное сияние. Но и оно, говорят, тускловатое, не такое, как на Северном полюсе. Тусклое и короткое.

И снова ночь, ночь…

Тот кустарник, что рос на равнине, давно обломан. Им топили печку-времянку. А новый кустарник не поднимался, не вставал из земли. Куда там!.. Казалось, здесь нет земли, только снег, снег. Снег и камни.

Должно быть, когда-то, когда земля освобождалась от оледенения, она забыла об этом крае, об этой дальней точке своей. И вот остались на свете снега.

Черные камни на белой равнине. Не так чтобы густо они лежали. Нет, нет… Но все же одни на снегу, среди необозримых пространств снегов и вод. Черные, отшлифованные, облизанные ветрами, исхлестанные снегами.

Белая равнина, и черный камень. А еще дымок, дымок из трубы: жилье человека – землянка.

Дым похож на дыхание. Он бежит к небесам – жестоким, высоким, белым.

Бесконечность снега. Бесконечность земли. Бесконечность времени. Бесконечность неба.

И все это называется «оборона».

Противник сидел по другую сторону сопок, по другую сторону Тунтури.

Противнику было легче, чем нам. На той стороне Тунтури широкое, большое шоссе, соединявшее сопки с Норвегией, – шоссе, ведущее к финскому городку Петса́мо – русской старинной Печ疎 енге. Противнику беспрепятственно подвозили еду и боеприпасы…

Много времени спустя, перейдя в наступление, мы увидели, насколько благоустроеннее землянки противника. Ведь к подножию тех гор, что были заняты немцами, подходили грузовики…

С великим трудом мы экспортировали раненых на Большую землю…

…Полярный день. Вечный день. Ни луны, ни мглы, ни ночей, ни мхов, чтоб заделать щели в землянках. Хрупкие дверки подхватывал ветер. По слюдяным окошкам выбивала тихую дробь пурга. Ветры, ветры… И блеск ледяного солнца.

А печурки – чем их топить?

Кустарником.

Но где же набрать кустарника? Ведь кустарник на склонах гор обломан, оборван…

И все же в землянке упрямо горит огонь. От крошечной печки бегут красноватые всполохи. Из мглы выступают лица матросов.

Мы остановились в землянке-госпитале. Она делилась на несколько отсеков: в центре дома спали возвратившиеся с вахты матросы. Они спали не раздеваясь. Часть землянки, где нары (не для раненых, а для спящих), была как бы центром жилья. Подальше стоял топчанок хирурга Михаила Ивановича. За глаза его звали Мишуней. Все тонуло в дыму махорки. Безостановочно булькал на огне чайник. На длинной проволоке сушились портянки матросов.

Огонь коптилок отбрасывал неширокие, дрожащие, нетвердо очерченные круги. Из темноты раздавались стоны. Занавешенная тремя белейшими простынями, дремала в свету коптилки операционная.

У слюдяного окошка, где откидной стол‚ – вторая коптилка. Красноватый свет ее кажется дрожащим и робким.

Полушубками забиты щели в углах. Кое-где намело снегу.

Время от времени откидывается входная дверь. Вместе с клубящимся паром врывается в жилье человек.

– Доктор, меня слегка поцарапало, – смущенно говорит раненый.

На дворе все бело. Огромное колеблющееся пространство, видное на мгновение сквозь открывающуюся дверь… Все мглисто от неба до самой земли. На сугробы наваливаются сугробы. Над утоптанным, обледенелым снегом как бы вырастает новое, пухлое поколение снегов… Пурга. Она продиралась сквозь щели, пытаясь выломать слюду из окошка.

Люди, которые возвращались с вахты, шумно и вместе молча стряхивали тулупы. Снег растекался по полу, таял, бежал под нары большими лужами. Казалось, будто пурга молит нас, людей, об отдыхе и покое, стремится выдуть огонь из печи, погасить коптилки, упасть тулупом под нары и тоже спать, спать… И храпеть, отдыхая. И видеть сны. Когда человека вдувало в землянку, ветер подбрасывал пламя коптилок, выхватывал ручку двери из замерзших пальцев.

Она бушевала, пурга! Но никто в землянке не обращал на нее внимания. Все смотрели на нас – развлечение: трансляция!

Нас трое, участников будущей передачи: Озеровский, я, старшина-радист. Он ушел в пургу налаживать линию передатчика.

«Когда человек уходит, он не должен забыть, что нужно вернуться» – так бы мне сказал наш маленький капитан.

Радист забыл, что надо вернуться.

В землянке напряженная, неприятная тишина. Не слышно даже дыхания спящих… Вон на верхней койке трое ребят – товарищи. Стянули теплые шапки, чуть приоткрыли рты. Застыли. Замерли.

Озеровский то и дело поглядывает в слюдяное окошко.

– Как тебя звать-то, – прижимая меня к себе, спрашивает тихим шепотом санитарка Саша. – Ты что же, диктором вместо Ситникова?.. Озябла, да?.. О-ой… По вас до того стреляли-и-и! Тут не только озябнешь, тут, пожалуй, чуть поколеешь. Ведь холод… Забирайся ко мне и Вере Коротиной, вот сюда… Нет, на третью полку. Стяни чулки, скорей отойдешь… Ой, детка, что-то не нравятся мне твои ноги! Авитаминоз, да?.. Верка! Подвинься ты хоть чуток… Разлеглась, барыня!

– Отстань от нее, – говорит Коротина. – Видишь, что человек не в себе. Пустили радиста в пургу безо всякого провожатого… Устроили представление.

– Но ведь пурга – завеса!

– Молчи, стратег!..

Дверь распахивается. В землянку врывается старшина. С головы его тут же падает шапка.

– Гут-баиньки, – говорит старшина. – Великанова, ты готова?

– Изверги! Дайте ей хоть маленечко передохнуть, – отвечает Саша.

– Молчи, стратег, – толкает Сашу снайпер Коротина.

В землянке шумно. Она переполнилась сразу десятком живых дыханий. Опустив голову, Озеровский старательно протирает очки.

– Как чувствуете себя, гм… Капитолина (в первый раз по имени)? Вы бы, гм… выпили, что ли, горячего чаю.

– Большое спасибо. Мне что-то не хочется. Я не очень люблю чай…

– Внимание, товарищи… Мы сейчас приступим к трансляции. Просим вас соблюдать полнейшую тишину! Учтите, шумы передаются.

Мне страшно!.. Тихо колдует что-то свое радист. Сейчас я заговорю в репродуктор. «Больше энергии. Бодрей. Веселей!» – Нет. Погодите. Прежде всего, Васильев, попрошу вас поставить музыку… Легкую музычку, по возможности… Мы должны фиксировать внимание противника. Так. Приступили. Ну?

– Сей минут, – отвечает радист. – Мы их, знаете ли, фиксируем… До того фиксируем, что они ополоумеют.

Раздается шипение. Чуть подпрыгивает иголка:

Раненые с перевязанными головами и забинтованными конечностями привстают с коек. Протер наконец и стыдливо надел очки наш маленький капитан. Как спокоен радист! Как строго лицо хирурга Мишуни! Шутка ли, в его землянке разлагают войска противника.

Все серьезны. Хочу смеяться, видимо, я одна.

Я и противник. Он заглушает нашу пластинку бросками мин.

– Превосходно! – комментирует Озеровский. – Теперь вступает в строй Великанова! Раз-два, готовы?

И я начала.

– Энергичней. Грозней. Валяйте!

И я старалась. И становилась мужественной. Все мужественней и мужественней… Я горстями швыряла свое возросшее мужество в репродуктор.

Но, будучи матросом армии победителей, я была добра: предлагала, несмотря на их никудышное положение, сдаться и сохранить жизнь.

– Сдавайтесь, сдавайтесь, солдаты!!!

– Не с таким пафосом, Великанова. Они решат, что кто-то нас пародирует.

В репродуктор, видно, ушли все остатки моего мужества. Мои геройство и доблесть, видимо, покачнулись…

«Товарищ начальник, пожалуйста, сделаем перерыв».

Все ложатся спать. Капитан Озеровский и старшина втискиваются кое-как на нижние нары.

Саша, Вера и я сидим у печурки. Мы шепчемся.

– Знаешь, Капка, черт меня не берет, – рассказывает снайпер Коротина. – В тот месяц я отдала ребятам четыреста кубиков крови для переливания. Доктор Мишуня и говорит: «Бери увольнительную». А я давай удирать… Утром он мне и говорит: «Коротина, у тебя как будто щеки ввалились?» Я – к зеркалу. И что же? Как рожа была красной, так и осталась: красная, лопнуть хочет… Черт меня не берет!

В горы не торопясь ударила мина. Гулкое эхо далеко отбрасывает ее никому не страшное улюлюканье.

– Девочки, – вздыхая, принимается за свое Саша, – я его, видно, очень сильно любила, а?.. Зажмурюсь, а он мне мерещится… Как ходит, как пьет из ковшика. И голос его… «Саша, Сашенька!..» Вокруг – стон. Кто-то меня зовет. Брезжит в глаза коптилка. А я как зачумленная, как завороженная: волосы, волосы его русые, глаза его голубые. Стыдно даже! Будто люди могут подслушать, о чем у меня мечтание.

Срам! Кругом проливают кровь, а я – свое… И прислал он мне, знаете ли, из Вайды, девчонки, хорошие такие, крепкие голенища. Пишет: «Справь себе хромовые сапожки, Сашенька…» Так я голенища эти, поверите, гладила, целовала… Девочки! А вдруг меня немец убьет, когда я по воду побегу с ведром?.. Вера, ты хоть напишешь матери?

– Без меня напишут. Есть для этого писаря!

– Видала, Капа? Слезы́ небось не прольет.

– Пролью. Еще как пролью. Всю ночь с ребятами в очередь буду стоять на почетной вахте… Только знай: если ты, если что… Я тоже не каменная. Завою на весь Рыбачий…

Тьфу! Расстроила, а сама смеется.

Я сплю… «Играй, играй, моя музыка. Пой, моя музыка!..»

Болят ноги.

«Вам… гм… очень больно, Капитолина?» – слышу я во сне чей-то очень знакомый голос.

«Нет. Не особенно больно, товарищ начальник, могу терпеть».

«Вот. Берите. Хромовые голенища».

«Голенища? От вас?.. Не может этого быть». («Играй, играй, моя музыка!..»)

«Надо быть ребенком, чтоб не догадываться, Капитолина. Только вы одна ничего-то не видите. Короче: берите и обувайтесь!»

«Нет, нет!»

«Война!.. Чего ж вы хотели. Чтоб я не был вашим начальником и швырял вам под ноги розы?.. Вот. Это все, что я мог добыть. Хорошие. Хромовые. Серенада – не голенища…»

– Велика-а-а-нова!.. Перебежчик. Вставайте.

И я просыпаюсь.

В окошко землянки заглядывают легкие, нежные отражения солнца.

– Перебежчик! Вы слышите, Великанова?

Моргая, я уставилась на него. С верхней койки мне было видно приблизившееся ко мне лицо, тонкие, светлые, будто седые, волосы.

– Попрошу вас сейчас же уйти отсюда, – строго сказала я. – Кажется, видите: я раздета.

На пороге землянки, по ту ее сторону, день был полон голубого, какого-то ясного дыма…

– Капка, ты что?.. Ошалела? Обуйся.

– Сашуня, я не могу. Сапоги не лезут.

– Ну так обуй мои.

Мы выскочили из землянки обе полуодетые. Саша быстро сбегала к озеру за водой. Озерцо подергивалось золотым, частым блеском, ветер дул мне в лицо, путал волосы…

Разбив Вериным, обутым наскоро сапогом солнце в огромной луже, Саша медленно зачерпнула ковшиком свежую воду из деревянной бадьи и принялась мне поливать. Я крепко и радостно отжимала и встряхивала пальцы.

– Да вы что?.. Смеетесь? – выглянув из землянки, спросил Озеровский.

– Нет. Умываюсь. А что? Я сию минуту.

– Ну знаете ли… Я не нахожу слов…