Город старый, близкий к эпохе завоевания Сибири, с населением, в описываемое время, до 40 тысяч, — Тюмень была ранее уездным городом Тобольской губернии, а позднее превратилась в губернский город Тюменской губернии. Это один из наиболее значительных, по числу населения, городов Западной Сибири. В торговом отношении это также видный центр, раскинувшийся по обоим берегам реки Туры, притока Тобола, и находящийся на перепутье из Европейской России в Сибирь.
Тюмень — город транзита, в коем происходила перевалка товаров: из России с сухого пути на водный, из Сибири — с водного пути на сухопутный. Со времени постройки железной дроги Пермь — Тюмень транзит значительно усилился, так как товары стали подвозиться прямо с пароходных пристаней. Оба берега реки заняты пристанскими сооружениями, с огромным числом контор, складов, амбаров и т. д. Тут же, по берегу реки, верх и вниз разбросались судостроительные верфи. Торговому движению отчасти вредит бывающее почти каждое лето мелководье реки Туры. Тогда производится лишняя перегрузка товаров на мелко сидящие суда, крейсирующие между Тюменью и устьем Туры, но иногда доходящие и до Тобольска. В последние годы перед Великой войной был поднят вопрос о шлюзовании реки Туры.
Промышленное значение Тюмени заключалось, главным образом, в кожевенном производстве, которым были заняты не только жители города, но также некоторые из подгородных селений. В описываемое время среди городского населения имелось порядочно татар и старообрядцев. Точно так же и по всему уезду. Об этом приходится упомянуть, так как и те и другие являлись решительными противниками большевизма.
На путях к Тюмени теперь, по оставлении большевиками ст. Омутинская, Багай и, наконец, города Ялуторовска, имелся только один рубеж, на котором можно было бы задержаться и дать отпор наступающему противнику. Это линия реки Пышмы. Река эта весьма болотиста и трудна для форсирования, а потому она является довольно серьезным препятствием на путях движения к Тюмени с востока.
Линию реки Пышмы большевики решили использовать и если не остановить, то, во всяком случае, задержать противника на ней. В сих видах они заняли две переправы через Пышму и стали их укреплять (одна у ст. Богандинка, а вторая у села Червишева, находящегося на тракте Курган — Тюмень). Эти два пункта, в сущности, и составляли ключ всей позиции большевиков на реке Пышме. С потерей одного из них неизбежно должно было последовать оставление большевиками и города Тюмени. Учитывая это, красные, подтянув к данным пунктам значительные силы, основательно их укрепили.
Хотя генерал Иванов-Ринов и предоставил подполковнику Смолину право широкого использования его собственного почина, но все же подчинил его подполковнику Панкову. В начале операции, когда колонна подполковника Панкова находилась в районе города Кургана, а главные силы 1-й Степной дивизии (колонна полковника Вержбицкого) — в районе города Омска, подобное подчинение подполковника Смолина подполковнику Панкову было целесообразно, но позднее, когда, с одной стороны, колонна полковника Вержбицкого сблизилась с отрядом подполковника Смолина, а с другой стороны, колонна подполковника Панкова, продвинувшись за Шадринск, удалилась от отряда подполковника Смолина, то целесообразность подобного подчинения нарушилась.
Имея в своем подчинении всего до 500 человек русских и чехов, подполковник Панков намеревался теперь притянуть ближе к себе отряд подполковника Смолина, но последний считал, что при строгом учете общей обстановки переход его отряда в район Шадринска никакого значения там не оказал бы, но, с другой стороны, этот самый переход отряда несомненно отрицательно отозвался бы на ходе всей операции главных сил, двигающихся от Омска через Ялуторовск на Тюмень. Свои соображения подполковник Смолин изложил в докладе своем генералу Иванову-Ринову и просил последнего о передаче его с отрядом в подчинение полковнику Вержбицкому. Возможно, что здесь также оказали свое влияние и узы боевой дружбы, существовавшие между полковником Вержбицким и подполковником Смолиным со времени Великой войны. Доклад подполковника Смолина получил полное одобрение.
Незначительность своих сил при весьма значительной численности врага понуждала полковника Вержбицкого к предприятию каких-то решительных действий, нанесению ошеломляющего удара, дабы, таким образом воздействовав на психику красноармейских масс, сокрушить и понудить их к оставлению Тюмени. Доклад подполковника Смолина был получен полковником Вержбицким как раз вовремя. Ознакомившись с ним, полковник Вержбицкий придал ему еще большее значение, нежели сам автор доклада. Полковник Вержбицкий решил усилить отряд подполковника Смолина за счет своих сил, действовавших по линии железной дороги, и затем отрядом подполковника Смолина нанести решительный удар по красным.
Отряд подполковника Смолина получил предписание подтянуться к колонне полковника Вержбицкого. Сделав порядочный крюк, отряд подполковника Смолина вышел на линию железной дороги Тюмень— Омск, где в поезде располагался штаб полковника Вержбицкого. Набегом на ст. Тугулым в штабе были очень довольны и бойцов отряда подполковника Смолина там встретили очень радушно.
Здесь отряд подполковника Смолина был усилен 3-м Степным Сибирским стрелковым полком (до 190 штыков), двумя взводами 2-го Сибирского казачьего полка (60 сабель) и одним орудием (подполковник Перхуров[81]). Должно отметить, что к этому времени в 3-м Степном полку имелось уже до 12 пулеметов «льюис». Одновременно с сим чехи, входившие до сего времени в состав отряда подполковника Смолина, получили приказ отправиться на присоединение к своей части. Таким образом, к выходу в новую операцию подполковник Смолин располагал отрядом всего до 230 штыков, 80 сабель и 1 орудия.
Задача подполковника Смолина была примерно такова: выход на линию железной дороги Тюмень — Камышлов в районе ст. Подъем, что в 20 верстах на запад от Тюмени, для разрушения линии железной дороги и поражения по частям красных сил. В случае благоприятного стечения обстоятельств не исключалась возможность удара по Тюмени.
С линии железной дороги отряд подполковника Смолина прошел сначала в село Исетское. Передохнув здесь, отряд двинулся затем на северо-запад в район Успенского. В это время чины отряда все еще не знали, куда и зачем ведет их начальник. Порядочно проблуждав, для заметения своих следов, отряд переправился через реку Пышму и с запада вышел на село Кармаки. Отсюда он проследовал в деревню Ушаковку, что в 8 верстах на юг от станции Подъем.
Была ночь с 15 на 16 июля. В деревне Ушаковке подполковник Смолин собрал в одной из изб начальников, до командиров рот включительно, посвятил их в задания отряда, изложил свои предположения и отдал свои приказания. Между прочим, на этом совещании были разговоры о движении на город Тюмень и о захвате последней в случае благоприятного оборота дела.
Первым делом отряд должен был занять ст. Подъем и разрушить несколько железно-дорожных мостов, находящихся на запад от нее. Само собою разумеется, телеграфная и телефонная связь между Тюменью и Камышловом должны были быть прерваны. Дальнейшее зависело от обстоятельств. Для захвата станции была направлена пехота эшелонами поротно, а для разрушения мостов брошена конница. Орудие должно было следовать с пехотой.
Первый эшелон пехоты вышел на станцию. Красной охраны не было, если не считать нескольких полусонных красных милиционеров, поспешивших сразу же сдаться «белобандитам». Заняв без труда станцию и поставив немедленно к аппарату своего телеграфиста, подполковник Смолин принялся за разрушение железнодорожного полотна, стрелок и т. п. Следует отметить, что с собою у белых не было захвачено надлежащих инструментов, так как предполагалось, что все нужное будет найдено на станции. К сожалению, на станции отрядники нашли далеко не достаточное количество инструментов, а самое главное, люди не были вытренированы для подобной работы. Поэтому, несмотря на порыв и всеобщее желание поскорее и основательнее разрушить пути, немало энергии было потрачено впустую.
Работы были в полном разгаре, когда пришла весть, что с востока на станцию надвигается красный бронепоезд, показавшийся в виду Подъема без предупреждения о его выходе со ст. Тюмень, являющейся ближайшей к ст. Подъем. Это был самый мощный красный бронепоезд, хорошо оборудованный (два броневых вагона) и снабженный большим числом пулеметов (8 или 9 «максимов»). Орудий, однако, у него не имелось. Команда состояла из 70 человек — отборных большевиков — матросов и латышей.
При появлении бронепоезда отряд, работавший на полотне, бросившись вправо от полотна, быстро спрятался и залег. Бронепоезд подошел к семафору. Не решаясь двигаться дальше, он остановился у сторожевой будки и, осведомленный сторожем об уходе белых, стал справляться по телефону, действительно ли очищена белыми станция.
Получив утвердительный ответ, бронепоезд выслал вперед имевшийся у него второй разведывательный паровоз, который и был беспрепятственно пропущен белыми. Спустя некоторое время на станцию двинулся и сам бронепоезд.
Едва успел красный бронепоезд приблизиться к станционному зданию, как рота 3-го полка, состоявшая почти исключительно из добровольцев — учащейся молодежи — и занимающая позицию на восток от станции вдоль южного откоса полотна железной дороги, открыла ружейный огонь по бронепоезду, вслед за тем у обоих семафоров белые подорвали полотно, а орудие полковника Перхурова открыло огонь по бронепоезду. После нескольких выстрелов белого орудия подполковник Смолин предложил бронепоезду сдаться без боя, но в ответ раздался треск пулеметов. Бронепоезд двинулся на восток, но, отойдя шагов на двести, остановился: в паровоз попал один из снарядов, посланных в врага белым орудием.
Борьба разгоралась. Команда бронепоезда, нужно отдать должное, защищалась чрезвычайно упорно и мужественно. Красные пулеметы строчили с обоих бортов. Несколько слов о местности: к северу от полотна — небольшая возвышенность, поросшая редкими березами, а к югу — низина, поросшая густым кустарником и мелким березняком. Цепь белых, залегшая к северу, была сметена почти целиком чуть ли не первой пулеметной очередью, так как залегла всего шагах в 30–40 от полотна железной дороги. Южная цепь белых находилась в лучших условиях, хотя также несла потери; эта цепь была скрыта от глаз противника. Кроме того, красные, имея на север высокую местность, видимо, предполагали, что и к югу — такая же, а потому брали слишком высокий прицел.
Выполнив свою задачу, ротмистр Манжетный приближался уже к станции, когда раздался первый орудийный выстрел. Затем второй, третий… Подошли ближе. Стала доноситься ружейная и пулеметная стрельба. Огонь, вначале редкий, постепенно усиливался и, наконец, превратился в сплошной треск. «Видно, бой идет вовсю», — мелькает в голове конников…
Сойдя с полотна железной дороги, ротмистр Манжетный вышел к станции с юга. Оставив своих людей и коней за прикрытием, сам отправился на станцию, где встретил подполковника Смолина. Последний познакомил ротмистра с обстановкой и приказал его сотне занять позицию к северу от бронепоезда. Ротмистр направился было к сотне, дабы, взяв ее, ввести в бой, но подполковник Смолин остановил его и, приказав вести в бой сотню капитану Корочкину, преложил ротмистру Манжетному пройти с ним на правый фланг, к орудию по цепям. Вызвав Корочкина, Манжетный передал ему приказание, а сам с подполковником Смолиным пошел на восток от станции.
Попав в кустарник, ротмистр Манжетный потерял возможность ориентироваться. Кто стреляет? Откуда? Куда? Кругом кипит, как в котле. Пулеметы не трещат, а воют. Отдельных выстрелов не слышно, в ушах стоит сплошной вой, а над головой будто свист ветра. Впереди медленным шагом идет Смолин, позади него Манжетный. «Признаться, я в те минуты как-то не сознавал опасности, — пишет в своих записках полковник Манжетный, так как, во-первых, в первый раз был под таким огнем. Из-за кустов ничего не было видно, только наша цепь, вдоль которой мы шли. При мне двое или трое были убиты в голову, причем пуля, попадая, издавала какой-то шамкающий звук».
Двигаясь медленно, Смолин с Манжетным прошли всю цепь, вышли из-под огня и подошли к орудию полковника Перхурова, которое стояло шагах в двухстах от бронепоезда и било по нему в упор, но ничего особенного сделать не могло, так как стояло почти в створе поезда, имевшего паровоз в середине. В сторону орудия находился тендер и один или два товарных вагона. Оба же боевые вагоны находились на противоположном конце бронепоезда.
Поговорив с полковником Перхуровым, Смолин в сопровождении Манжетного так же медленно и тем же порядком двинулись назад. «Смотрю, убитых больше, — пишет полковник Манжетный, — насчитал человек до десяти. А стрельба между тем усилилась. Ружейных выстрелов почти не было слышно — одни пулеметы. Как потом выяснилось, у нас работало 12 „льюисов“, а на бронепоезде 8 „максимов“. И это буквально на пятачке».
«Обратный путь был труднее. Так и хотелось согнуться, а временами приходилось напрягать всю силу воли, чтобы не лечь, но удерживало самолюбие. Наконец, дошли до станции. Смолин пожал мне руку, поблагодарил за выдержку и помощь. Я второго не понял и, несколько удивленный, спросил: „Чем же я помог?“ Тогда Смолин мне признался, что перед моим подходом с сотней цепи, понеся в первые минуты боя огромные потери, чуть ли не до 40 чел. убитыми и ранеными, начали было отходить без приказа. Настроение бойцов было таково, что Смолин опасался возможности панического бегства чинов его отряда. Поэтому он решил для поднятия настроения лично пройти по цепи, а для компании взял меня. Он сказал, что броневик стоял от цепи всего шагах в 20–30. Вот тут-то меня обуял „задним числом“ ужас, да такой, что я на несколько секунд потерял дар речи. Тут только я сообразил, какой опасности мы подвергались. Только чудом объясняю, что вышли целыми из этой „прогулки“. Весь березняк был почти начисто срезан пулеметным огнем».
Два часа бились белые с бронепоездом. Наконец огонь стал ослабевать и вскоре совершенно затих, лишь раздавались отдельные ружейные выстрелы со стороны белых. Подполковник Смолин приказал атаковать бронепоезд. Белые цепи двинулись вперед. Тишина. Лишь слышны стоны в вагонах.
Несколько смельчаков подползли под самый бронепоезд и для большей верности в каждый из вагонов пустили через амбразуры по 2–3 гранаты. Открыли двери и вошли. В каждом вагоне было человек по двадцать. Почти все были мертвы. Несколько тяжелораненых. В глаза белым бросились две розовые фигуры, сидящие у двух пулеметов (в дыму от гранат в первый момент трудно было рассмотреть). Подошли ближе. Фигуры неподвижны. Толкнули. Мертвы. Оказывается, оба эти молодцы-пулеметчики были сплошь забинтованы розовыми бинтами, до головы включительно, причем оба убиты в лоб, по-видимому, пули попали в прицельную скважину. Был виден мозг, выползавший из раны густой массой.
Белым досталось: 8 или 9 пулеметов, 54 винтовки, значительное количество патронов и иные трофеи. Так как белые сильно потрепались, то в первую очередь с убитых были сняты сапоги, кои и поделены между ротами. В углу одного из вагонов, между прочим, в двух ящиках были обнаружены консервы. В одном из них — ананасы, а в другом — кильки и шпроты. «Недурно, голубчики, питались», — сострил один из белых. День был жаркий, в броневом вагоне — настоящий ад. Жажда мучила ужасно, а потому ящик консервированных ананасов доставил белым бойцам огромную радость.
Подобрав раненых, число коих ротмистр Манжетный в своих записках определяет в 50 человек, и окончательно подорвав бронепоезд, белые отошли в ближайшую деревушку, дабы немного передохнуть и привести себя в полный порядок.
Расположившись в деревушке, не успели белые закусить, как сторожевое охранение открыло огонь. Оказывается, со стороны Камышлова к ст. Подъем подошел эшелон, который и остановился, не доходя до семафора. Началась выгрузка красной пехоты… Так, значит, снова бой. Подполковник Смолин решил атаковать красных, но последние успели уже развернуться в боевой порядок и сами стали надвигаться на белых.
Противник давит, а тут, как назло, крестьяне с подводами поразбежались. Как увезешь раненых? Пока искали и собирали подводы, красные поднажали так, что белые не выдержали и стали оставлять деревню и в ней раненых, но, выйдя за околицу, остановились и затем, перейдя в контратаку, ворвались в деревню и выперли красных из нее. Этим временем одна из рот 3-го Степного стрелкового полка зашла в тыл к красным. Большевики дрогнули, и скоро их отступление превратилось в паническое бегство. При этом белые захватили до 20 пленных, от которых узнали, что сражались с Петроградским продовольственным отрядом, состоявшим исключительно из рабочих бывшей столицы.
В своих записках генерал Смолин вспоминает такой комический эпизод: «Бой шел на поле, покрытом густой и высокой рожью, где, между прочим, имелось несколько небольших хлебных амбаров. Наступали уже сумерки, когда нам удалось обойти и потеснить красных, а затем, когда те обратились в бегство, мы, после короткого преследования, занялись тщательным осмотром поля боя. Вдруг мне докладывают: „Красные занимают амбары“. Приказываю атаковать. Приближаемся к амбарам. Вижу, там, действительно, группа красных с пулеметом. Но странно — не стреляют. Подходим ближе, и я предлагаю им сдаться. „А бить не будете?“ — слышу голос из этой „цитадели“. Заверяю, что гарантирую им жизнь и даже отпущу их по домам, если убежусь, что они действительно мобилизованы. „Так что, Ваше Высокоблагородие, действительно, ей-богу, мобилизованы. Явите милость, не бейте“. — „Не будем, не будем, выходите и сдавайте скорее оружие, иначе подожгу амбары и всех расстреляю“. Через несколько минут все было кончено. Одни из пленных были отпущены, другие отправлены в тыл».
Хоть белые и выиграли в этот день два боя, но настроение у всех было подавленное. Потери огромные, всего выбыло из строя 47 человек (из них было 13 убитых и 26 тяжело раненных). В бою со стороны белых, между прочим, отличились: пулеметчик прапорщик Аарон Розенталь (еврей) и прапорщик Юрченко. Последний с горстью добровольцев забрал в плен чуть ли не 200 человек красных. Подполковник Смолин решил отойти в леса, что близ села Успенского.
Значение боя под ст. Подъем сводилось к следующему: 1) уничтожение белыми чуть ли не единственного хорошо оборудованного красного бронепоезда, 2) потери красных, как материальные, так и в отношении живой силы, 3) деморализация красных в Тюмени, откуда они чуть было не приготовились бежать на Туринск, 4) разрыв связи между Тюменью и Камышловом, 5) после этого боя стал более заметен приток добровольцев в отряд подполковника Смолина.
Следует также указать, что моральное значение этого боя сказалось и на Тобольском отряде полковника Киселева, который сумел, где-то на тракте Тюмень — Тобольск, включиться в уцелевший провод и подслушать панические сообщения красных о «зверствах» белых на Подъеме. Это подбодрило отрядников полковника Киселева, и он стал упорнее и решительнее нажимать на красных. В Тюмени красные подняли страшный шум по поводу этих двух налетов белых на ст. Тугулым и ст. Подъем. Были устроены торжественные похороны героев, павших в неравной борьбе с «палачами-белобан-дитами». Жертвы были похоронены в городском сквере в двух братских могилах.
В материальном отношении Подъем также дал белым кое-что. Следует не упускать из виду, что у белых, в отрядах Сибирской Народной армии, ощущался большой недостаток, даже нужда в каждой лишней винтовке, пулемете, не говоря о патронах. Все захваченное на Подъеме подполковник Смолин передал позднее в отряд полковника Вержбицкого.