К концу апреля 1918 года положение России было следующее. Большая часть русского населения поняла, что большевизм губителен для нее, и начала активно выступать против большевиков.

Собственно говоря, это было понято гораздо раньше и были отдельные активные протесты, но широкого общественного движения в этом роде еще не было. Широкое общественное движение началось в той самой среде, которая послужила главной поддержкой большевикам в их перевороте, то есть в рабочей среде, а именно к весне 1918 года рабочие массы Петрограда выступили с ярким и резким протестом против всей политики Совета народных комиссаров. К этому времени петроградские заводы начали испытывать резкий кризис вследствие того, что большевистское хозяйничанье в корне убило всякую возможность организованной промышленности, а также и вследствие того, что с захватом немцами наших южных областей — Донецкого каменноугольного бассейна и Украины — прекратился подвоз не только пропитания, но и всех тех сырых материалов, которые необходимы были для продолжения работы на заводах. Рабочая масса, состоявшая главным образом из пришлых из деревни людей, не связанная с рабочим классом никакими кровными интересами, пришедшая из деревни только на время войны, неразвитая и неграмотная, хлынула к себе обратно в деревню; в Петрограде же осталась лучшая часть пролетариата, наиболее сознательная, та часть его, существование которой самым тесным образом связано с организованной промышленностью. К этому времени из 400 ООО с лишком рабочих, составлявших рабочее население во время войны, осталось приблизительно 132 000 наиболее сознательных квалифицированных рабочих. На эти 132 тысячи около 100 тысяч не доверяли политике Советов. Не доверяли их политике и матросы минной дивизии, стоявшей в это время на Неве. В матросской среде также быстро наступило отрезвление, особенно когда они увидели, что опасность, принесенная большевиками, грозит не только целости России, но и целости тех остатков флота, которые удалось сохранить. Матросы несколько раз уже выступали в Петрограде с требованием отставки Совета народных комиссаров и даже подготовляли организованное выступление совместно с другими протестующими элементами против Советов. Но рабочие не могли протестовать в том учреждении, которое говорило якобы от их имени, то есть в Совете рабочих депутатов, ибо Совет, несмотря на короткий срок, успел выработать такие методы выборов, за которыми нельзя было угнаться никаким архибуржуазным государствам, и поэтому, не имея возможности добиться на общих перевыборах в Совет согласия не посылать туда своих депутатов, рабочие решили устроить организацию, параллельную Советам, и в апреле месяце 1918 года созвали так называемую «Конференцию уполномоченных от рабочих от заводов и торгово-промышленных предприятий города Петрограда и его окрестностей». Эта конференция представляла собой с лишком 100 тысяч рабочих, на общее количество 132 тысяч человек, бывших в это время в Петрограде. Конференция протекала бурно и, несмотря на все попытки большевиков сорвать ее, вынесла резолюцию — «наказ» — к рабочему классу всей России, в котором в ярких красках описывалось все несчастье, обрушившееся на Россию, и весь тот вред, который Совет народных комиссаров и большевистская политика принесли России. Этот наказ, написанный в яркой и красивой форме, был внутренним криком души отчаявшегося, обманутого и преданного народа. В нем говорилось, что большевики обещали всеобщий демократический мир, а вместо этого дали унижение и позор Брест-Литовского мира и жесточайшую Гражданскую войну на бесчисленных внутренних русских фронтах; что они обещали народу хлеб, а вместо этого дали голод; что они обещали свободу, а принесли с собой жесточайший произвол, уничтожили свободу слова, свободу собраний, свободу личности; что они обещали народу честный созыв Учредительного собрания, а вместо этого убили всякое проявление самоуправления и народовластия, разогнав все земские и городские самоуправления. Наказ заключался требованием немедленной отставки Совета народных комиссаров, передачи всей власти Учредительному собранию и приглашал всех рабочих России действовать дружно. Была избрана специальная делегация к рабочим города Москвы для того, чтобы и Москва начала подобное же движение. Эта делегация приехала в мае месяце в Москву, и среди рабочих Москвы, и без того волновавшихся, началось очень сильное брожение, которое закончилось созданием подобной же конференции рабочих города Москвы. Советская власть пыталась арестовать делегацию, но была принуждена отказаться от этого под давлением московских рабочих. В то же самое время появилось аналогичное воззвание железнодорожников, в котором указывалось на то, что в скором времени железные дороги будут принуждены остановиться, если подобная политика будет продолжаться, и точно так же требовалась передача всей власти Учредительному собранию и отставка Совета народных комиссаров. В ряде городов в связи с этим начались сильные рабочие беспорядки. В Колпине большевики были вынуждены расстреливать рабочих; в Сормове, около Нижнего Новгорода, произошли аналогичные расстрелы рабочих.

Между тем крестьянство внутренней России, голодающее, не имеющее подвоза ни из Украины, ни из других богатых хлебом мест, стало, в свою очередь, сильно волноваться. В ряде губерний произошли беспорядки. Эти беспорядки были в губерниях: Смоленской, Воронежской, Тверской, Тамбовской, Рязанской и Московской. Были восстания и так называемых солдат-фронтовиков в Самаре, Саратове и иных городах Поволжья. В Самаре и Саратове восставшим удалось захватить на несколько дней в свои руки власть, но, ввиду того что движение это было не организованное, а чисто стихийного характера, большевикам не стоило большого труда его подавить. Союз солдат-фронтовиков состоял из солдат, главным образом уроженцев занятых немцами губерний, не желавших после Брест-Литовского мира сложить оружие и образовавших свой союз под предлогом несения нейтральной караульной службы главным образом в приволжских городах. Большевики не хотели вступать с ними в конфликт и оставили их на службе, и при каждом удобном случае эти солдаты восставали.

В ряде городов началось сильное движение в рядах самой Красной армии. Как известно, большевики очень недоверчиво относились к тем вооруженным силам, на которые они опирались. Так, в Петрограде Октябрьский переворот был произведен матросами и некоторыми гвардейскими полками города Петрограда. Через несколько недель эти полки, которым перспектива Брест-Литовского мира казалась позорной, были уже разоружены. Из 1-го контингента Красной гвардии наиболее сознательные рабочие ушли сами. То, что пришло потом, в свою очередь, постепенно разоружалось большевиками, и Красная гвардия превращалась в Красную армию. Многие части Красной армии, в свою очередь, разоружались; матросы минной дивизии были разогнаны также. В конечном итоге большевиками выработался особый вид наемной армии, состоявшей из военнопленных, главным образом мадьяр, китайцев, работавших раньше на Мурманской железной дороге, латышских частей, примкнувших почти целиком к советской власти, и подонков русского населения, польщенных громадными деньгами, которые платила им советская власть, легкостью службы, привилегированным положением и, главным образом, возможностью хорошего питания, ибо все это время вся внутренняя Россия страшно голодала и только Советы и Красная армия роскошествовали и получали прекрасный паек. Кроме этих сил, активно протестовавших против большевиков, были силы интеллектуальные. Против большевиков протестовали и все партии, начиная от партии с.-д. меньшевиков и соц. — революционеров и кончая всеми остальными русскими партиями, за исключением, конечно, левых с.-р. и большевиков-коммунистов.

В это самое время наметился и уже образовался блок, которому суждено было сыграть в истории возрождения России такую большую роль. Это Союз Возрождения России, состоявший из центра и левого крыла партии народной свободы (к.-д.), из правого крыла наиболее государственных элементов партии с.-p., партии народных социалистов, группы «Единство» Плеханова и всех беспартийных демократических элементов, одним из наиболее ярких представителей которых был генерал Болдырев. Это большое государственное новообразование, знаменующее собой объединение руководящих элементов русской государственной жизни, было в официальных сношениях с союзниками и вело переговоры о восстановлении общесоюзного фронта в России для борьбы с Германией и с теми, кто мешал этой борьбе и кто заключил позорный Брест-Литовский мир.

Кроме Союза Возрождения, раскинувшего свою сеть по всей внутренней России, были и другие новообразования, как Национальный центр, состоявший из элементов более правых, левый фланг которого тоже был, насколько мне известно, в официальных сношениях с союзниками. Помимо всего этого, во всех больших центрах России были беспартийные офицерские организации, готовившиеся к открытой борьбе с большевиками. Большинство этих беспартийных офицерских организаций работали в тесной связи с организациями соц. — революционеров, перешедших к этому времени уже на нелегальное положение. Часть этих офицерских организаций находилась под руководством бывшего военного министра в кабинете Керенского, Б. В. Савинкова, который тоже был в постоянных сношениях с представителями союзников.

В конце мая месяца состоялся Совет партии соц. — революционеров, который был арестован большевиками, но большей части его членов удалось ускользнуть. Этот Совет вынес резолюцию о необходимости открытой борьбы всеми средствами с большевистской властью, передачи всей власти Учредительному собранию, уничтожения Брест-Литовского мира и восстановления общесоюзного фронта в России. Вслед за этим произошел съезд партии к.-д., принявший приблизительно ту же самую программу. Таким образом, к концу мая месяца Россия представляла из себя страну, готовую вполне к борьбе с большевизмом, но совершенно безоружную, дезорганизованную и находящуюся под террором большевиков, опирающихся на наемные войска. Все ясно понимали, что большевистская власть сама по себе не может долго продержаться, но нужен был какой-то толчок, какая-то внешняя сила, вокруг которой и под прикрытием которой могла бы сформироваться национальная сила.

Такой силой могло явиться или уральское казачество, ведшее уже в течение 3 месяцев самую ожесточенную борьбу против большевиков на Урале, или армия генерала Алексеева, находящаяся на Юге России, или же союзные войска, которые должны были высадиться на днях, как нам говорили представители союзников, и во Владивостоке, и в Архангельске, или же образованием для такой национальной силы могло послужить удачное восстание где-нибудь подальше от центра политической жизни; предполагалось, что такое восстание имело больше всего шансов произойти на Волге, ибо непосредственно в тылу восставших находилось бы уральское и оренбургское казачество. Уральское казачество являло, само собой, самый совершенный тип движения такого рода, ибо, будучи весьма демократическим и объединенным в своих действиях, оно вело успешную борьбу вот уже с лишком три месяца, пользуясь колоссальным сочувствием всего населения. Достаточно сказать, что там произошла частичная мобилизация (всеобщая была решена, но не могла быть осуществлена, потому что не было оружия), что там прошли очень успешно внутренние займы и во главе всего движения стояло объединенное правительство. Как раз в это время все элементы, в том числе и соц. — революционеры, протестующие против большевиков, решили переправляться сами и переправлять все офицерские партийные и добровольческие организации на Волгу для осуществления этого плана, о чем были поставлены в известность и союзники, выработавшие вместе с представителями этой организации целый план создания Волжского фронта, который должен был быть базой в дальнейших операциях против Германии и ее союзницы — советской власти.

В конце мая мне пришлось ехать в качестве особоуполномоченного от этих общественных организаций на Волгу и дальше на Уральск, именно для ведения этой борьбы. Как раз в это время в Пензе и Ртищеве произошли первые бои чехословаков, вызванные знаменитым приказом Троцкого об их разоружении и не пропуске во Владивосток. 8 июня чехословацкие эшелоны подошли к Самаре. Сызранские рабочие, несмотря на приказ Троцкого и противодействие своего Совета, решили пропустить чехословаков дальше, и часть их эшелонов прошла за Самару; большая их часть прошла даже за Уфу, когда получился новый приказ Троцкого, приказывающий во что бы то ни стало остановить их движение. В Самаре был сосредоточен штаб так называемого Урало-Оренбургского фронта, и войска в количестве приблизительно около 8 тысяч человек, бывшие там, вышли навстречу чехословакам с целью преградить путь их последним эшелонам, находившимся под командой полковника Чечека. Эти эшелоны состояли из 1-го, 4-го и запасного чехословацких полков. В самой Самаре существовала довольно сильная беспартийная офицерская организация, главой которой являлся артиллерийский полковник Галкин. Эта организация находилась в самом тесном контакте с нелегальной группой партии с.-p., во главе которой стояли пять членов Учредительного собрания, случайно находившиеся в Самаре. Эти члены были: Вольский, Брушвит, Климушкин, Нестеров и Фортунатов. В то время как чехи дали бой под Самарой превосходившим их численностью и особенно вооружением и артиллерией советским войскам, эти две организации выступили в Самаре, и таким образом совместными усилиями чехословаков и наших русских сил советская власть была уничтожена.

Нельзя не отдать должного героизму чехословаков, побивших лучшие большевистские войска, в том числе матросский батальон, вооруженный массою пулеметов и всевозможной артиллерией, в то время как у чехословаков не было ни того ни другого. 8 июня советская власть была свергнута в самой Самаре, и в тот же день было приступ — лено к созданию правительства и формированию армии.

По единогласному решению всех политических партий и общественных организаций власть была вручена членам Учредительного собрания, составившим Комитет членов Всероссийского Учредительно© собрания, с тем условием, чтобы по мере прибытия других членов Учредительного собрания в Самару они автоматически входили бы в это правительство. Исключение было сделано для членов Учредительного собрания от партии большевиков и левых эсеров. Эти партии Комитетом членов Учредительного собрания были объявлены партией государственной измены.

Новая армия строилась на следующих основаниях: добровольное вступление в ее ряды сроком на 3 месяца. Ввиду отсутствия каких бы то ни было денежных средств — жалованье весьма ничтожное — 15 рублей в месяц, как солдатам, так и офицерам, на всем готовом. Эта деталь особенно характерна, ибо она указывает на высокую степень патриотизма и честности у тех, кто шел в такую трудную минуту в армию, собственно говоря, окруженную со всех сторон превосходящими большевистскими силами, не руководствуясь никакими корыстными мотивами, в то время как большевики буквально закупали совесть своих солдат бешеным жалованьем.

В армии вводилась строгая дисциплина, никаких комитетов и комиссаров, беспрекословное исполнение всех приказов и военно-полевой суд для не исполняющих таковых. 8 июня было положено начало формированию этой армии, а 15 июня она, совместно с ротой чехословаков, уже взяла с боем у противника город Ставрополь, и, таким образом, в распоряжении нового правительства был небольшой кусок Волги и возможность судоходства на ней.

С первых же дней формирования армии на Волге начала формироваться боевая флотилия, состоявшая из вооруженных буксиров. Буксиры эти вооружались как трехдюймовыми орудиями, так и пулеметами, причем и для тех и для других делались прикрытия, иногда бетонированные. Эти буксиры уже 15-го числа участвовали в боях при взятии Ставрополя.

Одновременно продолжалось движение чешских частей и войск новой армии, названной Народной армией, в смысле «народно-национальная», по всем направлениям к Уралу для соединения с уральским казачеством, по направлению к Бузулуку для соединения с оренбургским казачеством, к Оренбургу по направлению к Уфе для соединения с чешским эшелоном, бывшим восточнее Уфы, и по направлению к северу от Ставрополя для отражения большевистских сил, наступавших с севера. Таким образом, и формирование, и самые сильные бои происходили в одно и то же время. Числа 15–16-го большевики оставили город Сызрань под влиянием слухов о том, что чехословаки и Народная армия намерены двинуться на Сызрань. Советская власть в Сызрани, несмотря на громадное превосходство вооруженных сил, стала готовиться к эвакуации, и в одно прекрасное утро, в ничем не объяснимой панике, большевики сами покинули город. Правда, положение этой власти в Сызрани было очень тяжелое, ибо сызранские рабочие, особенно железнодорожники, были враждебно настроены по отношению к ней.

После того как благодаря настоянию рабочих сызранский Совет был принужден пропустить чехословаков за Сызрань, советская власть, состоявшая в буквальном смысле слова из уголовных элементов, решила отомстить рабочим, и 23 человека наиболее видных рабочих города Сызрани вместе с председателем профессиональных союзов и железнодорожного союза были заключены в тюрьму. Накануне своего внезапного ухода из Сызрани эти 23 человека были перевезены из тюрьмы в подвал винного склада — небольшое помещение, приблизительно 5 шагов в ширину и 5 шагов в длину, где они и были расстреляны. Ввиду того что советские солдаты отказались произвести это ничем не обоснованное убийство, председатель революционного совета Емельянов, комиссар юстиции Лазда, член революционного трибунала Контримович и член совета и комиссар Фролов вместе с двумя мадьярами стреляли в упор в этом небольшом подвальном помещении в кучку беззащитных людей. Шесть человек были или тяжело ранены, или случайно остались невредимыми под 17 свалившимися на них трупами их товарищей. Весьма понятно, какой ужас и какое озлобление вызвало это зверское убийство в рабочей среде, и поэтому, когда бежавшая советская власть попробовала вернуться в Сызрань, рабочие и железнодорожники вместе с населением города, вооружившись чем попало, вышли за стены города и дали такой жестокий отпор большевистским войскам, что те принуждены были отступить, а сами они немедленно послали делегацию в Самару, прося прислать представителей нового правительства и вооруженную помощь несчастному городу.

Правительство послало меня, прибывшего как раз 13-го числа в Самару в качестве своего представителя и военного ведомства, с неограниченными полномочиями как по гражданской, так и по военной части. Вместе с тем туда же было послано небольшое количество вооруженных сил, состоявших из роты чехословаков и двух рот Народной армии. Большего послать мы не могли, ибо приходилось сражаться, как я уже говорил выше, на нескольких направлениях. Сызранское население нас встретило необычайно радушно. Рабочие и состоятельные классы населения с готовностью несли пожертвования, — было ассигновано 550 тысяч на формирование Народной армии, — и записывались в добровольческие полки. Железнодорожниками также были образованы особые железнодорожные дружины, к несчастью мало устойчивые вследствие отсутствия организации и достаточного времени для правильной организации, ибо они были принуждены в то же время и драться. Сил, которыми мы располагали в Сызрани, настоящих дисциплинированных сил, было всего 400 человек, тогда как большевики выставили для обратного взятия во что бы то ни стало Сызрани 4 тысячи человек под командой знаменитого полковника Муравьева, того самого главнокомандующего всеми силами большевиков, который брал в свое время и уничтожал Одессу, Киев и другие города южной России и который стоял во главе всех большевистских войск во время Октябрьского переворота.

Большевистские войска, состоявшие под Сызранью главным образом из мадьяр, китайцев и латышей, с небольшим сравнительно количеством русских красноармейцев, были прекрасно вооружены артиллерией, чего у нас было очень мало. Поэтому, превосходя нас в 10 раз количеством вооруженной силы, они производили атаки на наши небольшие части, выставленные заставами на железных и грунтовых дорогах с таким расчетом, чтобы мешать большевикам бомбардировать тяжелой артиллерией город Сызрань. Вполне понятно, что, не имея подкрепления, эти части были постоянно охватываемы большевиками и мало-помалу под сильным артиллерийским огнем и натиском превосходящих сил были принуждены отступить к городу. Такое положение длилось приблизительно 14 дней и привело в состояние полного изнеможения наши части.

К этому времени у нас уже произошло соединение с оренбургским казачеством, имевшим свой собственный Орский и Актюбинский фронт, и с уральским казачеством, имевшим также свой собственный Уральский фронт, и таким образом образовался еще новый фронт, к югу от Самары, — Николаевский фронт, не говоря уже о фронте Ставропольском. К этому же времени пала Уфа. Падение ее произошло следующим образом: во главе всех большевистских сил города Уфы стоял подполковник Генерального штаба, оренбургский по происхождению, Махин, принявший от большевиков эту должность с разрешения Центрального комитета партии с.-p., с тем чтобы дезорганизовать советские войска и в нужный момент способствовать их поражению. Поэтому, когда чехи подошли к Уфе, Махин, вместе с набранным им штабом, дезорганизовав под конец всю защиту Уфы, скрылся, и большевистские войска оказались без какой бы то ни было команды и принуждены были уйти из Уфы, и неприступная цитадель, каковую представляла собой расположенная на горе и окруженная со всех сторон водой Уфа, пала без боя. Таким образом, в начале июля значительная часть заволжской территории освободилась от советской власти и вместе с тем образовалось несколько фронтов и несколько армий, требовавших объединения командования в одних руках.

Силы, которые боролись на освобожденной от большевиков территории, были следующие: Народная армия, чехословацкие части, оренбургское казачество и уральское казачество. В политическом отношении вся эта территория подчинялась Комитету членов Учредительного собрания, сохраняя, конечно, за уральским казачеством и оренбургским войсковым кругом автономию в их казачьих делах. В военном отношении было решено поставить во главе всех этих вооруженных сил чешского военачальника, как представителя наилучше организованных и пользующихся громадной любовью и популярностью среди населения войск. Таковым был избран начальник 1-й Чешской Гуситской дивизии полковник Чечек, вскоре произведенный в генерал-майоры. В административном отношении во главе всего военного аппарата было поставлено военное министерство, находившееся под руководством полковника Галкина и его помощников — меня и Взорова.

Ввиду того что добровольчество не могло дать результатов, необходимых для защиты такой большой территории, и ввиду того что население предпочитало мобилизацию, было решено объявить мобилизацию, и декретом правительства от 5 июля был объявлен призыв в ряды Народной армии всех родившихся в 1897-м и 1898 годах.

Ввиду критического положения города Сызрани мною 3 июля эта мобилизация была уже объявлена, с тем чтобы 6 июля она была закончена. Население охотно откликнулось, и все мобилизованные по городу Сызрани в количестве двух с половиной рот к 6 июля вечером были уже в казармах.

7 июля, после первых учений, они уже вышли на позиции, но в этот же день вечером наши измученные части отступили в самый город и перед нами встала дилемма: или принять бой в степях Сызрани, что было обречено на верную неудачу, и потерять вместе с городом все те силы, которые нам удалось сорганизовать, а также и мост через реку Волгу, являвшийся для нас совершенно необходимым для дальнейшего движения во внутреннюю Россию, или же уйти из города, оставив его во власти большевиков, с тем чтобы потом попытаться взять его снова. Как ни было тяжело последнее решение, пришлось скрепя сердце принять его, и в ночь на 7 июля мною было приказано очистить город.

Женщины и старики тех семейств, которым угрожала большевистская резня, иначе говоря — большинство рабочих и все так называемые интеллигентские и буржуазные семьи покинули город. Вместе с войсками ушло почти все рабочее население Сызрани, и войска укрепились на позиции у Батраков, в 4 верстах от города.

8 июля утром большевистские войска вошли в город и немедленно же принялись за грабеж несчастного города. Женщины и старики, которым удавалось в это время уйти из города, прибегали к нам и рассказывали о том, что творилось в городе. И вполне понятно настроение мобилизованных и рабочих Сызрани, бывших с нами на позиции, при этих рассказах. Они все рвались в бой и требовали немедленной атаки. Но большую часть тех немногочисленных подразделений, которые защищали Сызрань, пришлось отправить на отдых в Самару ввиду их безумной усталости, а из Самары, им на замену, пришли батальон 1-го чехословацкого полка и часть Народной армии под командой подполковника Генерального штаба Каппеля, к тому времени уже известного вождя Народной армии, простиравшей свои действия в районе Ставрополя, Климовки и Новодевичьего. В общем, вместе с рабочими и мобилизованными города Сызрани наши силы составляли около 2 тысяч человек, причем отряд Каппеля, как посланный в глубокий обход на железную дорогу, в самой атаке города не участвовал. В атаку города пошло не более 1500 человек против тех 4 тысяч, которые были в Сызрани.

10-го утром атака началась, и это было чудесное зрелище, когда в лучах восходящего солнца атакующие части огромным полукругом охватили город и на расстояние 3½ верст с криком «Ура!» бежали в штыковую атаку. Отряд меньшевиков, железнодорожные рабочие, мобилизованные части Народной армии, добровольческие роты и чехословаки — все это соперничало в своем порыве и мужестве. Люди на перебежках оставались стоять во весь рост и выдерживали ужаснейший огонь пулеметов и артиллерии, не отвечая выстрелами, и, когда я спрашивал мобилизованных, почему они не стреляют, они отвечали: «Ведь там наши родные, и мы не можем стрелять».

В 9 часов утра мы на плечах большевиков уже вошли в город. В городе нам представилась ужасная картина. Уже на передовых позициях в патронных двуколках мы находили странные вещи: дамские ботинки, шляпки, граммофоны, фотографические аппараты. В городе во всех больших зданиях — в нашем бывшем штабе и штабе большевиков — образовались склады награбленного: горы носильного платья, белья, всевозможных товаров, серебряных и золотых вещей.

Жители рассказывали, что, войдя в город, большевики немедленно начали громить магазины и квартиры железнодорожных рабочих и всех состоятельных людей. И действительно, все было разбито. На станции мы захватили поезд, груженный награбленным. Те наивные рабочие, которые, сочувствуя нам, остались все же в городе, были расстреляны.

В моих руках было оригинальное донесение одного из командующих матросским батальоном, в котором он говорил, что он не потерпит, чтобы его солдаты в Сызрани арестовывались, в то время как все остальные части войска грабят город. «Если это будет продолжаться, — добавляет он, — то я введу и своих солдат в город для того, чтобы и они могли принять такое же участие».

Бои под Сызранью были характерны тем обстоятельством, что здесь воочию произошло столкновение подлинных народных сил с наемными войсками большевиков. Действительно, 10-го утром к городу бежали с криком «Ура!» рабочие, крестьяне, интеллигенция, все политические партии, за исключением советских, в то время как в городе находились латыши, мадьяры, китайцы и красноармейцы, грабившие свой собственный город.

Это сравнение невольно бросалось в глаза, и каждому было ясно, с кем народ и кто против народа. Успех Сызрани, точно так же как и успех на всех остальных фронтах, поставил перед нами вопрос, что делать. В это время в Самару прибыл военный французский агент при чешском национальном совете комендант Альфонс Гине, который на общем собрании военных руководителей заявил нам, что согласно союзному плану нам необходимо продолжать наши завоевания на Волге, для создания и удержания в своих руках Волжского фронта до той поры, пока не подойдут союзники, а союзники, по его словам, должны были подойти очень скоро. Это вполне отвечало тому плану, который был выработан союзными и русскими организациями в Москве и по которому волжский плацдарм, приблизительно от Казани до Саратова, и Северный фронт у Вологды должны были быть созданы возможно скорее. Это подтверждалось тем обстоятельством, что мы знали о высадке союзных войск в Мурманске и Архангельске, об их боях в направлении Вологды и о прокламации американского посла Френсиса в Архангельске, в которой он призывал русский народ к борьбе против большевиков, обещая им помощь всех союзников.

Альфонс Гине сказал нам, что в целях союзников и России нам необходимо торопиться со взятием городов Симбирска, Казани, а также и Саратова. Кроме того, Симбирск был нам очень важен потому, что там был единственный патронный завод, то есть именно то, чего у нас не хватало.

Я не могу здесь не отметить исключительной трудности и исключительного геройства, с которым чехословацкие части и части новой Народной армии выполняли свою нелегкую задачу. Ведь они начали буквально с голыми руками: голыми руками они добывали себе винтовки, затем добыли патроны, добыв и то и другое, добыли пулеметы и легкую артиллерию, затем добыли тяжелую артиллерию — все это добывалось у своего противника; все наше снабжение протекало именно путем отобрания всего необходимого нам в военном смысле у бесконечно превосходящего нас силами и техникой врага.

Помощь союзников, обещанная нам столько раз, в это время реально не была осуществлена ни войсками, ни вооружением, но вера в их приход, подкрепленная их официальным заявлением, была настолько велика, что приход этот не вызывал ни у кого никаких сомнений, и, производя нашу мобилизацию для продолжения начатой борьбы, мы все время имели в виду борьбу не только с большевиками, но и с Германией, о чем и объявлялось официально населению.

Больше этого: в это время нами было приступлено к сформированию семи стрелковых дивизий именно для борьбы с Германией. Были сформированы кадры и намечен весь план их развертывания, и единственное, чего нам не хватало для осуществления этого плана, — это вооружения.

Фактически в это время мы уже приносили известную помощь общесоюзному делу, отвлекая, во-первых, некоторое число пленных от отправки их на Западный фронт и составляя, кроме того, существенную угрозу для германцев, ибо наше продвижение вперед к Москве грозило им созданием нового Восточного фронта.

Ввиду всех этих соображений, полковник Чечек решил взять Симбирск и с этой целью приказал командиру 1-го чешского полка, капитану, а ныне полковнику Степанову, начать движение с двумя батальонами полка от Уфы по железной дороге к Симбирску.

В Симбирске в это время было сосредоточено около 7 тысяч большевистских войск, правда несколько дезорганизованных как нашим успехом, так и попыткой большевистского главнокомандующего Муравьева поднять вооруженное восстание против Советов. В связи с убийством Мирбаха и с поражением у Сызрани этот главнокомандующий решил переменить фронт и произвести переворот в Симбирске. Произвести этот переворот ему не удалось, он был убит, но известная дезорганизация была внесена.

Батальоны капитана Степанова двинулись с необычайной быстротой, разбивая многочисленные советские войска, расположенные по Волго-Бугульминской железной дороге. У большевиков на этой дороге было два прекрасных бронированных поезда, именовавшиеся один — «Товарищ Ленин», а другой — «Воля или Смерть». У Степанова был самодельный броневой поезд, то есть платформа, на которой было поставлено трехдюймовое орудие под командой поручика русской службы Холявина. Этот последний из 13 первых пушечных снарядов 12-ю угодил в «Товарища Ленина», большевистские поезда понеслись с бешеной скоростью по направлению к Симбирску, и все большевистские войска в панике разбегались. Позднее нам попал в руки переговор двух большевистских главнокомандующих — одного, находившегося в Симбирске, капитана гвардии Тухачевского, и другого, командовавшего на линии железной дороги матроса Пугачевского. «Что ты, — говорил последний, и тут следовало невыразимое ругательство, — не присылаешь подкрепления. Сколько раз я тебе говорил — присылай». — «Разве ты не знаешь, — отвечал другой, и следовало то же самое ругательство, — что вся моя сволочь разбегается».

Командир блиндированных поездов Подлупанов меланхолически доносил своему начальству: «И все наши войска самовольно покинули позиции, и все мои машины испорчены, и все разбежались, и сам я болен и уезжаю. Подлупанов».

Словом, 21 июля, через 5 дней своего марша по железной дороге, капитан Степанов был у Симбирска, на левом берегу Волги, и в его руках находился патронный завод. Но, как известно, Симбирск, лежащий на правом высоком берегу Волги, доминирует над всем левым берегом, и взять мост и расположенный на горе город было весьма трудно. Предвидя это, полковник Каппель предложил полковнику Чечеку, одновременно с уходом капитана Степанова, послать часть Народной армии из Сызрани к грунтовой и проселочной дороге на Симбирск по правому берегу реки Волги. Этот план был принят, и два батальона Народной армии вместе со взводом легкой артиллерии и гаубичным взводом, а также добровольческим эскадроном двинулись из Сызрани в Симбирск. Это был один из феерических маршей, ибо войска сделали (на крестьянских телегах) в 5 дней около 130 верст, оставляя вправо и влево от себя громадные отряды большевистских войск. Достаточно сказать, что они прошли мимо 4-тысячного отряда «товарища Гая», оперировавшего в районе Сенгилея, тогда как их число не было никоим образом выше 1500 человек.

В селе Теренге нашим отрядом была уничтожена большевистская застава. Переговариваясь с Симбирском по телефону, наш отряд продолжал двигаться с громадной быстротой к Симбирску, и симбирские большевики думали, что с ними говорят по телефону их собственные войска.

21 июля вечером подполковник Каппель был под стенами города, начал бой, и 22 июля большевики были изгнаны из Симбирска, и наши войска, после жестокого боя, вошли в него. Через четыре часа после нашего входа с левого берега Волги в город вошли чехословаки, и общее командование всеми силами перешло к командиру чешского полка, капитану Степанову, офицеру русской службы, русскому по происхождению. Мне были даны в Симбирске также самые исключительные полномочия, которыми я пользовался в Сызрани и вообще на всей территории, занятой войсками Народной армии.

Симбирск встретил нас удивительно радушно. Состоятельные классы пожертвовали 5 500 000 рублей на формирование Народной армии, рабочие патронного и других заводов постановили поддерживать новую власть и отчислять часть заработка в фонд Народной армии. Офицеры до чина капитана включительно по моему приказу в течение шести часов образовали батальон, который немедленно, в тот же день, выступил на позиции. Женщины всех классов населения образовали «Женское общество помощи Народной армии» и делали все, что могли, для ее лучшей организации. Из окрестных деревень и уездов приходили крестьяне с просьбой выдачи им винтовок для сформирования дружин для борьбы с большевиками, но наше постоянное несчастье заключалось в том, что у нас не было достаточно винтовок.

В Симбирске мы взяли громадное количество тяжелой и легкой артиллерии, неисчислимые склады интендантского снабжения, и отныне в наших руках был значительный участок Волги, протяжением приблизительно в 300 верст с двумя мостовыми через нее переправами. Надо сказать, что к этому времени произошло восстание в городе Вольске, перекинувшееся на другую сторону Волги и охватившее весь Николаевский уезд, где сформировались отряды крестьянских дружин, боровшихся с большевиками. Эта крестьянская борьба отличалась особенной жестокостью в тех частях Николаевского и Ново-Узенского уездов, которые примыкали к области войска уральского. Это самый хлебородный район Самарской губернии и один из главных поставщиков хлеба в советскую Россию давно уже протестовал против советской власти и беспощадно ею расстреливался. Были случаи, когда в деревне Семенихе красноармейцы расстреливали по 100 человек крестьян, заставляя стариков рыть могилы для их сыновей и расстреливая последних на глазах у их семейств.

Под влиянием восстания в Вольске произошли восстания в Петровском, Аткарском и других уездах Саратовской губернии. Кроме того, к этому времени нами был взят город Хвалынск, и образовался еще один фронт, к югу от Сызрани, который был объединен в руках того самого полковника Генерального штаба Махина, который так удачно расстроил дело большевистской обороны города Уфы. Его отряд состоял исключительно из войск Народной армии и крестьянских дружин, организованных в этой части нашей территории. Он действовал очень удачно против превосходящего его силами противника.

В Симбирске мы встретились с капитаном французской службы Бордо, прибывшим через Казань от генерала Лаверня, французского военного атташе в России. Он принес нам известие, что союзники уже подходят к Вологде и что необходимо как можно скорее взять Казань для того, чтобы через Вятку соединиться с союзными войсками, которые якобы в это самое время должны будут двинуться из Вологды на Вятку. Я послал его на аэроплане в Самару к главнокомандующему Чечеку, который по выслушании его дал разрешение на взятие Казани.

Казань нами было решено взять еще и по следующим мотивам: в Казани находилось все золото Российского государства, часть которого по примечанию к Брест-Литовскому договору должна была перейти в руки Германии. Там же находилось колоссальное количество всякого интендантского и артиллерийского снаряжения и вооружения. Туда была свезена артиллерия и интендантское добро с нескольких фронтов при эвакуации последних. В Казани было очень много офицеров, среди которых значительное число организовалось для выступления против большевиков и которых большевики начали уже беспощадно расстреливать. Кроме того, Казань была большим политическим центром России и главным центром Поволжья. Здесь сосредоточены были самые видные большевистские силы, отсюда посылались карательные экспедиции во все концы России, и тут же, недалеко от Казани, находилась самая хлебородная часть России; можно сказать, что советская власть в это время, вследствие восстания в Николаевском и Ново-Узинском уездах, получала весь свой хлеб из Чистопольского уезда и уездов, расположенных на Каме. Кроме всего этого, мы очень боялись, как бы правые с.-р. и офицеры города Казани не выступили преждевременно и этим не подвергли бы город беспощадному террору со стороны большевиков, тем более что перед нами был пример такого восстания в городах Ярославле и Муроме.

Как раз в это время офицерские организации были приглашены союзниками к одновременному выступлению в Рыбинске, Владимире, Ярославле и Муроме, с тем чтобы при союзной помощи из-под Вологды охватить железным кольцом Москву. В Рыбинске и Владимире восстания не удались, но в Ярославле и Муроме они удались. В первом всем делом руководил артиллерийский полковник Перхуров, во втором доктор N. Ярославль держался в течение 15 дней. На его несчастье, там не было достаточно ружей и совершенно не было артиллерии. Не получая обещанной помощи от союзников, он пал, разгромленный тяжелой артиллерией большевиков.

По собственному признанию большевистских органов печати, Ярославль представлял из себя ужасающее зрелище — это были развалины с массой трупов на улицах и в разрушенных домах. Население винило в этом, конечно, союзников, вовремя не оказавших помощи. Этот пример был слишком ужасный, и мы решили во что бы то ни стало взять организованной силой Казань и, если можно будет, двигаться дальше, идти на Нижний Новгород, где нас ждали сормовские рабочие, а затем, если обстоятельства позволят, двинуться прямо на Москву, ибо политическая обстановка говорила нам, что промедление совершенно невозможно, что каждый день промедления больнее всего отражается на нас, ибо, как я уже сказал выше, наши ресурсы были ограничены, помощь союзников не прибывала, в то время как ресурсы большевиков были громадны, германцы оказывали им действительную помощь и каждый день промедления был для них днем выигрыша, ибо, располагая огромным количеством денег и всяких материальных средств, они, при помощи германцев, могли организовать свои вооруженные силы. Поэтому нам было необходимо как можно скорее захватить центр их политического влияния, то есть Москву, где были сосредоточены и все их средства, и весь их деловой аппарат.

Взятие Москвы послужило бы также колоссальнейшим толчком к восстанию во всей России, уже давным-давно готовой бороться против большевиков, но терроризируемой теми ее силами, которые могли организоваться только потому, что Москва и Петроград были в руках советских войск. Вместе с тем надо было взять как можно скорее эти центры и свергнуть власть большевиков, потому что советская власть в это время приступила к массовому уничтожению всего лучшего в России. После покушения Доры Каплан на Ленина и убийства Урицкого в Петрограде большевики решили ответить массовым террором. Их тюрьмы наполнились тысячами заложников, принадлежащих преимущественно к слоям русской интеллигенции и партиям кадетов и эсеров. Звание члена Учредительного собрания являлось смертным приговором для того, кто его носил. Принадлежность к партиям, не стоящим на платформе советской власти, рассматривалась большевиками как величайшее преступление. Заложники без рассмотрения вины расстреливались простым приказом; так, после ранения Ленина все местные Советы получили циркулярную телеграмму из Петрограда, предписывающую перестать «миндальничать» и ответить массовым террором. Телеграмма в конце требовала донесения в Москву о том, что сделано Советами в этом направлении. Результатом этой телеграммы были расстрелы в большинстве провинциальных городов, где 50, а иногда и больше человек из числа заложников, без всякого разбирательства их индивидуальной вины, расстреливались советской властью.

На совершенно особом положении находились в советской России офицеры. В Москве 15 000 офицеров были посажены в тюрьмы, и из них 10 000 человек, по сведениям из Москвы, сидят и теперь. В самой Москве после покушения на Ленина было расстреляно, по сведениям, дошедшим до нас, 1500 человек. В советских газетах, попадавших к нам различными путями, приводились длинные списки расстрелянных заложников во всех городах России. В деревнях террор принимал еще более упрощенную форму. В Петрограде и Москве и во всей внутренней России, кроме того, все лучшие слои русской демократии и русского народа погибали от голода, от всей разрухи российской жизни и ждали с нетерпением освобождения своего как с Волги, так и с Мурманска, так как им было известно торжественное обещание союзников помочь демократической России. В это самое время нами был взят Екатеринбург. Генерал Гайда[42] пробился сквозь Сибирь — Сибирь была очищена от большевиков. Произошло соединение войск генерала Гайды с войсками, действующими в Восточной Сибири, на станциях Словяне и Чехас было официально объявлено, что они из арьергарда союзников становятся авангардом союзников. Все эти обстоятельства побуждали нас как можно скорее осуществить первоначальный план, выработанный нами сообща с союзниками, то есть взять Казань и продолжать наше движение на Нижний Новгород, с одной стороны, и к Вятке, с другой стороны, для соединения с союзниками и для быстрой ликвидации советской власти. Это убеждение было настолько сильно, что генерал Чечек внезапно изменил свое решение и предписал войскам, шедшим уже на Казань, вернуться. Вследствие изменившейся обстановки на Южном фронте, в Самаре, войска решили продолжать свое движение, и, несмотря на такое запрещение, Казань была взята.

Движение на Казань заслуживает быть отмеченным как исключительное по своему героизму явление. В Симбирске нами была очень быстро организована тяжелая артиллерия. Несколько шестидюймовых орудий и даже 42-линейные дальнобойные шнейдеровские пушки были поставлены на баржи. Было создано несколько добавочных вооруженных буксиров, и 1 августа утром два батальона чехов и батальон Народной армии, под командой подполковника Каппеля, были погружены на пароходы, и вся эта эскадра, в количестве 21 судна, двинулась вверх по Волге, оставив часть Народной армии и добровольческий Сибирский батальон для борьбы с превосходным противником, наседавшим на Симбирск. От Симбирска до Казани приблизительно 1400 верст. Наше движение вверх по Волге было такой же стремительности, как и предшествующее движение на Симбирск и Уфу. Не надо забывать, что в Казани в это время находилось 8000 советских войск, главным образом латышей, находившихся под командой заменившего полковника Муравьева главнокомандующего всеми большевистскими силами Вацетиса, офицера действительной службы, окончившего академию Генерального штаба, являвшегося одной из самых крупных сил Советской армии.

Мы шли по Волге так же, как и шли к Симбирску, то есть оставляя вправо и влево по берегам Волги значительные отряды большевиков, не обращая внимания на то, что делалось по бокам и сзади нас, как бы загипнотизированные одной мыслью — взять Казань. 5 августа к вечеру наша эскадра была уже на виду Казани. Большевики не ожидали такой необычайной дерзости и не предприняли никаких мер для нашей встречи. Наша боевая эскадра, под начальством мичмана Меерара, прошла мимо казанских пристаней, атаковала и прогнала большевистскую вооруженную эскадру, находившуюся под начальством комиссара по морским делам знаменитого Раскольникова, и прошла вверх по Волге выше города на 15 верст; мы же, к сожалению, задержались в 17 верстах от города, на нижнем услоне, с высадкой двух рот, эскадрона кавалерии и батареи, предназначенных для захвата сильных большевистских позиций на правом берегу Волги, верхнего ее у слона, и для продвижения к городу Свияжску с целью перерезания железной дороги в тылу у большевиков. Тем временем большевики успели выслать к казанским пристаням орудия легкой артиллерии, пулеметы и броневые машины. Таким образом, подойти прямо к пристаням казалось невозможным. Наши боевые суда были принуждены вернуться под жестоким обстрелом противника, и нами было решено отложить операции до утра 6-го числа.

Рано утром 6 августа наш отряд высадился на левом болотистом берегу Волги, что лишало его возможности взять с собой артиллерию, и двинулся к городу Казани. Силы его были следующие: 4 роты чехословаков, ибо 2 роты остались на правом берегу, одна рота в устье реки Камы в деревне Епанчино (эти чехословацкие роты должны были взять пристани и войти в город с его южной окраины) и 3 роты Народной армии, под командой полковника Каппеля, которые должны были войти в город с его восточной окраины. Чешскими частями командовал полковник Швец, всей операцией — полковник Степанов. Я же находился при отряде с теми же исключительными полномочиями, какие были у меня в Сызрани и Симбирске. Нам пришлось брать с упорным боем все деревни, находящиеся на нашем пути к Казани. Большевики за ночь успели выставить очень большое количество артиллерии и пулеметов для защиты города; мы же шли без всякой артиллерии, если не считать бывшей у чехов небольшой 37-миллиметровой пушки.

Уже к 1 часу дня отряд Каппеля вошел с восточной стороны в Казань, чего остальные войска не знали; чехословацкие части с упорным боем продвигались к пристаням и к городу, и казалось абсолютно невозможным, чтобы эта небольшая горсточка людей могла взять огромный город, расстилавшийся перед ними на необозримой равнине, город, защищаемый многочисленными большевиками, обладающими массой артиллерии, пулеметов, броневыми машинами и даже блиндированным поездом. В самый критический момент боя на левом фланге чешских войск появились новые войска — это было 300 человек сербов, пришедших под начальством сербского майора Благотича из-под Буинска.

История этих сербов поистине фантастическая: они прибыли в Казань за несколько дней до нашего наступления как сила нейтральная, не враждебная советской власти, но Советы сразу почуяли, какую опасность для них могут представлять эти сербы, и пытались сначала убрать от них офицеров, но, когда солдаты этого не допустили, — их разоружить. Сербы, предчувствуя такой исход, ушли тайком из города, пришли в Буинск, к тому времени взятый нами, узнали, что мы идем на Казань, и, когда им предложено было отправиться в место общего формирования сербских частей — в город Самару, отказались, говоря: «Мы сначала возьмем Казань, а потом отправимся куда угодно». Им дали пароход, и они, вместе с одной чешской ротой, бывшей в городе Буинске, догнали нас и присоединились как раз в самый критический момент боя. Поведение этих сербов было героическое. Они двинулись прямо к пристаням, и я был очевидцем и участником их безумной атаки на орудия, пулеметы и броневые автомобили на пристанях. С одними ружьями в руках сербы атаковали сильнейшие позиции противника, в упор стрелявшего на них орудиями с броневых автомобилей, и немедленно повернули взятые ими орудия в бегущего врага. Впрочем, точно таким же образом шли в атаку на в упор стрелявшие орудия тяжелой и легкой артиллерии и пулеметы и остальные части отряда и чехов, и Народной армии.

Вечером разразилась страшная гроза, шел проливной дождь, гремел гром, сверкали многочисленные молнии, и в этой феерической обстановке наш немногочисленный отряд вошел с трех концов в город — с трех концов потому, что к этому времени части Народной армии, вошедшие первыми еще в 1 час дня, были принуждены отступить. Народная армия вошла с восточной части города, чехи с южной, сербы от пристаней. Немедленно была взята крепость, и 10 человек сербов проверяли сдавшийся им латышский полк, с музыкой во главе, игравшей «Марсельезу». И всю ночь 6 августа на улицах города продолжался бой, который закончился 7-го к полудню, когда Казань была в наших руках со всеми ее колоссальными запасами и с ее исключительным влиянием. В Казани мы взяли 30 000 пудов золота, на 100 миллионов рублей кредитных знаков, всю платину, которая была в российских банках, массу серебра и на неисчислимую сумму процентных бумаг, свезенных сюда из всех главных банков России. Все это было мною немедленно отправлено в Самару, а оттуда в последующие месяцы в Омск. В Казани мы взяли массу тяжелой и легкой артиллерии, огромное количество интендантских складов, но, что было важнее всего, в Казани мы увидели, как энтузиазм населения достиг высшей степени своего напряжения, как горячо новая власть приветствовалась всем народом и как волшебное слово «в Москву» будило в нем и веру в будущее России, и лучшие чувства, и проявления восторга и патриотизма. Достаточно сказать, что одновременно со взятием Казани восстали города и уезды Чистопольский, Спасский, Царевококшайский, Уржумский, Налимский и несколько южных уездов Вятской губернии. Громадная территория была охвачена стихийным крестьянским восстанием против большевиков. Повсюду отряды красноармейцев и отдельные красноармейцы уничтожались крестьянами. Из всех уездов и волостей к нам являлись многочисленные делегации с просьбой о помощи и, главное, ружей с целью сформирования крестьянских дружин Народной армии. К несчастью, и в Казани нашлось все, что угодно, но только не винтовки. Мы посылали во все уезды и во все города представителей нового правительства и начальников гарнизона. И в большинстве из этих городов была проведена мобилизация двух годов — родившихся в 1897-м и 1898 годах.

Повсюду эта мобилизация прошла весьма успешно, но мы не могли их вооружить; тем не менее, мы продолжали мобилизацию, надеясь на быструю помощь союзников. В это самое время восстали ижевские рабочие в количестве 20 000 человек. У них было несколько орудий, и они, совместно с крестьянами и бывшими солдатами, сформировали более 100 рот и начали упорную борьбу против большевиков. Этими импровизированными отрядами были взяты города Сарапуль, Лабуга и Воткинский Завод, и они предприняли движение к Перми. Эти рабочие сражались в течение трех месяцев, и, судя по последним газетным известиям, не получив достаточной помощи, они должны были, окруженные со всех сторон большевиками, теперь, то есть в ноябре месяце, сдаться им. Их судьба поистине ужасна.

В самой Казани население встретило нас с беспредельным восторгом. В течение 34 дней, которые мы там оставались, во всех церквах служились молебствия, в мечетях то же самое. Железнодорожные рабочие образовали дружины против большевиков; университет целиком примкнул к нам, городское и земское самоуправление приняли самое деятельное участие в работе по защите города, по организации всего движения и по пропаганде в пользу формирования Народной армии. На текущий счет фонда Народной армии, учрежденного мною при государственном банке, в течение нескольких дней поступило свыше 8 миллионов рублей; пожертвования, которые граждане приносили мне, варьировались от рубля до 400 тысяч рублей. Неслись золотые и серебряные вещи; всюду, где только было возможно, устраивались сборы. День Народной армии прошел с исключительным успехом. Женщины образовали, как в Симбирске, общество помощи Народной армии, и на другой день по своем образовании можно было видеть их моющими в казармах города Казани и устраивающими десятки питательных пунктов и на позициях, и в самом городе, для солдат и населения. Состоятельные классы обложили себя добровольным пожертвованием на Народную армию в сумму 30 миллионов рублей. Я просил мусульманское население дать мне кавалерию, и в течение суток был сформирован эскадрон кавалерии. Студенчество горячо откликнулось на призыв и вместе с лучшею частью рабочих пошло в добровольческие полки. Офицерство сформировало четыре инструкторских батальона, где оно дралось простыми рядовыми. Была создана могущественная артиллерия. В Казани большевики несколько раз производили мобилизацию лошадей, и поэтому в городе их было весьма ограниченное количество, но, когда я обратился к городской думе с просьбой доставить мне лошадей, гласные в течение ночи бегали по всему городу, и к утру было приведено 1500 лошадей. Крестьяне из окрестных деревень тоже вели лошадей для Народной армии. Даже те, у кого были только две лошади, вели к нам одну на Народную армию.

В это время положение советской власти было поистине трагическое. Весть о наших победах достигла Москвы. Нижний Новгород был эвакуирован. Вокруг Москвы, по известиям, дошедшим до нас, рылись траншеи, и в Совете народных комиссаров говорилось, что наступил момент отказаться от власти.

В самой Москве в это время находились только два китайских батальона и один «интернациональный»; все остальное было брошено на Волжский фронт. Население с нетерпением ждало нашего прихода, и, если бы в это время обещанная помощь нам была оказана, если бы у нас в это время было хоть два лишних полка, мы несомненно двинулись бы на Нижний Новгород и положение было бы совершенно иным. Но у нас не было лишних сил; мы и то дрались все время один против пяти, иногда один против десяти, и, взявши Казань, уже 8-го числа вечером были принуждены отправить полковника Каппеля вместе со всеми частями Народной армии в Симбирск, где опомнившиеся большевики начали сильно нажимать на город, и на долю Каппеля выпала нелегкая задача разбить их многочисленные банды под Симбирском, что он и выполнил с большим успехом. В этих его действиях им были уничтожены целиком два неприятельских полка и нанесено очень жестокое поражение Советской армии.

Под самой Казанью большевики, отошедшие к Романовскому мосту на Волге и получившие подкрепление, начали активно действовать против нас. Конечно, будь у нас в это время резерв, мы без труда справились бы с ними, а справившись с ними, мы могли бы двигаться дальше, ибо в этот момент, я повторяю, все большевистские силы были сосредоточены на Волге, главным образом у Казани, и окончательное поражение их у Казани означало бы для нас свободный путь внутрь страны. Но у нас этих сил не было, и поэтому, вместо наступления, пришлось перейти к обороне. Положение же обороны было чрезвычайно невыгодно для нас, ибо каждый день промедления с нашей стороны давал возможность большевикам оттягивать все те свои силы, которые у них находились на фронтах Украинском и Германском. Имея в своих руках огромное количество денег, они могли за большую плату подыскать наемников. Кроме того, по настоянию Троцкого советская власть решилась на героическую меру: был заключен формальный договор с Германией, благодаря которому большевики получили возможность снять с Германского и Украинского фронтов все свои войска и в количестве до 150 тысяч перебросить их на Волжский фронт.

Конечно, говоря о 150 тысячах, я говорю не только о моменте взятия Казани; переброска началась немного раньше, но с особой активностью она продолжалась после взятия Казани. Кроме того, в связи с действиями большевиков против союзников на Северном фронте Вильгельмом был издан декрет, в котором предписывалось военнопленным оказывать содействие советской власти, как находящейся в войне с союзными войсками. Кроме всего этого, большевики принялись за энергичную чистку своих штабов, где было много офицеров, расположенных к нам. Германский Генеральный штаб пришел к ним еще более активно, чем раньше, на помощь, и у нас были довольно достоверные сведения, что часть одной дивизии военнопленных, формируемых для отправки на Западный фронт, была отправлена германцами из Орши под Казань.

Как я уже говорил выше, каждый день промедления в наступлении служил на пользу большевикам и был вреден нам. У нас был людской материал, но не было вооружения и не было той возможности быстрой организации, которая была у большевиков, и их огромных материальных и технических средств, и выгодность их положения усиливалась еще тем, что в их руках был весь деловой аппарат государства. Как бы то ни было, мы были уверены в том, что союзная помощь не замедлит прийти, и поэтому продолжали выполнять общее задание, то есть держать в своих руках, при наших немногочисленных силах, огромный Волжский фронт — от Казани и до Хвалынска. Если бы мы знали наверное, что те части японцев и американцев, составляющие в общем не менее 50 тысяч человек, которые высадились во Владивостоке, и не подумают прийти к нам в ближайшее время на помощь, если бы мы знали, что наш фронт предоставлен самому себе и чехам, то весьма вероятно, что мы, вместо того чтобы пробивать дорогу во Владивосток и растягиваться на протяжении 7 тысяч верст в глубину и 500 верст в ширину на одном Волжском фронте, сконцентрировали бы все свои войска, двинулись на Москву еще в июле или начале августа месяца после занятия Казани и судьба России была бы иная, потому что вместе с падением Москвы рухнуло бы и влияние советской власти. Для этого марша у нас было достаточно сил, но у нас не было достаточно сил для него при условии защиты Волжского фронта и ожидания союзников, которые все не шли.

Действия под Казанью, направленные к овладению Романовским мостом и к окончательному поражению большевистских сил, сосредоточенных под Казанью, представляют собой один из самых героических моментов всей волжской экспедиции. В одном из этих жестоких боев с силами и вооружением врага геройской смертью погиб майор Вологодич[43], один из освободителей Казани. Именем этого героя была названа мортирная батарея, действовавшая в его районе; казанская городская дума постановила назвать начальную школу его именем и взять на свое содержание его семью; университет учредил стипендию.

Смерть Вологодича в бою под Зеленым Долом имела роковой исход для боя 16 августа, ибо сербы, видя смерть своего вождя, отступили, и мост, судьба которого была уже решена, остался в руках у большевиков.

В это время и большевистская армия Блохина, получившая от нас по телеграфу ложный приказ от имени Троцкого, стала подниматься вверх к Вятке, поняла свою ошибку, вернулась и начала наступать на Казань от города Арска. С Германского фронта были переброшены, как я уже сказал, большие силы, и Казань мало-помалу стала принимать вид осажденного города.

Насколько ужасны были эти бои, можно судить по тому, что официальные известия большевиков говорят о потере убитыми под Казанью 12 тысяч человек. Конечно, эти цифры могут показаться небольшими сравнительно с абсолютными цифрами современной войны, но ежели принять во внимание, что в стенах Казани в момент нашего отхода находилось всего 3 тысячи штыков — чехословаков и Народной армии, — то можно понять, что эти бои были и жестокие, и героические.

В конце августа месяца нами была сделана последняя попытка уничтожения скопившегося под Казанью узла и нами было собрано, с величайшим трудом, приблизительно около полка Народной армии. Правда, он состоял из трех полков, но они были в состоянии развертывания и на самом деле представляли собой численно не более одного полка. К нему был придан эскадрон кавалерии ротмистра Фельдмана, легкой и тяжелой батареи. Весь этот отряд под начальством подполковника Каппеля поднялся вверх по Волге (он был сформирован в Самаре и Симбирске) и, высадившись у села Ташевка, на правом берегу Волги, пошел в глубокий обход в тыл противника. Обход этот продолжался двое суток, и в конце концов мы вышли в деревню Говядино, расположенную приблизительно в 4 верстах от станции Свияжск, где стоял поезд Троцкого и главнокомандующего Вацетиса.

Я забыл сказать, что советская власть придавала такое значение взятию Казани потому, что ею был командирован под Казань Троцкий, Кобозев и 200 членов Центрального исполнительного комитета. В Свияжск приезжал даже сам Ленин. К нашему несчастью, мы пришли в Говядино вечером и не решились начать ночного боя. Большевики ничего не подозревали, хотя в еще более глубоком тылу, ст. Тюрлема уже была взорвана отрядом ротмистра Фельдмана, ушедшего туда с конной батареей. На ст. Тюрлема находился поезд с артиллерийскими снарядами, и конная батарея с первых же выстрелов взорвала и поезд, и станцию. Тем не менее у Свияжска все было настолько спокойно, что мы могли совершенно свободно расположиться в 4 верстах от железной дороги. Большевики настолько не подозревали нашего присутствия, что ночью я лично с 12 волонтерами два раза ходил на железную дорогу и взрывал железнодорожный путь, благодаря чему нами были пойманы два блиндированных поезда, нами уничтоженные. Утром мы начали наступление. Большевики бежали во всех направлениях, и победа была за нами, когда им удалось перебросить с другого берега Волги латышей, ударивших в наш фланг.

У нас не было ни одного взвода в резерве, чтобы противопоставить им, и пришлось отступать, несмотря на то что мы почти одержали победу. За нами бежали красноармейцы, сдаваясь нам, и говорили: «Куда вы уходите? Там вас ждут еще 3 тысячи красноармейцев, чтобы вам сдаться». Это была последняя попытка уничтожить то большевистское ядро, которое в это время образовалось вокруг Казани. Мы попробовали предпринять еще атаку в другом направлении, но большевики успели выставить сильный заслон латышей, прекрасно управляемых, очень богато снабженных пулеметами и артиллерией, и попытка не удалась. К этому времени я был вызван правительством в Самару и послан представителем правительства на уфимское совещание. Поэтому дальнейший рассказ мой является уже не рассказом очевидца, а человека, знающего это из официальных донесений и рассказов очевидцев.

10 августа Казань была оставлена нами, измученными немногочисленными ее защитниками. Безоружные рекруты были отведены в глубокий тыл, все, что могло быть вывезено, было вывезено, и вместе с войсками ушло свыше 30 тысяч жителей города, боявшихся мести со стороны большевиков.

Под конец защиты Казани войска, ее защищавшие, до того устали, что в глазах чехов, например, мне ясно виделось безумие. Только необычайная приподнятость и неестественный энтузиазм могут объяснить тот факт, что эти люди, так же как и войска Народной армии, дравшиеся до того на всех фронтах, уже в течение трех месяцев без всякой смены, могли держаться в продолжение 34 суток под Казанью, борясь с противником, превосходившим его в 5 раз, все время переходя в наступление, теряя массу жертв и убив в 4 раза больше противников, чем было их самих. Эти доблестные войска, все время ждавшие подхода союзных войск и говорившие об их приходе населению, выполнявшие ту задачу, которая совместно с союзниками была нами разработана, были принуждены отступить, и я не знаю, не отчаяние ли этого вынужденного отступления после геройской защиты было причиной самоубийства полковника Швеца, командовавшего 1-м чешским полком, о котором мне сообщили в русском посольстве в Вашингтоне. В то же время пришлось оставить и Симбирск, где полковник Каппель сделал все, что было в человеческих силах, и более того, для его защиты против превосходящего численностью врага. Делать было нечего. Немцы обещали большевикам помощь и дали ее; мы же помощи никакой не получили.

Вслед за тем пришлось оставить, в начале октября месяца, и Сызрань, и таким образом Волжский фронт исчез. Наши войска были принуждены уйти из Самары, и я не знаю, что делалось в областях, занятых неприятелем, где население с такой готовностью отозвалось на наш призыв, где оно встречало нас с таким восторгом и нам помогало всем, чем только могло. Судьба его, наверно, ужасна. Мы знаем только о том, что в первый же день своего вступления в Казань большевики расстреляли массу народа, что эта вакханалия длилась несколько дней и были известия, будто германские офицеры старались внести некоторое успокоение и удержать большевиков от зверств. Нет сомнения, что, ежели бы с нами не ушло большое число людей интеллигентных, а также всех тех, кто сочувствовал нам, в Казани произошли бы еще более потрясающие зверства. Об уровне казанских большевиков можно судить по тому факту, что еще зимой прошлого года они хотели превратить университет в баню, основываясь на том, что казанские бани были испорчены, а в университете учатся буржуазные дети.

Если продлится дальнейшее наступление, судьба уральского и оренбургского казачества будет поистине ужасна, ибо уральское казачество никогда не было с большевиками и всегда доблестно дралось против них. Это население привязано к своей стране; оно и солдаты, и крестьяне в то же время, уйти не может и, следовательно, будет вырезано. Что касается оренбургского казачества, то оно испытало на себе весь ужас большевистских карательных экспедиций, когда по линии железной дороги ходили блиндированные большевистские поезда и громили казачьи станицы, снося их буквально с лица земли.

Я не знаю, что сталось теперь с теми ижевскими рабочими, которые в продолжение трех месяцев доблестно сражались против большевиков, ожидая, что скоро придет помощь.

Во всяком случае, все это движение против большевизма, тесно связанное с движением против Германии, ясно показало, что Россия, разбитая, униженная и обессиленная, сделала сверхъестественные усилия.

В мае 1918 года началось ее возрождение, и оно сопровождалось не одними словами, а рядом героических и потрясающих фактов. Тот факт, что вокруг чехов, как вокруг кристалла в насыщенном растворе, окристаллизовалось население такой огромной территории России, как от Волги до Владивостока, показывает на чудесное отрезвление русского народа от лозунгов, которыми обманули его, прикрываясь именем демократии, большевики. И если бы это движение было вовремя поддержано, согласно своим обещаниям, союзниками, нет никакого сомнения, что Россия успела бы еще присутствовать в качестве активной силы при окончании войны с Германией и теперь бы находилась не в роли скромной просительницы, а в роли полноправной союзницы остальных стран. Она и теперь вправе считать себя такой же равноправной союзницей, как и все остальные, ибо те громадные потери, которые были ею понесены за первые три года войны, те громадные услуги, которые она оказала общему делу во все время войны, помогли союзным государствам довести войну до благополучного конца.

Было бы неправдой не отметить того факта, что в областях освобожденной России большевистское течение перестало существовать. В скрытом виде оно отразилось, главным образом, в рабочей среде, в ярко выраженном меньшинстве рабочей среды. Оно и понятно: большевизм основывался не только на идеологическом основании; с этой стороны он был блестяще разбит самими же рабочими на всех их рабочих конференциях и теми социалистическими партиями, которые стоят во главе рабочего движения. Главная сила большевизма теперь заключается в том, что большевики, действуя от имени рабочего класса, дают тому меньшинству рабочих, которые его поддерживают, возможность ничего не делать, получать бешеную плату за это ничегонеделание и пользоваться всеми правами господ положения.

Большевики печатают деньги в Экспедиции заготовления государственных бумаг верстами, и поэтому известное меньшинство они могут закупать так же, как они закупают свою армию. И поскольку возможность печатать эти деньги, возможность политически влиять из центров страны — Москвы и Петрограда — не вырвана у них из рук, поскольку в их руках находится деловой аппарат государства и значительная часть русской территории, где население, терроризируемое и голодом, и Красной армией, ничего не может сделать, — постольку для всех большевистских элементов, находящихся в областях, занятых нами, не исключена сладкая возможность в конечном счете восторжествовать, постольку они поддерживаются большевиками внутренней советской России и пытаются в критический для нас момент испортить нам наше положение.

Такая вещь была при нашем отходе и из Казани, и из Симбирска. В Симбирске, например, весь комитет рабочих патронного завода вместе с большинством рабочих ушли с нашими войсками, но было меньшинство, которое приняло сторону большевиков. Поэтому необходимо для пользы самого рабочего класса покончить с этим порядком вещей, вырвать у большевиков из рук Москву и Петроград и положить конец иллюзиям развращенной части рабочих, которые принуждены будут тогда понять, что советский строй более невозможен, что надо начать, наконец, работать и перестать бездельничать. Дальнейшее промедление — гибель для России, ибо нет никакого сомнения, что большевизм все равно долго продержаться не может, а теперь, лишенный поддержки масс, лишенный их морального сочувствия, держащийся только террором, он свирепствует все больше и больше, и мы видим, с какой безумной скоростью и жестокостью разрушается вся экономическая и моральная жизнь великого народа, как убивается, в буквальном смысле слова, все лучшее, что там есть, как губится самая душа народа.

Что касается наших отношений к союзникам, то я хочу подчеркнуть еще раз то обстоятельство, что восставшая против большевиков Россия фактически считала себя в состоянии войны с Германией с начала июня месяца, когда она определенно заявила, что она не признает Брест-Литовского мира и что она формирует свою армию для войны с Германией, и не наша вина, что мы могли драться только с германскими военнопленными и не могли сойтись грудью на подлинном Русско-Германском фронте. Мы для этого сделали все, что могли.

Ввиду того что теперь в России существует уже два фронта — Северный союзный и Волжский, оттянувший на себя огромное количество большевистских сил, — движение с Юга России могло бы счастливо разрешить задачу водворения в России настоящего демократического порядка. Для этой цели было бы достаточно посылки 60 тысяч человек из Одессы, которые вместе с русскими силами, сформированными уже на Юге России, а по газетным сведениям взявшими уже Киев, могли бы очень быстро двинуться к Москве.

Вся наша война от Самары и до Владивостока велась главным образом по линии железной дороги или на водных путях. В данном случае произойдет то же самое, и поэтому нельзя медлить ни минуты и надо посылать как можно скорее войска хотя бы с того же Салоникского фронта, теперь совершенно свободного вследствие германского перемирия.

То обстоятельство, что Германия вышла из войны, никоим образом не может изменить решения, принятого уже союзниками, ибо большевики и германцы были в полном и тесном союзе в их действиях против нас и союзников. Выбытие одного из врагов не может ничего изменить в наших отношениях к другому врагу, поскольку он продолжает действовать против нас. Кроме того, необходимо, чтобы американские войска, находящиеся во Владивостоке, послали хоть несколько своих частей к Волге, для того чтобы русское население видело и американские части среди себя, ибо оно совершенно не понимает, каким образом великая демократия может оставить лучшую часть русской демократии, русского населения на произвол судьбы, каким образом американцы могут спокойно, сложа руки смотреть из Владивостока, будучи все же на русской территории, как гибнет то русское население, которое они же сами, через посредство своего посла в России, сэра Френсиса, призвали к восстанию против большевиков. И необходимо, чтобы Соединенные Штаты способствовали отправке на этот фронт всего нужного в смысле экипировки, вооружения и снаряжения, как для уже бьющейся на фронте Русской армии, так и для тех новобранцев, которые нами призваны и которые не могут принять участия в боях из-за отсутствия вооружения.