Лавочнику худо, последнее время на него обрушилось столько трудностей, что здоровье его заметно пошатнулось. Он давно уже слегка недомогал, а тут он вдруг совсем расклеился. И желудок не в порядке, и голова болит, и шум в ушах, и одышка, а иной раз и боли в области сердца, да так прихватит, что прямо хоть с жизнью прощайся. Сперва он сваливал все на возраст, никуда не денешься, организм начинает понемногу сдавать, но постепенно ему становится ясно, что он серьезно болен и надо срочно что-то делать, а то как бы не было поздно. Жена тоже обращает внимание, что у него нездоровый вид, она очень за него беспокоится и настаивает, чтобы он сходил к врачу, и лавочник обещает, да все никак не может собраться. Он так плохо себя чувствует, что даже визит к врачу для него сейчас непосильная тяжесть, а возможно, он к тому же страшится услышать всю правду о своем состоянии: что он на белом свете не жилец и протянет разве что месяца два или три, не больше.

У лавочника и без того сплошные неприятности, он боится, что лавка долго не просуществует, а у него уже годы не те, чтобы браться за новое дело. Может, он и найдет себе работу, но какую, вот в чем вопрос, трудно ведь, когда привык к самостоятельности. Как-то вечером по телевидению была передача, в которой речь шла о том, что надо уметь переучиваться. Умные люди с учеными дипломами рассказывали об изменениях, происходящих в обществе, подчеркивая, что человек не должен отставать от общественного развития. Он должен приспосабливаться к меняющимся условиям, говорили они, имея в виду людей без дипломов. Перед ними самими, надо полагать, подобные трудности не возникают, ведь общество изменяется в таком направлении, что будет постоянно расти нужда в ученых консультантах вроде них, консультантах по семейным и социальным вопросам, а также по проблемам трудоустройства, и во всяких прочих дипломированных специалистах, чтобы наставлять простых людей, каким образом им следует приспосабливаться. Оплачивается этот труд неплохо, да вдобавок есть возможность подзаработать, повторяя те же наставления по телевидению.

Но лавочник не хочет приспосабливаться к меняющимся условиям, это не для него, он слишком для этого стар, и к тому же слишком измочален. Он желает только одного — сохранить в целости свой магазинчик. Но никто не может его наставить, как ему следует себя вести, чтобы желание его исполнилось.

У лавочника столько огорчений, что он просто изнемогает. Живут они явно не по средствам, так долго продолжаться не может. Магазин пока не приносит убытка, он все еще дает небольшую прибыль, но она чересчур мала для покрытия их расходов, и получается, что они постоянно изымают деньги из торговли. Не сегодня-завтра он увязнет в долгах по самые уши, если только вдруг не наступит крутой перелом. Жена его всегда была очень бережливой и благоразумной хозяйкой, а сейчас, когда им особенно важно соблюдать экономию, она, как нарочно, пустила все на самотек. Правда, она не знает, какое у них катастрофическое положение, он ей так ничего и не рассказал, но зато он ей все время твердит, что время сейчас очень напряженное, не только для них, но для всех торговцев, даже крупные предприятия и супермаркеты испытывают большие трудности. Тем не менее она почему-то не понимает или не хочет ничего понимать, говорит, мол, жить-то им надо, а все стало ужасно дорого, — и у него не хватает сил стукнуть по столу кулаком. Да и то сказать, ей всю жизнь приходилось экономить, они же все средства вкладывали в магазин в надежде, что настанет день, когда они будут вознаграждены сторицей. Да, нелегко признаться себе в том, что награды они так и не дождутся.

А тут еще Хенрик. Он не отказался от намерения учиться, и лавочник, собственно, ничего не имеет против, но опять-таки встает вопрос о деньгах. И потом Хенрик стал совсем ненормальный с тех пор, как повадился ходить в квартиру над ними, одни его длинные патлы чего стоят, а уж какую он несуразицу иной раз несет — уши вянут. Лавочнику не нравится, что Хенрик постоянно торчит наверху, ему не дает покоя вопрос, чего они хотят от его сына, на что его толкают. Он боится, как бы они не сделали Хенрика наркоманом, и сердце его болезненно сжимается при одной мысли о том, что они могут вовлечь парня в свои групповые оргии. Сам он воспитывался в эпоху, когда воскресные газеты в рубрике «Почтовый ящик для женщин» настоятельно советовали молодым девицам не позволять ухажеру себя целовать, пока они не удостоверятся в том, что у него серьезные намерения, и его шокирует распущенность современной молодежи. С наибольшим удовольствием он бы запретил Хенрику бывать наверху, но он знает, что это бесполезно, и чувствует свое полнейшее бессилие во всех отношениях и свою неспособность влиять на ход событий.

Лавочник так и не оправился окончательно от потрясения, пережитого в супермаркете, и стоит ему вспомнить унизительный эпизод, как его начинает бить дрожь. Он чувствует, что никогда не успокоится, если не отомстит, и в его воспаленном мозгу рождаются планы мщения, один нелепей другого. Однажды, будучи взвинчен до предела, он хватает телефонную трубку и набирает номер супермаркета. Ему пришла в голову идея: он им скажет, что подложена бомба, которая взорвется через десять минут, а чтобы его не узнали по голосу, он будет говорить с карандашом во рту. Но когда супермаркет отвечает ему, вся его решимость мигом улетучивается, и вместо приготовленных слов он бормочет извинения за то, что будто бы не туда попал. Господи, даже на телефонную бомбу и то его не хватает.

Но не успевает он положить трубку, как тут же начинает злиться на себя за малодушие и через два-три дня делает новую попытку. Он выискивает картофелину подходящего размера, тщательно моет ее и засовывает в рот, а затем набирает номер, и когда секретарша отвечает, что это супермаркет, он, расхрабрившись, произносит с картофелиной во рту:

— У ваф омма, фээф вэфаф мыуф ваввоф-фа!

— Простите, — секретарша не расслышала, и лавочник повторяет свое сообщение. Но секретарша все равно не может разобрать, что речь идет об опасной бомбе, которая через десять минут взорвется, и лавочник слышит, как мужской голос спрашивает ее, в чем там дело, а она отвечает, что кто-то так странно говорит, ну прямо будто у него рот набит картошкой. И тогда лавочник бросает трубку, сидит и потерянно смотрит перед собой и только спустя некоторое время вспоминает о картофелине и выплевывает ее.

Если б хоть было с кем поговорить обо всем том, что его мучает, но он упустил удобный случай тогда, на даче, а теперь слишком поздно, и он один должен нести бремя невзгод. Но если человеку не с кем разделить свои невзгоды, они могут чересчур больно его придавить — самочувствие лавочника все ухудшается, и по настоянию фру Могенсен он наконец идет к врачу.

В приемной сидит множество больных, и лавочнику приходится долго ждать, а когда подходит его очередь, он не успевает даже толком изложить доктору свои жалобы — тот ставит диагноз, не дослушав. Это стресс, объясняет он, самая распространенная болезнь нашего века, надо постараться сбавить немножечко темп.

— Да, но… — лавочник все еще не теряет надежды хотя бы перечислить все те места, где у него болит, однако врач уже выписал рецепт на какие-то таблетки, которые надо принимать три раза в день.

И вот лавочник принимает таблетки три раза в день. От таблеток он чувствует отупение, голова делается какая-то мутная, но желудок работает по-прежнему плохо, и сердце болит, и одышка мучает, и он вынужден снова пойти к врачу. Уж на этот раз он расскажет все про свои болезни, должен же кто-то выслушать его, в конце-то концов на то и врачи, чтобы выслушивать жалобы больных.

Но врачу некогда слушать лавочника, у него у самого нервный тик, легко ли, в приемной сидит три десятка пациентов, у которых желудок плохо работает, шум в ушах и сердцебиение, и ему надо успеть всех их принять. Здесь и работающие замужние женщины, которые вертятся как белка в колесе и ничего не успевают: по дороге домой с работы им надо зайти купить продукты, а потом еще постирать, сварить обед, прибраться в квартире и помочь детям приготовить уроки; здесь и домашние хозяйки, которых совесть мучает оттого, что им не надо ходить на работу и дел у них почти что никаких, а они все равно не управляются, и хозяйство приходит в запустение. Здесь и мужчины, вынужденные подрабатывать, чтобы было чем платить за машину, купленную ими в рассрочку, или страдающие бессонницей оттого, что не знают, где раздобыть денег на своевременное погашение ссуды, взятой ими для покупки своего чересчур дорогого дома; или же мужчины, у которых нервы не в порядке, потому что они живут с женой и тремя детьми в двухкомнатной квартире, а на большую квартиру нет средств. Людям приходится тяжело, да и сам врач измотан донельзя, он выписывает всем подряд рецепты на таблетки, а из головы не выходят медицинские журналы, которые копятся у него на тумбочке, а он их никак не удосужится прочесть, да еще новая моторная лодка, которая, прямо надо сказать, чересчур для него дорога. И лавочнику он тоже выписывает рецепт на новые таблетки, уверяя, что эти ему обязательно помогут.

— И постарайтесь все-таки поменьше волноваться, — добавляет он, — мы ведь с вами моложе не становимся, настает пора, когда, хочешь не хочешь, приходится сбавлять темп. А чтобы совсем ничего не беспокоило, так этого же просто не бывает.

— Я понимаю, — говорит лавочник, — мне только кажется…

— Да, да, я знаю, что вы хотите сказать, — перебивает его врач, — вам кажется, что вы себя чувствуете хуже других, но только напрасно вы так думаете. У каждого свое, всем нам несладко, и мне тоже. У меня вот давно уже боли в пояснице, да такие, что хоть караул кричи, и что же, думаете, мне ясно, в чем дело? На всякий случай я попросил одного коллегу, чтобы он меня посмотрел, но и он ничего не может найти. Ты, говорит, абсолютно здоров, и я, конечно, рад это слышать, но факт остается фактом: боли не проходят. Спрашивается, что мне с этим делать?

— Н-да-а, — уклончиво отвечает лавочник, думая про себя, что он не самый подходящий советчик в вопросе о болях, мучающих доктора.

— Вот здесь, в этом месте, — показывает врач, — будто жжение какое-то, и расходится по всей пояснице. — Тут он, по-видимому, вспоминает, что врач-то он, и прерывает демонстрацию своих недугов. — Но попробуйте принимать эти таблетки, — говорит он, — увидите, они вам помогут.

Новые таблетки оказывают на лавочника очень сильное действие. Он чувствует полнейшее отупение и погружается в какую-то странную апатию, ничто его не интересует. Дома он тих и молчалив, ест совсем мало и весь вечер проводит у телевизора, не особенно вникая в содержание передач. Он смотрит последние известия, сельскохозяйственную программу, международное обозрение, детективные фильмы, балет и передачи об искусстве. Телепрограммы должны быть разносторонними, таково требование Положения о радиовещании и телевидении, и поэтому каждый вечер начиная с половины восьмого на экране, безостановочно сменяя друг друга, мелькают самые разнокалиберные передачи. Они не прерываются ни на секунду. Не успел исчезнуть с экрана последний поросенок, как телезрители попадают на бал в сельском кабачке, а всего через четверть секунды после окончания бала некий ученый муж уже разглагольствует о старости и связанных с нею проблемах или же передают беседу с поэтом, который старается подоходчивее объяснить, почему он такой превосходный поэт. В общем, информация, культура и развлечение — все вперемешку, но лавочник не в состоянии сосредоточиться, и до его сознания мало что доходит.

Он утратил почти всякий контакт с окружающими, замкнулся в себе и очень неохотно вступает в разговор. За целый вечер он редко когда скажет что-нибудь жене, у него не хватает даже сил возмущаться Хенриком, хотя тот выглядит совершенно чудовищно со своими длинными космами. Единственное, чего хочется лавочнику, это покоя, тишины и покоя, чтобы никто его не трогал и не надо было беспрерывно решать какие-то проблемы.

И то же самое в магазине. Покупатели ему теперь чуть ли не в тягость. Обслуживает он их вяло, безучастно, не завязывая, как прежде, беседы. Случается, он подает им не те продукты или неправильно отсчитывает сдачу, а когда они обращают на это его внимание, он молча исправляет ошибку, даже не утруждая себя извинениями. Это совсем не на пользу торговле, в его положении не стоило бы отталкивать последних покупателей, и лавочник отдает себе в этом отчет. Но он не в силах ничего с собой поделать, он не может выйти из дремотного состояния, в котором постоянно теперь пребывает.

Однажды в лавку заходит знакомый агент небольшой оптовой фирмы. Они знают друг друга много лет, и лавочник относится к нему с симпатией и имеет обыкновение заказывать у него что-нибудь, даже когда это не особенно нужно. И вот агент, закончив переговоры и уложив обратно образцы товаров, протягивает лавочнику руку со словами:

— К сожалению, я у вас сегодня последний раз. Позвольте поблагодарить вас за доброе отношение и приятное сотрудничество.

— То есть как, — говорит лавочник, тупо уставившись на агента, — вы больше не будете ко мне приходить?

— Меня вышибли, — говорит агент.

— Вышибли?

— Уволили меня, — объясняет агент.

Лавочник шире раскрывает глаза и словно бы пробуждается от своей дремоты. Уволить такого симпатичного агента — уму непостижимо!

— Но почему? — спрашивает он.

— Наша фирма сворачивает дела, — говорит агент, — времена-то нынче для мелких предприятий не самые лучшие. Вы, вероятно, по себе чувствуете.

Лавочник кивает, еще бы не чувствовать.

Агент секунду смотрит на него в нерешительности.

— Не знаю, — говорит он затем, — может, вы бы позволили мне угостить вас на прощание бутылочкой пива. Если, конечно, у вас есть время.

Лавочник кивает, при всем своем отупении он не может не видеть, что агенту сейчас до крайности нужно с кем-нибудь поговорить. Он жестом приглашает гостя пройти в комнату. Потом приносит две бутылки пива и отказывается брать за них деньги, но агент настаивает: он же сам вызвался угощать.

— Да-a, — начинает он, отхлебнув глоток, — у них ведь давно уж дела идут со скрипом, и теперь вот они додумались укрупнить районы, которые обслуживает каждый агент, ну я и полетел.

— Да, но почему именно вы? — Лавочник опять словно бы пробуждается.

— А почему кто-нибудь другой, — с унылой покорностью отвечает агент, — кого-то надо же им увольнять, а меня выбрали, наверно, потому, что я ведь уже немолод. Вылетают ведь как правило старики, да и то сказать, молодые — они энергичней, подвижней. Так что вроде и возразить нечего.

— И возразить нечего! — с горечью повторяет лавочник, стряхивая с себя остатки дремотного отупения. Вот она, тема, еще способная его взволновать: молодые так прытко рвутся вперед, что старикам скоро совсем житья не будет. Молодежь нынче — пуп земли, центр, вокруг которого все вращается; да неужто мириться с этим безобразием? Когда он сам был молодым, центральные позиции занимали старики, а молодым полагалось стоять в сторонке, почтительно сняв шляпу. Теперь же, когда он почти состарился и вроде подошла его очередь, теперь всем заправляют молодые, а старики только под ногами путаются, для них и места-то в жизни не осталось. Лавочнику в эту минуту кажется, что для него никогда не находилось места в жизни, ни тогда, ни сейчас, и он приходит в такое возбужденное состояние, какого у него ни разу не было с тех пор, как он начал принимать по три таблетки в день.

— Я считаю, это просто безобразие! — возмущенно восклицает он. — Это переходит всякие границы!

Агент пожимает плечами: а что можно сделать?

— Ну и как же вы теперь? — спрашивает лавочник, постепенно впадая в прежнюю апатию.

— Не знаю, — говорит агент, — я, конечно, тыкался в разные места, но мне непросто что-нибудь найти. Как-никак за пятьдесят перевалило.

Они в молчании допивают пиво, и лавочник считает себя обязанным со своей стороны поставить гостю бутылку. Агент, по-видимому, не привык пить в такой ранний час, пиво быстро развязывает ему язык.

— Что и говорить, для меня это было тяжелым ударом. Вероятно, я должен был это предвидеть и заранее быть к этому готов, но я почему-то никогда не мог себе представить, что в один прекрасный день вот так окажусь на мели. Безработица — да, я знал, что она периодически обрушивается на рабочих, но чтобы я сам мог остаться без работы, это не укладывалось у меня в голове. И вот нате вам, я безработный, да еще и в худшем положении, чем рабочие, пособие-то мне не положено. У нас есть небольшие сбережения, мы всегда жили экономно, но этих денег хватит ненадолго, а что будет потом…

У агента слезы выступают на глазах, и лавочник чувствует мучительную неловкость.

— Вы только не падайте духом, — говорит он, — наверняка что-нибудь подвернется.

Агент качает головой и вдруг начинает плакать по-настоящему.

— Я всю жизнь был неудачником, — всхлипывает он, — и агент из меня был никудышный. Мои дети это понимают, я же знаю, они ни во что меня не ставят. И жена тоже понимает, хотя никогда мне ничего не говорит, но теперь, когда стряслась эта беда, я прекрасно вижу, что она обо мне думает. Ей ведь тоже нелегко: непонятно, на что мы дальше будем жить, и если бы только это, а то еще и как соседи посмотрят, да мало ли всякого… Нет, я не могу быть в претензии, если она меня презирает, она имеет на это полное право, я же и сам знаю, что ничего путного из меня не вышло.

Лавочник чувствует себя ужасно неудобно. Он неуклюже похлопывает агента по плечу.

— Ну-ну, полно, — говорит он, — вы не должны впадать в отчаяние. Увидите, все еще устроится. — Он, конечно, представления не имеет, как это может устроиться, но надо же что-то сказать в утешение.

Агент берет себя в руки и, стараясь сдержать слезы, вытирает глаза рукой.

— Простите меня, — говорит он смущенно, — это все нервы. Я сейчас в страшно подавленном настроении, а иногда так нужно с кем-нибудь поговорить, облегчить сердце. Сам не знаю почему, когда я заходил к вам с образцами товаров, у меня часто возникало ощущение, что вы и я — мы друг друга понимаем, но работа есть работа, мои личные переживания были ни при чем, и мне бы, конечно, в голову не пришло разговаривать с вами вот так, как сегодня, пока между нами существовали деловые отношения. Но теперь-то я могу вам признаться: у меня никогда душа не лежала к торговле; о чем я всегда мечтал, так это быть школьным учителем.

— Школьным учителем, — повторяет лавочник, пытаясь представить себе агента в роли учителя.

— Да, работать в школе, — говорит агент, — я очень люблю детей, мне кажется, из меня бы получился хороший учитель. Но у моих родителей не было возможности дать мне образование, и я пошел по торговой линии. Не скрою, я был чрезвычайно горд, когда меня сделали агентом фирмы, но в действительности эта работа была не по мне. Я страшно волновался перед каждым своим визитом к клиенту, я иногда подолгу стоял на улице, у дверей магазина, набираясь храбрости, чтобы войти. Я недостаточно напорист, не в меру скромен, не в меру застенчив, все это не годится для торгового агента. Он должен уметь брать людей за горло, а я никогда этого не умел и сам первый в этом признаюсь. Так что, если выгоняют именно меня, тут трудно что-нибудь возразить.

Глаза агента вновь наполняются слезами, и лавочник, не зная, что придумать, идет и приносит еще две бутылки пива. А гость даже не замечает, что перед ним опять новая бутылка. С отрешенным видом он прикладывается к ней и продолжает свои взволнованные излияния. Лавочнику несколько раз приходится выходить, чтобы обслужить покупателя, а когда он возвращается, агент все так же сидит и говорит. Он, по-видимому, не слышит и не видит, что лавочник какое-то время отсутствует.

Но вот он словно приходит в чувство: оборвав фразу на середине, он смотрит на часы, и на лице его изображается испуг.

— О господи, я совсем заболтался, — говорит он, — столько времени у вас отнял. Вы уж, пожалуйста, меня извините, сам не знаю, что со мной творится.

— Ну что вы, ничего, — говорит лавочник, — в это время дня покупателей немного.

— Все равно, — говорит агент, — да мне и самому пора двигаться. Мне надо успеть в несколько мест, я же пока еще торговый агент.

Он поднимается, и лавочник провожает его до двери. Агент с чувством пожимает ему руку.

— Еще раз спасибо за доброе сотрудничество, — говорит он, — и за то, что вы меня выслушали.

Лавочник желает ему всяческих успехов и не слишком определенно приглашает заглядывать время от времени, рассказывать, как у него дела, и агент заверяет, что непременно воспользуется приглашением. Наконец он всерьез собирается уходить, но в дверях оборачивается и спрашивает лавочника:

— Заметно по мне, что я плакал?

Лавочник смотрит в покрасневшие глаза со следами невысохших слез — и отрицательно мотает головой.

— Но если у вас есть носовой платок, — говорит он, — то можно чуточку отереть глаза.

Агент безуспешно пытается найти платок, и лавочник вынужден дать ему свой. Он не совсем чистый, но агент искренне благодарен.

— Не понимаю, куда я свой задевал, — бормочет он, — жена положила мне утром чистый, я же прекрасно помню.

— А вы оставьте себе мой, — говорит лавочник, — вдруг он вам еще пригодится.

— Я вам его занесу, — говорит агент, — обязательно занесу, выстиранный и выглаженный. Спасибо, вы так ко мне добры.

Наконец он удаляется. Пока он переходит улицу, лавочник, стоя у стеклянной двери, провожает взглядом его понурую фигуру. Конченый человек, думает он, отчаялся и сложил оружие. А ведь он и сам был близок к отчаянию, он вдруг ясно видит, как близок он был к отчаянию, к капитуляции. Но он же всю жизнь был поборником свободного предпринимательства; всякий сам кузнец своего счастья — вот его девиз. Ну нет, он не хочет кончать свои дни плаксивым недотепой вроде этого агента, он еще повоюет. Не может быть, чтобы все было потеряно, должен найтись какой-то выход, пусть он не сумеет одолеть супермаркет в конкурентной борьбе, но он докажет, что места хватит для них обоих. Он не даст так просто себя задавить, он примет вызов. Пока еще он не знает, что именно он предпримет, но он твердо решил действовать. Нужно подновить свой магазин в соответствии с требованиями времени, в какой-то форме ввести самообслуживание, раз уж людям это по нраву. Самое бы лучшее полностью переоборудовать и модернизировать магазин, но на это нужно много денег, а у лавочника денег нет. Он имеет текущий счет в банке, но его то и дело уведомляют о превышении кредита, и, чтобы уладить дела с банком, он вынужден оттягивать оплату счетов поставщикам, но это возможно лишь до тех пор, пока они на него не насядут. Вот так и идет все последние годы: сегодня немножко в банк, завтра заплатить нетерпеливому поставщику или же внести квартирную плату. Нет, так хозяйничать не годится, это только силы выматывает. Магазин вполне жизнеспособен, говорит себе лавочник. Вызванный новизной интерес к супермаркету постепенно схлынет, и тогда покупатели вернутся. Но, чтобы устоять, необходим капитал, без достаточного капитала торговлей заниматься невозможно. Он завтра же переговорит с банком, на то ведь они и существуют, банки, и уж он сумеет добиться своего, как умел это делать прежде. Он твердо решил не сдаваться без боя.

Вернувшись к себе в комнату, лавочник замечает трубочку с таблетками, прописанными ему врачом, и секунду стоит смотрит на них. Эти таблетки — не выход из положения, думает он, не так ему надо решать свои проблемы. Он берет стеклянную трубочку и хочет швырнуть ее в мусорное ведро, но в последнее мгновение передумывает — это, пожалуй, все-таки слишком — и прячет таблетки в ящик письменного стола, сует подальше, за вороха бумаг, где их потом и не отыщешь. Ну вот, теперь он готов начать новую жизнь.